Воспоминания о Вячеславе Всеволодовиче Строкове его учеников


Михаил Маратович ДИЕВ

Елена Борисовна КЛИМИК

Алла Дмитриевна ПОЛЯКОВА

Игорь Дмитриевич ПОЛЯКОВ

Сергей Васильевич ЮРИН



Николай Николаевич ДРОЗДОВ
(зоолог и биогеограф, телеведущий и путешественник, профессор географического факультета МГУ, доктор биологических наук, Заслуженный журналист, член Академии российского телевидения)

Из устных воспоминаний, 2020 г.

    В Москве я появился в 1951 году, а раньше жил в деревне. Тогда же пошёл в 9-й класс. И первым местом, куда я пришёл в Москве, был Дарвиновский музей. А его Главным Хранителем был Пётр Петрович Смолин – наш замечательный зоолог, поэт и учитель. Он взял меня в созданный им "Клуб юных биологов" юношеской секции ВООПа (Всероссийского общества охраны природы, оно существует и сейчас). Основные занятия у нас велись в Дарвиновском музее, и мы там звались "ВООПовцами".
    ППС, как мы его между собой называли, был уникальным и легендарным человеком! У него не было регалий, учёных степеней, были только знания. Но какие! Он знал всю природу, он мог интересно говорить обо всех природных явлениях. Он воспитал огромную арию юннатов, многие из них стали потом учёными.
    И вот на одно из заседаний Петр Петрович привёл к нам своего большого друга Вячеслава Всеволодовича Строкова. Это были «два сапога пара» – ППС и ВВС, настолько они друг другу подходили! Одинаково влюблённые в своё дело, настоящие Педагоги, всегда готовые отдавать детям все свои знания.

    Наш кружок собирался регулярно, и был он бесплатным (сейчас-то время такое чуднОе, что за всё надо платить, а тогда плата была, конечно, государственной). Каждую субботу и воскресенье мы выезжали в Подмосковье. ППС брал с собой школьников и ехал с ними в лес. Иногда нас сопровождал Вячеслав Всеволодович, ВВС. Когда мы ходили с ним по лесам – он так увлекательно рассказывал о природе, о животных, что все рты раскрывали! Знания его были энциклопедические: он знал все птичьи голоса и учил нас узнавать птиц по их пению, сразу распознавал следы любого животного на снегу и на насте, на земле, на песке. Потрясающий это был человек! И общее ощущение какой-то чудесной теплоты осталось от этих наших занятий...
    А когда мы съездили на экскурсию в Приокско-Террасный заповедник – мы встретили там третьего старика (ну, конечно, это только нам, школьникам, они казались стариками; а на самом деле было им всем троим тогда не так уж много лет, где-то в районе пятидесяти). Так вот, это был учёный Геннадий Николаевич Лихачёв – тоже прекрасный, удивительной красоты душевной человек! Он и стал нашим третьим Учителем.
    Потом раз в месяц мы обязательно ездили нашим кружком в Приокско-Террасный заповедник и гостили у Лихачёва вместе со Смолиным и Строковым (в отличите от этих двоих, он не жил в Москве, поэтому они брали нас к нему на экскурсии).

    Эти три человека составили триумвират – мы их звали между собой ППС, ВВС и ГНЛ, по аббревиатурам. Для нас они были как «Три богатыря» с картины Васнецова. Точнее – три равновеликих Ильи Муромца! Бородатые столпы российской экологии (тогда ещё это слово не было в моде, поэтому лучше сказать – российской природоведческой педагогики).
    У них не было специальной методики преподавания. Всё шло как-то естественно, потому что все были безумно увлечены своим делом, своими исследованиями. Ребята вели себя свободно (но не развязно, конечно), все дружили между собой, и всяких там непослушаний у нас не было. ГНЛ никому не делал замечаний, выговоров, только иногда мог привлечь внимание какого-нибудь мальчика, который вдруг разыграется: «Петенька!» – и этого хватало.
    Вот такие были у нас педагоги – три «великих старца» (а я и теперь считаю их великими)! Вот такой был союз трёх этих «монстров» из старшего поколения – влюбленных в природу, желающих всё рассказать о ней, натуралистов широчайшего профиля и педагогов от Бога!
    Эти люди знали всё, просвещали нас по всем группам животных. И это у всех троих чудесно получалось. Настоящие были энциклопедисты! Не было такого, что вот этот, например, орнитолог, этот герпетолог, а тот ботаник – нет, они всё они знали, они были универсальными биологами и знатоками природы. Строков так рассказывал обо всём, что чувствовалось: он знает в десять раз больше, чем рассказывает!
    Они все трое очень дружили между собой, потому что были схожи духовно.

    У меня на этих занятиях появился хороший друг – Петр Петрович Второв, ППВ. Он был тоже верным учеником этих трёх педагогов, ездил с нами в Приокско-Террасный заповедник и даже начал в нашем кружке свою научную деятельность как орнитолог (позже он стал известным биогеографом). Мы всегда были вместе, и даже потом поступили в один институт, в МГПИ им. В. П. Потёмкина – случилось это после того, как я ушёл из университета, когда проучился там полтора года, и поработал портным какое-то время. В МГУ я сначала учился на биофаке на кафедре зоологии позвоночных (это то, к чему нас в юннатском кружке приучали в первую очередь – птицы, звери и разные амфибии-рептилии). Так вот, в 1956 году мы с Второвым поступили в пединститут на факультет Естествознания. Когда я проучился там два курса, то перешёл снова в МГУ, на этот раз на географический факультет, а уж окончил учёбу на кафедре биогеографии. Вот так и получилось, что проучился я в МГУ целых десять лет – с 1953 по 1963 год. И часто виделся со Строковым в эти годы.
    Когда он и Смолин вдвоём приходили в Дарвиновский музей, его директор Александр Фёдорович Котс был очень рад, он всегда выходил к ним навстречу, хотя был много старше их. Смолин у него был главным хранителем, а Строков – всегда дорогим гостем.
    Котс был прекрасным учёным, профессором и музееведом-организатором. А жена его Надежда Николаевна Ладыгина-Котс, тоже активный сотрудник музея – вообще уникальная женщина. Она написала замечательную книгу "Дитя шимпанзе, дитя человека". Советую почитать! Когда у них родился мальчик, они взяли такого же возраста шимпанзёнка из зоопарка, только что родившегося, и начали воспитывать их вместе и наблюдать за их поведением. Поначалу было совершенно одинаковое развитие, две маленькие зверушки: и ползали на четвереньках, и баловались вместе. Но потом, как только появилась речь – тут сразу обезьяна стала отставать. И вот она описала в книге все эти подробности. Книга сразу прославилась в свете – очень уж была интересной!
    Дарвиновский музей сейчас стал знаменитым, когда уже в наше время переехал в новые дома. Ему дали новые территории на улице Вавилова, и там отгрохали, по-моему, целых три дома с лифтом, один аж в шесть этажей. Уникальный музей, конечно!..

    Так вот, когда я стал студентом и учился на биофаке, мы «обитали» со Строковым в соседних зданиях и виделись часто. И потом, когда я уже учился в Пединституте, а затем снова в Университете, я постоянно встречал Вячеслава Всеволодовича то на «орнитологических субботах» в МГУ, то в ВООПе, то в Педагогическом институте, где он преподавал на кафедре зоологии, то в зоологическом музее того же МГУ на Большой Никитской. Часто он читал лекции в Институте охраны природы в Знаменском. У Строкова не было какой-то одной основной базы, и его можно было встретить повсюду.

    Когда после военных ранений его стало сгибать, и он стал ходить, сильно наклонившись вправо из-за повреждённого позвоночника – у меня сердце обливалось кровью: как же это упустили такого человека! Ведь нужно лечить, выправлять!
    Но при этом он всегда улыбался, всегда готов был отдать душу всем своим ученикам...




Анатолий Фёдорович КОВШАРЬ
(ведущий российский и казахстанский орнитолог, профессор, доктор биологических наук, Президент Союза охраны птиц Казахстана, Президент Мензбировского орнитологического общества, Почетный член Союза охраны птиц России)

Из книги "Птицы. Дороги. Люди" (Алматы, 2014 г.)

    Я всегда испытывал симпатию к Вячеславу Всеволодовичу и, несмотря на большую разницу в возрасте, воспринимал его как старшего друга. Умел он общаться на равных и располагал к себе многими своими качествами и прежде всего – простотой и искренностью в общении. И я с удовольствием сегодня сел, отложил другие дела и записал то, что вспомнилось… И эти два часа оказались приятными, как будто я вернулся в то время…

    Впервые увидел я Вячеслава Всеволодовича в сентябре 1962 г. во Львове, на 3-й Всесоюзной орнитологической конференции. Имея большую седую бороду, он выглядел гораздо старше своих лет, хотя было ему в то время всего 53 года. В изданном в те годы справочнике «Зоологи Советского Союза» (1961) его должность значилась как «Ученый секретарь Президиума Центрального Совета общества содействия охране природы и озеленению населенных пунктов (Москва К-12, проезд Владимирова 6)», а специальностью была указана «энтомология (биологический метод борьбы с вредителями с.-х.)», хотя все мы знали его как орнитолога, изучающего преимущественно птиц антропогенного, чаще – урбанизированного ландшафта, а попросту говоря – городов.
    Для нас, молодых тогда орнитологов, В.В. был человеком из старшего поколения, одним из когорты орнитологов-москвичей, возглавляемых проф. Г.П. Дементьевым. Так они и держались – в своем кругу одновозрастных и близких по рангу орнитологов. А нас, молодых (куда относился и аспирант Г.П. Дементьева – В.Д. Ильичев, впоследствии будущий «глава советской орнитологии»), поселили отдельно, в общежитии Львовского университета. Так что познакомиться, без особого на то повода, возможности не было.
    Повод нашелся во время экскурсии по Карпатам после окончания официальной части конференции. И повод сверхоригинальный. В приграничном городе Мукачево меня и двух Наталий Михайловных (Литвиненко из Дальнего Востока и Кулюкину из Астраханского заповедника) задержала бдительная мукачевская милиция за фотографирование, хотя и снимал я не фортификационные укрепления в пограничной зоне (об этом мы были строго-настрого предупреждены), а старика-гуцула в национальной одежде, подкачивавшего насосом колесо своего велосипеда – по тем временам основного транспорта городов.
    Из-за этого события все 3 автобуса конференции были задержаны на два часа (а ведь в них, кроме наших сограждан, были и иностранцы, причем из капиталистических стран). Ничего удивительного, что в отделение милиции, где нас допрашивали, направилась делегация из двух полковников КГБ, сопровождавших автобусы, и представительного благообразного «старичка»-орнитолога – В.В. Строкова. Вячеслав Всеволодович начал наше освобождение со слов, обращенных к полковнику милиции: «Отпустите их, товарищ полковник. Что с них взять – молодежь, дураки», чем вызвал яростный гнев моих спутниц. Тем не менее, нас отпустили, и весь обратный путь до Львова все мы веселились и пели песни типа «Замучен тяжелой неволей».
    Об этом можно было бы не вспоминать, если бы спустя три года, на очередной 4-й Всесоюзной орнитологической конференции в Алма-Ате, нас не поселили в один номер с Вячеславом Всеволодовичем. Он сразу же начал знакомиться и представился, а я, по своей молодости, не удержался и ответил: «Да ведь мы уже знакомы с Вами, Вячеслав Всеволодович». На его недоуменный взгляд я добавил: «Помните три года назад, Мукачево, отделение милиции». Он тут же преобразился: «Так это были Вы?!».
    И с тех пор мы, не побоюсь этого слова, подружились. Он вел себя с нами (а со мной был еще Виталий Вырыпаев из заповедника Аксу-Джабаглы, где я тогда работал) как с равными по возрасту – много рассказывал, веселил нас, шутил. Все дни, прожитые с ним в этом гостиничном номере, промелькнули, как одна минута. И закончились очередным приключением.
    Хлебосольная Алма-Ата на той конференции превзошла саму себя. Банкет после экскурсии на озеро Иссык, состоявшийся в ресторане гостиницы «Алма-Ата», в которой мы жили, удался на славу. И спустя десятилетия Владимир Евгеньевич Флинт любил вспоминать, как Вячеслав Всеволодович произносил свой тост. Будучи уже в изрядном подпитии, он с трудом поднялся, а в конце речи покачнулся и, чтобы удержать равновесие, схватился за край стола. Однако захватил только скатерть, и как в голливудских фильмах, завалился, увлекая за собой и скатерть и все, что на ней было…
    Я этой картины не видел, потому что успел покинуть общество гораздо раньше – еще на озере Иссык, где я опоздал к автобусу и заночевал в одном из туристских приютов (утром выяснилось, что я был не один – друг мой Ардалион заночевал по соседству в стогу сена). Когда я зашел в номер, то застал Вячеслава Всеволодовича мрачнее тучи. Он охал, стонал и проявлял все признаки глубочайшего похмелья. И при этом повторял мне: «Ну как же ты меня подвел!..».
    Оказалось, что утром, проснувшись в тяжелом состоянии и заметив, что моя постель так и не разобрана, он подошел к кровати Виталия, сорвал со спящего одеяло и закричал: «А ты чего до сих пор дрыхнешь, мать твою…». И каков же был его ужас, когда он увидел, что на него смотрит перепуганное лысое лицо немолодого незнакомого человека, визгливо воскликнувшего: «Что Вам от меня надо?!». Как жаловался мне В.В., хмель как рукой сняло. Уже немного придя в себя, со свойственным ему юмором В.В. говорил: «А ты представляешь, каково было его пробуждение, когда он увидел над собой свирепое бородатое лицо, дышащее перегаром». И добавил: «Уж я извинялся-извинялся, но он молчит и только пыхтит. Может, ты с ним поговоришь?».
    Моя же вина заключалась в том, что я не предупредил В.В., что Виталий ночью, после банкета, уезжает в Сибирь, к жене. Но мне казалось, что разговор об этом был…
    После этого мы стали регулярно переписываться с В.В. и не только по делам орнитологическим. Он был страстным коллекционером, причем собирал почтовые конверты. И в Алма-Ату он привез целую пачку этих конвертов – для обмена. Когда зашедший к нам в номер мой друг Игорь Кривицкий в присущей ему вольной манере выразил свое удивление: «А что, есть и такие психи?», Вячеслав Всеволодович, как бы обрадовавшись, ответил: «Да, я вот именно такой псих!»
    Не одну пачку старых конвертов отправил я почтой в Москву, ведя оживленный почтовый диалог с двумя орнитологами Вячеславами: Вячеславу Федоровичу Ларионову посылал соленые шкурки птиц для эталонной коллекции птиц (которая хранится на Географическом факультете МГУ), а Вячеславу Всеволодовичу Строкову – конверты для его личной коллекции. Были и письма орнитологического содержания, и обязательные поздравления с праздниками. Я даже научился разбирать нечитаемый почерк В.В. (некоторые сканированные копии его писем прилагаю). И когда в 1967 году я послал ему мою первую монографию «Птицы Таласского Алатау» с просьбой дать мне отзыв, он немедленно прислал отзыв… на докторскую диссертацию! Когда же я написал ему, что я защищаю кандидатскую, он мне ответил: «Милый мой, я и не знал, что Вы засиделись в девках». Но отзыв менять не стал.
    Были еще незабываемые встречи в Ашхабаде в 1969 году, на 5-й орнитологической конференции, где на банкете в приграничном городе Фирюза Вячеслав Всеволодович не только познакомил меня со своей аспиранткой, но и поручил охранять ее от одного из назойливых поклонников, говоря, что он в ответе за нее перед ее родителями…
    Я намеренно не пишу ничего о научных трудах Вячеслава Всеволодовича, который был крупнейшим в нашей стране специалистам по орнитофауне городов – все это можно почерпнуть из самих его трудов и рецензий на них, а также из всякого рода юбилейных изданий. Думаю, что потомкам Вячеслава Всеволодовича не менее интересно знать, каким же был их дед в жизни. А был он очень общительным и обаятельным человеком, со всеми человеческими слабостями и достоинствами. И сейчас, много лет спустя, мне приятно о нем вспоминать с улыбкой. Сожаление вызывает только то, что встречались мы не так часто, как бы мне хотелось…




Александр Дмитриевич НУМЕРОВ
(ведущий российский орнитолог, профессор, доктор биологических наук, преподаватель Воронежского государственного университета, главный российский специалист по гнездовому паразитизму)

Из устных воспоминаний, 2011 г.

          Мне посчастливилось пообщаться с Вячеславом Всеволодовичем, когда я был ещё молодым исследователем, делающим первые шаги в зоологической науке.
          Первое наше знакомство состоялось в 1970 году на орнитологической конференции в Москве. Я был тогда начинающим зоологом и подошёл к нему спросить: что ему известно о кукушках? – потому что интересовался я в то время именно кукушками. Он стал подробно рассказывать мне о своих наблюдениях за этими необычными птицами, о работах других орнитологов по этой теме.

          Больше всего меня удивило то, что он так серьезно отнёсся ко мне, тогда совсем ещё пацану. Он ведь был маститым учёным с именем и знаниями, а я – простым студентом университета. Потому мне настолько ярко и запомнилось та встреча. Вот так уважительно вела себя старая интеллигенция того времени по отношению к молодым ребятам, начинающим учёным.

          Он попросил мой адрес и обещал прислать список необходимой литературы, что вскоре и сделал. В письмо его были вложены два-три десятка картонных библиографических карточек, написанных им от руки. Поскольку с плотной бумагой были трудности, он взял уже использованные, ненужные карточки и на чистой стороне их написал сведения обо всех известных на то время работах, посвящённых кукушкам. Эта подборка мне, конечно, очень помогла. Потом я искал и читал эти книги, что и дало толчок моему дальнейшему научному развитию.

          Кроме этого, он прислал мне несколько своих книжек о привлечении птиц, с дарственными надписям.
          Потом мы ещё несколько раз встречались на конференциях и совещаниях, где я спрашивал его: есть что-нибудь новое на нашу тему? И он сообщал...




Михаил Маратович ДИЕВ
(автор и ведущий ряда передач на Радио России, журналист, телеведущий, член Союза писателей и Союза журналистов Москвы, Русского географического общества и Московского общества испытателей природы, автор множества сборников стихов, а также книг о растениях)

Из книги «Натуральные истории» (М., 2010 г.)

    Рыбаки, охотники... Что это? Профессии? Увлечения? Психотипы? То, что «психо» - точно! Я вот не охотник, хотя немало километров прошёл по лесам и степям с ружьём за плечами, стреляю метко, но - увы, не могу стрелять в живое...
    Впрочем, не осуждаю людей, которые могут. Не для забавы, а по необходимости. Считаю, что такие охотники являются носителями древних генов, не подпорченных либеральными мутациями. Первопроходцы-добыватели. Я горд, что был знаком с одним из таких первопроходцев - с Вячеславом Всеволодовичем Строковым. Рад, что он успел мне рассказать многие свои байки.
    Итак.
    Строков Вячеслав Всеволодович. Сын сосланного дворянина, служившего в Восточной Сибири начальником станции.
    Мальчик подружился с эвенками и месяцами кочевал с ними по тайге, оставляя родителям записку «я - в тайге». Эвенки уважали его и даже дали кличку «Лось» за огромный рост и выносливость. Бил белку из лука, стрелами с деревянными набалдашниками, и стрелял лис из кремневого ружья на подставке.
    В конце двадцатых годов приехал в Ленинград поступать в Лесотехническую Академию. В этнографическом музее института увидел лук и стрелы с набалдашниками, достал из витрины, прицелился и... стрела пробила дверь и разбила несколько изразцов печки. Ибо этот музейный лук, увы, слишком высох и стал очень тугим. А Вячеслав Всеволодович не рассчитал своей богатырской силы.
    В академию из-за этого случая не поступил...

    В тридцатых годах был охотоведом, устраивающим охоты для членов Ленинградской партийной верхушки. Много чего рассказывал об этом...
    Но главная его байка об этом времени была такая:
    «Ночь. Полнолуние. Иду лесом. До деревни двадцать километров. Слышу: кто-то идёт за мной. Остановлюсь - останавливается. Начинаю идти - идёт. Ну, нет такого зверя, который бы так себя вёл! Мурашки по коже. Волосы на голове шевелиться начали. Выхожу на поляну, проходя её, незаметно сую в ствол ружья патрон с картечью. У опушки резко оборачиваюсь. Вижу, на поляну выходит нечто огромное и рогатое... Монстр!
    Стреляю.
    До сих пор не знаю, чью корову убил!
    Корова-то в лесу чует человека и - за ним начинает идти. Дикие звери так себя не ведут...»

    Вячеслав Всеволодович, кстати, одно время считался ботаником. Пивные пробки с прокладками из пробкового дуба видели? Его идея. И его не состоявшая диссертация. Как он рассказывал: написал диссертацию, уехал в командировку, отдал на хранение рукопись приятелю, приехал - оба-на! Приятель-то по его теме уже защитился!
    Ботаники, зоологи, охотники, рыбаки...
    Они остаются в памяти людей не столько своими открытиями, сколько своими байками. Научную статью прочитают только специалисты, а байку прочитают и запомнят многие!


Из устных рассказов, 2010 г.

    Вячеслав Всеволодович мне кое-что рассказывал о своём детстве и юности. Я даже что-то использовал в своих передачах на радио. Теперь понимаю, что он выбрал меня в слушатели потому, что я, как и его внук, Михаил и одного с ним возраста, тоже 1964 года рождения.
    В 70-х годах мы жили в Борисовском лесничестве под Можайском. Он тогда руководил юннатским кружком. И хотя я был мальчиком, мы с ним бесконечно беседовали в этом Борисове, в избе лесника (это бывшая княжеская усадьба, там церковь стояла, она потом разрушена была). Он мне много из своей жизни рассказывал.
    Был я с ним и в экспедициях лесных. Помню, мы там филина услышали. Сидим как-то вечером, беседуем, и вдруг из леса: «У-о-у!..» – и затем как будто хохот дьявольский.
    Вячеслав Всеволодович и говорит мне:
    – Миша, а ведь это филин!
    Повезло нам, филин уже и тогда был редкостью в наших лесах.

    Когда Вячеслав Всеволодович возглавлял охотничье хозяйство, в обязанности его входила и организация охоты для высшего эшелона власти Ленинграда. Руководители города – те, что сидели в Смольном после Кирова, то есть уже при Жданове – выезжали изредка с ним на охоту.
    Однажды зимой (году в 1940-м это было) пришло ему сообщение с Карельского перешейка, что егерь обнаружил медвежью берлогу. И поехали они этого медведя бить. Поехали все: и начальники, и их дети. На каждого начальника – по одному парню подопечному. Это была инициатива самого Вячеслава Всеволодовича, насчёт детей. Когда он пришёл туда работать, среди охотников были только чиновники. А он настоял на том, чтобы в деле участвовали и их взрослые дети, лет по восемнадцать-двадцать. Он хотел, чтобы всё было демократично! Считал, что нельзя делать охоту элитной. Молодые люди эти работали в основном на Кировском заводе, у него были с ними хорошие отношения – вот он и взял с их собой.
    Прибыли на место до рассвета. Собрал он всех спозаранку и, как заведующий, предупредил: «Охота – это вам не шутки! Здесь руковожу только я. Подчинение беспрекословное! Всё беру на себя. Итак, главные мои условия: не шуметь, не курить и не пить!»
    Ну, чиновники посмеивались: мол, слушаемся, товарищ начальник! – однако приказания его выполняли. Он всё же внушительно выглядел тогда, в тридцать лет - может быть, за счёт бороды или голоса, не знаю.
    И вот охота пошла. Людей расставили на малый загон. Медведя подняли, выжили из берлоги, стали загонять. Получилось так, что он пошёл прямо на егеря. И тот, когда увидел эту громаду лохматую, на него надвигающуюся, просто осел в снег. Медведь оказался слишком большим, фантастически огромным! Такого в тех краях никогда не видели. Даже егерь перепугался. Но медведь как-то миновал его и направился на линию стрелков. Они затаились, приготовились стрелять. Всё шло по плану пока.
    Но вдруг медведь принюхался и встал. Встал, постоял так какое-то время – и неожиданно рванул в сторону. Скрылся где-то в пустом пространстве, где людей не было. Исчез из виду.
    Вячеслав Всеволодович, рассерженный, подошёл к стрелкам быстрым шагом, собрал их и начал «разбор полётов». Спросил с ходу: «Почему зверь на вас не вышел? Вы пили? Курили?» – да нет, говорят, всё нормально. И тут он присмотрелся – а из сугроба что-то виднеется. Он нагнулся, копнул – а там «чекушечка» пустая из-под водки, окурок-«бычок» и пустая консервная банка. Всё ясно! Они там, видимо, просто сговорились. И стрелок тот сказал этому пацану, похоже, что-нибудь такое: «Сейчас медведь пойдёт – не боишься? Давай-ка, братец, обмоем для храбрости!»
    Ну, начальники просто посмотрели косо на этого виновного, а свои, вот эти рабочие пареньки, всё-таки морду ему набили.
    В общем, медведь ушёл. Его стали преследовать.
    Преследовали долго. Несколько раз его удавалось обрезать в круг. Стреляли в него, ранили. Но медведь шёл и шёл, как будто заговоренный! И всё не падал.
    Даже как-то жутко всем стало...
    Наконец где-то в лесу он сам свалился. Точно не помню, как всё случилось, давно он мне это рассказывал. И вытащили медведя на какую-то станцию – то ли в Карелии, то ли ещё где-то – словом, достаточно далеко это было.
    Погрузили тушу в пустой вагон. Вячеслав Всеволодович должен был сопровождать его в одиночестве. А мороз был за тридцать! И вагон тащился еле-еле, больше суток. Может быть оттого, что заносы были…
    И вот говорил он мне, что не замёрз в пути и не погиб потому только, что медведь был огромный. Туша остывала медленно. И ехал он буквально в обнимку с медведем. Хоть и поморозился он здорово тогда, но только так, с помощью медведя, ему и удалось выжить.

    По приезде в город медведя сгрузили с платформы и повезли дальше – сдавать тушу. А там, как он мне рассказывал, стояли в ряд извозчики. Почему-то у меня картинка перед глазами сохранилась, что это было у Гостиного Двора. Но может быть – это из-за того, что он употребил слово «ряды». Возможно, это было на Финляндском вокзале.
    Лошади почуяли медведя и рванули в разные стороны. Была страшная свалка!..
    Несколько лошадей сломало ноги. И он платил за всё это!
    После этого случая он перестал быть охотоведом при Смольном.

    А когда на его материалах по пробковому дубу защитил диссертацию другой человек, Вячеслав Всеволодович повернул в сторону зоологии.
    – Вот так я и стал орнитологом! – говорил он мне потом.




Юрий Евгеньевич КОМАРОВ
(председатель Северо-Осетинского отделения Союза охраны птиц России, заместитель директора заповедника «Алания», преподаватель Северо-Осетинского государственного университета)

Статья «К 100-летию со дня рождения орнитолога В.В.Строкова» в журнале «Стрепет» (2009, № 7, вып. 1 — 2)


    Седой, с небольшой бородкой, сильно сгорбленный человек вёл занятия со студентами Тамбовского педагогического института (ТГПИ), прохаживаясь от стола к двери и обратно своеобразной походкой, не торопясь. Группа внимательно слушала пожилого учёного-орнитолога. Такую картину всегда можно было видеть на лекциях кандидата биологических наук, доцента Вячеслава Всеволодовича Строкова. В конце 60-х годов XX столетия он преподавал зоологию на биофаке ТГПИ. Любили его студенты не только за обширные знания зоологии, но и за весёлый, жизнерадостный характер. Хотя жизнь обошлась с ним сурово.

    Вячеслав Всеволодович до начала Отечественной войны 1941-45 годов учился в Ленинградской Лесной Академии, мечтая стать лесным орнитологом. Из Ленинграда он ушёл на войну офицером-артиллеристом. Защищал Невскую Дубровку, плацдарм - одно из самых страшных мест в обороне города на Неве. Здесь он и был покалечен разрывом снаряда. И уже был похоронен в братской могиле, да спасибо одному из солдат, заметившему признаки жизни в искалеченном теле. Боевые заслуги В.В. Строкова отмечены рядом правительственных наград. После тяжёлого ранения потянулись годы лечения, госпитали, операции, санатории. Так В.В. Строков оказался на Черноморском побережье Кавказа. А так как он был настоящим учёным, то сидеть без дела было не в его правилах. В результате появился ряд публикаций по фауне и зимовкам птиц Причерноморья, до сих пор цитируемых орнитологами Западного Кавказа.

    Ещё в студенческие годы у него открылась склонность к популяризации биологических знаний. «Дядя Лось» - так подписывал он свои корреспонденции о животных в ленинградских газетах. Сражаясь на фронте, Вячеслав Всеволодович много пережил и глубоко прочувствовал любовь к родной земле. Именно поэтому он посвятил свою жизнь воспитанию у людей любви ко всему живому. В.В. Строков по справедливости считается одним из наиболее крупных орнитологов середины XX столетия, разработавший ряд положений о птицах культурного ландшафта. Он является также одним из основателей метода привлечения птиц в полезащитные лесополосы. В.В. Строков прожил долгую жизнь, и она была не простой и не всегда благоприятной. Жизненные обстоятельства заставляли его менять места работы, местожительство, но никогда он не изменял главному делу своей жизни - птицам и орнитологии.

    За долгие годы плодотворного труда Вячеслав Всеволодович совершил много добрых и полезных дел. С отеческой заботой и душевной щедростью передавал он свои обширные знания не одному поколению юных натуралистов через средства массовой информации (журнал «Юный натуралист» более 20 лет печатал его ответы на вопросы и просьбы читателей). Для многих любителей природы книги В.В. Строкова стали настоящими путеводителями. Особенно широкую популярность получили книги «Пернатые друзья лесов», «Птицы и звери наших лесов», «Леса и их обитатели».
    В.В. Строков был частым гостем в школах, библиотеках, Дворцах пионеров. И где бы ни выступал Вячеслав Всеволодович - на страницах книг, журналов, в студенческой аудитории или в зале перед школьниками, всюду звучал его страстный призыв к молодёжи - беречь природу, с добротой относиться ко всему живому. За большую работу по пропаганде идей охраны природы и воспитание подрастающего поколения В.В. Строкову было присвоено звание почётного члена ВООП.

    Как учёный В.В. Строков внёс значительный вклад в региональную орнитологию (Кавказ, Центр и Северо-Запад России), в частную экологию, зоогеографию, орнитологию культурных ландшафтов, теорию и практику привлечения птиц и в орнитологическую педагогику. Им было опубликовано около сотни научных работ, включая научно-популярные книги.

    Я познакомился с этим человеком зимой 1967 г., когда, будучи школьником одной из тамбовских школ, пришёл на кафедру зоологии позвоночных животных пединститута с целью добыть кольца мелких серий для кольцевания воробьиных птиц. В то время (а это был 9 класс) я только приобщался к зоологии и меня очень интересовали миграции птиц и всё, что было связано с их отловом и мечением.
    В институте только что закончилась лекционная пара. За столом в аудитории я увидел пожилого человека в чёрном пиджаке, плотно сидящем на его широкой фигуре. Поздоровавшись с ним, я спросил, где можно найти главного орнитолога биологического факультета, на что человек, а это и был Вячеслав Всеволодович, серьёзно посмотрев на меня, ответил, что главного не знает, но орнитология находится в его ведении. Рассказав о своих проблемах, я попросил помочь мне, если на кафедре есть искомое.
    Вячеслав Всеволодович подробно расспрашивал меня о том, как я кольцую птиц, как их ловлю, кольцую ли гнездовых птенцов и т.д., а в конце нашей беседы предложил мне придти на очередное заседание студенческого зоологического кружка. Так я попал на кафедру и через некоторое время стал считаться своим, начиная от преподавателей и кончая лаборантами, многие из которых были уверены, что я - переведшийся откуда-то студент, и это вызывало массу смеха, когда их убеждали в обратном.
    Только один раз возник вопрос о моём членстве в студенческом зоологическом кружке, когда об этом узнал заведующий кафедрой зоологии профессор А.С. Будниченко, занимавшийся в своё время в стенном Предкавказье изучением птиц полезащитных лесополос. Он вызвал меня к себе, мы поговорили об орнитологии, и я остался, а летом профессор предложил В.В. Строкову взять меня на полевую практику студентов. В последующем А.С. Будниченко поддержал меня при поступлении в ТГПИ, написав прекрасную характеристику в приёмную комиссию от имени кафедры зоологии.

    Вячеслав Всеволодович вёл зоологический кружок обстоятельно и подходил к этому серьёзно. Чего только не узнавали слушатели на этих занятиях. Большое внимание Вячеслав Всеволодович уделял работе студентов с коллекциями, говоря при этом, что не все станут профессиональными орнитологами, но профессионалами в педагогическом труде станут все, особенно в сельских школах. Ведь нехватка наглядного оборудования заставит что-то придумывать, и хорошо, если будущий учитель биологии будет уметь делать хотя бы тушки птиц. Поэтому студенты на занятиях в кружке обучались всему циклу: от добычи птицы или зверя и изготовления из них тушки или чучела до их грамотного хранения. Сейчас, спустя годы, трудно выразить словами мою глубокую благодарность В.В. Строкову за эти занятия.
    Что касается меня, то я вообще был на вершине счастья, особенно когда мне поручили разработку тему «Птицы Пригородного лесничества окрестностей г. Тамбова», которая в последующем переросла в дипломную работу (но это станет ещё не скоро!). Руководителем работы был Вячеслав Всеволодович. Он научил меня методикам полевых исследований, умению распознавать птиц по голосам и многому другому. Ему я обязан своими первыми научными открытиями в орнитологии. Он научил меня читать научную литературу (и не только её, ибо постоянно напоминал, что орнитолог должен быть образованным человеком) и выбирать из прочитанного нужное для работы. Как полевик, я тоже состоялся благодаря В.В. Строкову, который учил нас правильно вести себя в природе, хотя сам он по состоянию здоровья уже не выходил в поле, занимаясь городскими птицами, или как бы сейчас сказали - авифауной урбанизированного ландшафта.

    Летом 1967 г. Вячеслав Всеволодович взял меня на полевую студенческую практику, на расположенное в Пригородном лесничестве под Тамбовом «Чистое» озеро. Здесь я не только прошёл хорошую практику по определению птиц в природе, но и участвовал в работе студентов по изучению гнездовой жизни ряда видов птиц сосновых боров (пришлось «посидеть» у гнёзд, ознакомиться с методами и, как говорили студенты, отдать 1 -2 литра крови прожорливым тамбовским комарам). Все свои знания и умения Вячеслав Всеволодович старался передать своим студентам. Сколько рассказов о работе орнитолога мы услышали, сидя у костра, который каждый вечер разводили на базе. Никогда не забуду, как мы выясняли - кто же встаёт из птиц раньше всех! Это задание раздавалось группам из 3-4 студентов. Им надо было проследить в разных биотопах, в какое время и какие птицы начинают петь, и когда просыпается самый последний вид. Я вместе со студентами вставал ещё в темноте и, отбиваясь от комаров, спешил на точку, чтобы не дай бог не пропустить начало пения. Каждая студенческая группа старалась заполучить меня в свои ряды, поскольку голоса птиц нашей округи я знал чётко. Ради этого мне за едой подкладывались лучшие куски, и молоко я пил, естественно, только со спелой земляникой. Вячеслав Всеволодович часто обходил группы ночью и, увидев в группе меня, ухмылялся, говоря - здесь я спокоен.

    К моему большому сожалению В.В. Строков уехал в Москву за год до моего поступления в Тамбовский пединститут, но и тогда мы не прерывали связей. Вячеслав Всеволодович постоянно писал мне, интересовался, как идёт моя учёба, что я читаю и чем занимаюсь в свободное время и т.п. Когда я поступил на биофак ТГПИ, он прислал поздравительное письмо, в котором писал, что «...вот ты и сделал первый шаг к своей будущей профессии...».
    Несколько раз приезжая в Тамбов, он звонил, и мы встречались то в гостинице, то на квартирах его бывших учеников. На этих встречах я получал очередные книги В.В. Строкова с дарственными подписями, из которых узнал, что Вячеслав Всеволодович относится ко мне как к своему ученику.

    После окончания Вуза, по рекомендации В.В. Строкова, я попал на работу в Северо-Осетинский заповедник, где и работаю уже более 30 лет. Вячеслав Всеволодович был уже на пенсии, часто болел (давали знать фронтовые раны и увечье), но продолжал следить за моими успехами. Письменно мы общались регулярно, вплоть до его смерти.
    Умер Вячеслав Всеволодович Строков в Москве, в начале 80-х годов XX века, оставив после себя свои многочисленные работы и учеников, к которым и я смею себя причислить. Научная порядочность, трудолюбие, желание сделать что-то нужное людям было присуще этому большому человеку. И все эти черты он старался развить в своих учениках. Поэтому все мы с уважением вспоминаем нашего УЧИТЕЛЯ, НАСТОЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА, УЧЁНОГО и БОЙЦА.




Виктор Анатольевич ЗУБАКИН
(российский орнитолог, экс-президент Союза охраны птиц России, автор Красной книги Российской Федерации, старший научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции РАН, Почётный работник охраны природы России)

Очерк в сборнике «Московские орнитологи» (М.,1999, с. 458-470)


    Я познакомился с Вячеславом Всеволодовичем Строковым в 1974 году, когда собирал материал по истории оз. Киёво, широко известного своей уникальной колонией озерных чаек. Однако заочное мое знакомство с этим человеком произошло лет на четырнадцать раньше. Его книга «Пернатые друзья лесов», вышедшая в 1960 г., в школьные годы была одной из моих настольных книг, по которым я постигал азы орнитологии. Использовал я ее и как определитель птиц (с настоящими полевыми определителями дело тогда обстояло очень плохо), и как справочник по изготовлению и развеске искусственных гнездовий, и просто как увлекательную книгу для чтения. Книжка эта от долгого употребления истрепалась, рассыпалась на листочки, а потом и вовсе пропала при многочисленных переездах.
    В 1976 г. Вячеслав Всеволодович подарил мне экземпляр второго издания «Пернатых друзей леса», вышедшего в 1975 г., и теперь эта книга с дарственной надписью постоянно «прописана» в моей библиотеке.

    В.В. Строков написал еще две книги: «Звери и птицы наших лесов» (эта небольшая книжка, впервые опубликованная в 1961 г., выдержала несколько изданий) и «Леса и их обитатели» (в соавторстве с Ю.Д. Дмитриевым, 1966). В названии всех трех книг есть слово «лес». И это слово, пожалуй, в наибольшей степени характеризует В.В. Строкова-естествоиспытателя. Хотя Вячеслав Всеволодович справедливо считался орнитологом-профессионалом и пользовался заслуженным авторитетом у коллег, орнитологом в строгом смысле этого слова он, наверное, все-таки не был. Был он прекрасным полевиком-натуралистом, страстно любил лес со всеми его обитателями, как четвероногими, так и пернатыми (разве что пернатых любил чуть больше). Среди его научных статей, помимо орнитологических, есть работы по лесоведению, энтомологии, охране природы. Ведь и начинал В.В. Строков свою научную деятельность как лесовод. И кандидатскую диссертацию защитил не по орнитологии, а по лесоведению. Что касается орнитологии, то тут В.В. Строкова больше всего интересовали вопросы охраны и привлечения птиц, использования их для борьбы с вредителями леса. Этой проблеме посвящено большинство его научных работ, методические разработки и многочисленные научно-популярные статьи, заметки и брошюры.

    Вячеслав Всеволодович был одним из пионеров биологического метода борьбы с вредителями лесного хозяйства в нашей стране. В эпоху директивной химизации народного хозяйства и повального увлечения ядохимикатами он аргументированно доказывал преимущества использования против вредителей леса их естественных врагов — птиц, причем доказывал не только с экологических позиций (к чему в те годы, да и позже прислушивались мало), но и приводил специальные расчеты, показывая экономическую выгодность развески искусственных гнездовий для птиц по сравнению с применением ядохимикатов. Он разработал упрощенную конструкцию гнездовий и упрощенный способ их развески, в результате чего биологический метод борьбы с вредителями леса оказался почти вдвое дешевле химического. Интересовали В.В. Строкова также вопросы заселения птицами полезащитных лесополос и способы привлечения туда птиц на гнездовье. В последний период жизни все больше его привлекали птицы антропогенных ландшафтов, которым он посвятил несколько статей и заметок.
    Характернейшей особенностью В.В. Строкова-орнитолога было активное стремление донести свои знания натуралиста до как можно более широкого круга читателей, особенно молодежи. Им опубликовано около 150 работ, из которых не менее половины составляют научно-популярные статьи и заметки. Три его книги также написаны в жанре научно-популярной литературы. Начав в 1957 г. сотрудничать в журнале «Юный натуралист», он был связан с этим журналом до конца своих дней, публикуя многочисленные заметки и отвечая на множество разнообразных вопросов юных любителей природы. Последнюю свою заметку в «Юном натуралисте» увидеть ему было уже не суждено: июльский номер за 1984 г. вышел из печати после смерти Вячеслава Всеволодовича.

    Жизненный путь В.В. Строкова был долог и нелегок. Он родился 29 октября 1909 г. в г. Астрахань, в семье учителя русского языка и литературы. В 1915 г. семья переехала в Сибирь. Здесь, в сибирских лесах, прошло его детство, здесь он навсегда полюбил лес, много времени проводил в тайге, выслеживая зверей и птиц. Вячеслав Всеволодович рассказывал, что дома у них жила молодая ручная рысь, которая очень любила его и двух его сестер и вела себя, как домашняя кошка. Окончив семилетнюю школу в Канске-Енисейском, он работал киоскером «Союзпечати», счетоводом, воспитателем при школе, ходил с упряжкой собак на Севере. В 1932 г. В.В. Строков приехал в Ленинград, чтобы поступить в Лесотехническую академию им. С.М. Кирова. С первого раза успешно сдать экзамены не удалось. Строков устроился работать на завод, а вечерами учился на рабфаке. В 1934 г. он наконец поступает в Ленинградскую лесотехническую академию, которую успешно заканчивает в 1940 г.

    Годы учебы в академии были очень плодотворными. С учителями Вячеславу Всеволодовичу замечательно повезло. Достаточно упомянуть, что в Лесотехнической академии преподавал В.Н. Сукачев, а кафедрой биологии зверей и птиц заведовал профессор Г.Г. Доппельмайр. Помимо интенсивной учебы, Строков занимается научной работой. В 1939 г. в сборнике научно-исследовательских работ студентов лесотехнических вузов вышли две его первые статьи, одна из которых посвящена орнитофауне парка Лесотехнической академии. В.В. Строков организует охотничий кружок при кабинете охотоведения. Одновременно с этим он — староста литературного кружка и студкор многотиражки академии «Лесная правда», где публикует заметки под псевдонимом «Дядя Лось». А кроме этого в 1938—1940 гг. еще и заведует учебно-опытным хозяйством Лесотехнической академии. Словом, дел у студента Строкова было невпроворот. Выручало сибирское здоровье, уверенность в себе и умение рационально организовать работу. Ему прочили большое будущее, но началась война и о биологии пришлось надолго забыть.

    Все четыре года Великой Отечественной войны провел офицер В.В. Строков на Ленинградском фронте, командуя артиллерийским взводом, а в конце войны — батареей. Был трижды ранен, один раз тяжело контужен и чуть было не похоронен заживо. Вячеслав Всеволодович рассказывал, что спас его друг-однополчанин: не поверил в его смерть, не дал хоронить и потребовал врача. Врач осмотрел и сказал: «Жив!» Госпиталь, снова бои, опять госпиталь, опять бой... В 1943 г. В.В. Строков награжден орденом Красной Звезды, в 1944 г. — орденом Отечественной войны II степени, медалями. Но самой главной своей наградой Вячеслав Всеволодович считал нагрудный знак «Ветерану Невской Дубровки». Здесь, на Невском плацдарме, — одном из самых ответственных участков обороны Ленинграда — он участвовал в кровопролитнейших сражениях в сентябре-ноябре 1941 г. Окончил войну В.В. Строков в чине капитана.

    Начались годы мирной жизни. Можно было опять вернуться к прерванному войной любимому делу. В 1945 г. В.В. Строков переезжает в Сочи, где до 1947 г. работает заведующим отделом Сочинского дендрария. Затем следует переезд в Москву. С декабря 1947 по декабрь 1951 г. В.В. Строков работает начальником Отдела защиты леса от вредных насекомых и болезней Министерства лесного хозяйства РСФСР. Именно здесь начинает он борьбу за активное и повсеместное внедрение биологических методов борьбы с вредителями леса и становится, наряду с К.Н. Благосклоновым, одним из специалистов по привлечению насекомоядных птиц с помощью искусственных гнездовий. Однако министерская работа мало привлекает В.В. Строкова. Он использует малейшую возможность вырваться из кабинета в лес, на природу. В конце 1951 г. Вячеслав Всеволодович переходит во ВНИИ лесного хозяйства, где работает до 1956 г. сначала младшим, а затем старшим научным сотрудником. Здесь 18 мая 1953 г. он успешно защищает диссертацию и становится кандидатом биологических наук. Во время работы во ВНИИЛХ и в последующие годы В.В. Строков публикует многочисленные статьи, заметки и брошюры, посвященные влиянию насекомоядных птиц на очаги размножения вредителей и использованию пернатых для защиты леса. В 1956 г. он становится ученым секретарем Центрального совета Всероссийского общества охраны природы и работает в этой должности до 1960 г.

    В 1955–1960 гг. В. В. Строков обследует водоемы ближнего Подмосковья. Цель — поиск и изучение мест гнездования озерных чаек и других колониальных птиц в Московской области. Происходит первое знакомство В.В. Строкова с оз. Киёво, которое затем на несколько лет становится местом его полевых работ. На этом зарастающем озере, с трех сторон окруженном домами г. Лобни, расположена одна из самых известных в нашей стране колоний озерных чаек. Колония была открыта для науки в 1926 г., в 1927—1940 гг. здесь проводилось кольцевание птенцов и комплексное изучение экологии и поведения озерных чаек. Затем озеро Киёво на восемь лет выпало из поля зрения орнитологов, кольцевание возобновилось лишь в 1948 г. и продолжалось только два гнездовых сезона. Следующий период изучения киёвской колонии (1955—1960 гг.) целиком связан с именем В.В. Строкова. Вячеслав Всеволодович вместе с большой группой юннатов составил точный план озера и карту растительных ассоциаций на покрывающих почти все пространство озера сплавинах. Сразу стало ясно, как сильно заросло озеро с середины 30-х гг., когда подобная же работа проводилась кружком юных биологов зоопарка.
    Были прослежены изменения численности и плотности гнездования чаек за прошедший двадцатилетний период. Вновь началось кольцевание озерных чаек, проводившееся с 1955 по 1960 г. В.В. Строков с помощниками окольцевали 7444 птенца.

    Одной из главных проблем в те годы была охрана уникальной киёвской колонии чаек. Как и прежде, в 30-е гг., процветал массовый браконьерский сбор яиц. Но если раньше сплавины из переплетенных корневищ околоводных растений, на которых гнездились чайки, были тонкими и не выдерживали человека, то в середине 50-х гг. они уплотнились и лишь прогибались под ногами. Озеро настолько заросло, что центральный островок, на котором размещалась колония, соединился с береговыми сплавинами. Браконьеры получили удобную возможность добираться практически до всех участков колонии. Официально киёвская колония находилась под охраной закона с 1927 г. Озеро периодически объявлялось заказником, однако охрана, как правило, была лишь на бумаге. В.В. Строков предложил Всероссийскому обществу охраны природы продуманную систему мероприятий для сохранения киёвской колонии и улучшения условий гнездования озерных чаек. Он хорошо понимал ценность колонии как туристского объекта и предлагал так обустроить озеро и территорию вокруг него, чтобы дать возможность посетителям наблюдать за жизнью чаек, нисколько не мешая птицам. К сожалению, все эти рекомендации были положены под сукно: Общество охраны природы так и не собралось претворить их в жизнь.

    Проблемами оз. Киёво В.В. Строков занимался и позже, вплоть до начала 70-х гг., когда он был председателем Научно-технического совета Мособлсовета ВООП. Особенно тревожная ситуация для озера сложилась в начале 1961 г., когда лобненские власти, руководствуясь печально известным высказыванием Н.С. Хрущева о том, что заповедники — «это надуманное дело», предложили ликвидировать заказник и очистить озеро от сплавин, превратив его в «культурный водоем». Главным идейным вдохновителем этой кампании выступал некий Пивень, заведующий клубом с. Киёво (мне так и не удалось узнать его имя и отчество или хотя бы инициалы). Совместно с председателем Лобненского поссовета Даниловым он замыслил провести 28 февраля 1961 г. «теоретическую конференцию» под длинным названием «Необходимость очистки озера Киёво с целью использования продуктов очистки в качестве органических удобрений для нужд окружающих полей, а также с целью проведения научного эксперимента в отношении жизни озерной чайки и создания культурного водоема для отдыха трудящихся». Извещение об этой «конференции» было разослано во многие инстанции, в том числе даже председателю Совета Министров РСФСР. К извещению было приложено 17 страниц доклада тов. Пивеня — наукообразной чуши, обильно пересыпанной ссылками на решения пленумов ЦК КПСС. Чтобы читатель получил представление о характере и стиле этого документа, я приведу из него несколько цитат, не меняя орфографии автора. Вот как обосновывается необходимость передачи оз. Киёво сельскому клубу для проведения «научного эксперимента» (отобрав заказник у Общества охраны природы): «Мы не научно-исследовательский институт и не высшее учебное заведение, но клуб. Клуб является единым духовным центром села или поселка не только по удовлетворению духовной пищей граждан, но и по производству ее в меру сил клуба, т. к. село или поселок ограничены по сравнению с городом в наличии разнообразных специализированных центров, производящих духовную пищу. Эта функция на селе выполняется одним органом, которым является клуб. Производство духовной пищи клубом на селе поэтому может быть приравнено к производству таких специализированных организаций города как научно-исследовательские учреждения. В частности, наш клуб может проводить исследования над чайками и получать результаты».

    А вот в чем суть «эксперимента»: «Решение вопроса в целом предполагается таким образом. Озеро очищается от ила и плавней, которые используются в качестве удобрений Лобненским отделением. Гнездование чаек можно расположить на центральных плавнях, оставив для этой цели не 11 га плавней, как это предлагает В.В. Строков, а не более 1,5—2 гектара из расчета 2,5—3 м2 на одну семью. Имея в виду, что центральные плавни представляют собой сухие места и на них диаметр гнезда не превышает 22—23 см, то из всей площади, оставленной для гнездования чаек, примерно 9/10 будет свободно от гнезд, и этого будет достаточно для совместной жизни чаек колонии. В целях проведения эксперимента можно даже предложить очистить озеро от плавней полностью, а остров для гнездования чаек сделать искусственно из камыша или соломы. Ведь живет же домашняя птица в условиях, созданных человеком, а почему бы чайку не приучить к этому?»
    Сейчас все это кажется смешным, но тогда над озером Киёво нависла нешуточная угроза. К счастью, «великим экспериментаторам» из местного клуба дали по рукам. И поспособствовал этому именно В.В. Строков.

    Летом того же многотрудного 1961 г. Вячеслав Всеволодович уезжает в Тамбов, где до сентября 1966 г. работает доцентом кафедры зоологии Тамбовского государственного педагогического института. Здесь он читает курсы лекций «География животных», «Охрана природы», ведет лабораторные занятия по зоологии позвоночных и практику по зоологии, пишет статьи о птицах Тамбовщины и ряд разделов «Определителя позвоночных животных Тамбовской области». В конце 1966 г. В.В. Строков возвращается в Москву. До 1973 г. он работает старшим научным сотрудником сектора природы Научно-исследовательского института музееведения, реорганизованного затем в НИИ культуры, а затем выходит на пенсию. Отныне единственным объектом его исследований становится орнитофауна Московской области.

    В свое последнее десятилетие, несмотря на ухудшающееся здоровье, В.В. Строков по-прежнему ведет активнейший образ жизни. Он принимает участие в работе орнитологических конференций и совещаний, старается не пропускать все наиболее интересные заседания секции зоологии МОИП, готовится к XVIII Международному орнитологическому конгрессу. Учащаются его контакты со школьными биологическими кружками, все более тесным становится сотрудничество с журналом «Юный натуралист». Лето В.В. Строков проводит в Подмосковье со студентами Московского государственного заочного педагогического института, у которых он ведет зоологическую практику. Всегдашнее стремление Вячеслава Всеволодовича передать молодежи свой опыт, знания и навыки полевика-натуралиста нашло в этих контактах со школьниками и студентами наиболее полное воплощение.

    Летний сезон 1983 г. В.В. Строкову суждено было провести в Москве. Весной резко ухудшилось здоровье, врачи определили инсульт, и о работе в Подмосковье нечего было и думать. К лету 1984 г. наступило некоторое улучшение, и Вячеслав Всеволодович решил вопреки всему продолжить свои занятия со школьниками на природе. В июне он вместе с членами кружка юных зоологов выехал под Можайск, но эта поездка оказалась для него последней. 6 июля 1984 г. В.В. Строков скончался в Можайской больнице, не дожив нескольких месяцев до своего семидесятипятилетия. Похоронен он в Москве, на Хованском кладбище, неподалеку от другого орнитолога — A.M. Чельцова-Бебутова. Велик ли вклад В.В. Строкова в орнитологию? Формально — вроде бы и нет. Вячеслав Всеволодович не вошел в число тех, кого принято называть «светилами» и ведущими орнитологами страны. Он не совершил каких-либо выдающихся открытий в орнитологической науке, не написал крупных сводок и основополагающих трудов, не создал своей научной школы, не успел написать докторской диссертации. Возился почти всю жизнь со скворечниками и синичниками, охранял чаек под Москвой, писал книги и статьи, предназначенные скорее для юных читателей, чем для коллег-орнитологов... Но ведь это он одним из первых показал, что использовать птиц для борьбы с вредителями леса гораздо выгоднее, чем применять ядохимикаты. Это он спас от гибели ценнейший природный объект — урбанизированную колонию чаек на оз. Киёво, ныне имеющую статус памятника природы республиканского значения. А как подсчитать, сколько школьников после его статей и заметок в «Юном натуралисте», после его книг о лесе, после совместной работы с ним в природе решили посвятить свою жизнь орнитологии, зоологии, биологии?
    Так много или мало сделал за свою жизнь орнитолог Вячеслав Всеволодович Строков?




Елена Борисовна КЛИМИК
(биолог, преподаватель кафедры зоологии позвоночных биолого-почвенного факультета МГУ, научный сотрудник Зоологического музея в Москве и Приволжско-Дубненского заповедника)

Из неоконченной рукописи "О встречах и работе со Строковым В.В.", 1991 г.

    Первая встреча с В.В.Строковым произошла летом 1950 года, когда после окончания биофака МГУ я уехала в Приволжско-Дубнинский заповедник, расположенный в лесном массиве западнее станции Вербилки по Савёловской железной дороге (Московская область). Тема моей работы – «Привлечение насекомоядных птиц в молодые и средневозрастные насаждения леса средней полосы России» (то есть Московская область и соседние территории).
    Руководить темой А.Н.Формозов не мог, т.к. привлечением птиц он не занимался, и предложил мне обратиться к консультантам – Благосклонову К.Н. и Строкову В.В. С Благосклоновым я быстро встретилась, а к Строкову В.В. пришлось ехать в Пушкино, где он читал лекции в Лесотехническом институте. Мне было как-то неудобно и даже страшно ехать к незнакомому учёному. Но пришлось.

    Когда я увидела человека в клетчатой ковбойке и сапогах с рюкзаком за плечами - неловкость сразу прошла: я поняла – В.В. свой брат-зоолог и полевик. В.В. очень подробно остановился на изготовлении искусственных гнездовий для разных видов птиц и технике их развески.
    Позднее я так ушла в работу, что больше с В.В. не встречалась.
    Когда в 1950 году наш заповедник закрыли, как и многие другие, мне пришлось уехать в Москву, и я стала преподавать биологию в школе (1951 год).
    Однажды я зашла в ВООП и там увидела нового учёного секретаря – это был В.В.Строков. Он предложил мне работать в ВООПе по совместительству библиотекарем. Библиотека была очень мала, её просто разворовали к приходу В.В.

    В этот период В.В. организовал кольцевание чаек на оз. Киёво, в котором принимала участие С.В.Луцкая – секретарь орнитологической секции, мои ребята школьники, В.В.Строков и я. Руководил всей подготовкой и процессом кольцевания птенцов В.В.
    Работать было очень трудно, плавни прогибались под нами. С.В.Луцкая провалилась, и мы её с большим трудом вытащили из воды на плавни. Она замёрзла, зубы её стучали, а плавни всё опускались и опускались под воду. Только благодаря умению, ловкости и находчивости В.В., нам удалось «транспортировать» С.В. по плавням к берегу, и всё закончилось благополучно.
    Сам В.В. накололся на одно из болотных растений, повредил глаз и долго его лечил: так каждые 4 часа к нему в кабинет заходил один из сотрудников и впускал ему в глаз несколько разных растворов глазных капель. А потом В.В. 20 минут лежал на диване и снова продолжал работать - больничный лист он не брал.

    Часто после работы В.В. рассказывал мне и С.В. о том, как он командовал артиллерийским расчетом под Ленинградом, получил несколько ранений, о том, как его сильно контузило и он потерял сознание и пульс, так что его уже опустили в братскую могилу, но ещё не успели засыпать землёй, как прибежал его друг-однополчанин, вытащил его из могилы и не давал похоронить, требуя врача. Когда пришёл врач, он констатировал, что В.В. сильно контужен, ранен, но жив. Так друзья и врач не дали похоронить В.В. заживо.
    Бойцы любили своего командира и в перерыве между боями собирали для него землянику. Один из его фронтовых друзей стал писателем и рассказал о В.В. в одном из своих рассказов под названием «Мой командир – товарищ Строгов».
    В.В. рассказывал мне, как в перерывах между боями, когда они с бойцами отдыхали и слушали пение птиц, неизвестно откуда появлялся их друг и постоянный спутник - кошка по имени Люська. Она обычно пропадала, едва начинался бой, а потом она, точно из-под земли, неожиданно появлялась, когда замолкала артиллерия. Так Люська и шла вместе с их батальоном на Запад.
    После одного из ранений В.В. доставили в госпиталь, и он так и не узнал, что потом стало с Люськой.
    В.В до последнего лета своей нелёгкой жизни был связан со своими боевыми друзьями: он переписывался с ними и встречался после окончания войны долгие годы.

    В.В.рассказывал, как детство его проходило в Сибири, где отец преподавал в школе русский язык и литературу. Дома у них жила молодая ручная рысь, она очень любила В.В. и его двух сестёр и вела себя, как обычная домашняя кошка. Вечерами дети играли с ней, слали на неё ноги и так согревались.

    В 50-е годы мы вместе с В.В. и Володей Марковым проводили летнюю полевую практику по зоологии со студентами заочного пед. института. В.В. без устали водил свои группы по лесам и болотам, передавая свой большой опыт работы в полевых условиях и знания.
    В.В. с большим уважением относился к профессору А.Н.Формозову и много рассказывал о нём своим студентам.
    Молодёжь тянулась к В.В. Школьников и студентов привлекала его большая эрудиция, любовь к природе, начитанность. В.В, отличала большая любовь к детям, уважение к старикам, забота о них. Он руководил одним из кружков по зоологии в Доме Пионеров Ленинского района Москвы.

    В.В. был мастером на все руки, что было очень важно, особенно в полевых условиях со студентами и школьниками. В.В.очень любил свою мать и двух сестёр, которые жили в Ленинграде, помогал им и навещал. Заботился о своих сыновьях и племяннице. Он постоянно переписывался с ними и навещал их в Ленинграде. Особенно он любил младшую сестру Юлию – она писала очень хорошие стихи и рисовала пейзажи. В последние годы сёстры были с В.В. в лесу, когда он руководил студенческой практикой по зоологии в Московской области.
    В.В.любил молодёжь и своих дочерей и сына. Со своими студентами В.В. переписывался, давал советы, и письма к нему от них приходили из далёких уголков нашей страны.
    Жизнь его закончилась в одной из больниц г.Можайска под Москвой - там, где он руководил летней практикой по зоологии.

    Добавления:
    Имена сестёр – старшая Варвара Всеволодовна и Юлия Всеволодовна (художница и поэт). Жили все в Ленинграде. Варвара Всеволодовна – мать двоих детей, муж погиб на фронте под Ленинградом. Детей помогал растить и воспитывать В.В., а сына Володю - усыновил.
    Юлия Всеволодовна - младшая и любимая сестра В.В. Она обрисовала все леса, где В.В. проводил летнюю практику. Она была художник и поэт, рисовала прекрасные пейзажи, но не обладала «пробивной силой» и поэтому ничего не смогла опубликовать и устроить персональную выставку.
    В.В. очень любил своих и чужих детей и самозабвенно возился с ними, приобщал их к природе, учил их любить и беречь зверей и птиц, а также и леса.





Алла Дмитриевна ПОЛЯКОВА
(российский орнитолог, преподаватель кафедры зоологии Тамбовского педагогического института, автор множества научных публикаций)
Из письма 2009 г.

    Мне очень повезло, что я была ученицей Вячеслава Всеволодовича Строкова и приобрела навыки орнитологических исследований под руководством настоящего учёного.
    После окончания биолого-географического факультета я поступила в аспирантуру при кафедре зоологии Тамбовского педагогического института. В это время здесь работал В.В.Строков. Именно ему я обязана тем, что научилась узнавать по голосам птиц, обитающих на Тамбовщине, собирать и обрабатывать материал по орнитофауне и природо-охранным исследованиям. Благодаря его советам я смогла решиться на публикацию первых научных трудов и выступать на конференциях.

    Изначально мой интерес к природе зародился в семье, так как наш отец – Поляков Дмитрий Иванович – очень любил наблюдать окружающий дикий мир, но, к сожалению, из-за трудной юности не смог приобрести биологического образования. Любовь же к «братьям нашим меньшим» осталась у него на всю жизнь. Не было ни одного выходного дня, чтобы мы не провели в лесу или на реке Цне. Именно по его инициативе мы предложили Вячеславу Всеволодовичу принять участие в наших поездках. Мы даже не надеялись, но он согласился. Можно представить, насколько интереснее стали наши путешествия!

    В обыденной жизни он оказался необыкновенно простым и доброжелательным человеком. Кроме того, общение с ним невольно притягивало людей, интересующихся природой. Я имею в виду моего брата Игоря, который стал благодаря ему орнитологом-любителем.
    После того, как Вячеслав Всеволодович уехал из Тамбова, мы несколько раз встречались с ним на орнитологических конференциях. На одной из них он представил меня, как орнитолога из Тамбова, маститым профессорам-орнитологам, за что я ему очень благодарна.
    После аспирантуры я работала ассистентом на нашей кафедре. Методике ведения практических занятий и полевой практики со студентами я научилась также у Вячеслава Всеволодовича.




Игорь Дмитриевич ПОЛЯКОВ
(орнитолог-любитель, сотрудник Окского заповедника, инженер-метролог завода «Электроприбор»)

Из писем 2009-2010 г.

    Мне было лет 10-12, когда я с ним познакомился через сестру. Он часто бывал у нас в доме, выезжали на природу (фотографии тому подтверждения). Фрагментами я помню такие поездки. Помню, как В.В. показал нам всем гнездо дрозда с кукушонком (у сестры есть фото, где я стою с кукушонком на руках), осталось в памяти, как В.В. бежал, именно бежал, от преследующих его шершней.
    Вячеслав Всеволодович был одним из тех, кто научил меня любить природу. Благодаря ему я участвовал в трёх биологических олимпиадах (даже занимал призовые места). В.В. научил меня кольцевать птиц, которых я ловил (трёх синиц, окольцованных мной в Тамбове, поймал профессор в Киеве на своих кормушках, доказав миграцию данной особи).
    Помню вечера, тёплые вечера, когда В.В. у нас дома что то рассказывал, но что - не помню. В середине шестидесятых я побывал у него дома в Москве на Фрунзенской набережной.
    Вспомнил, как я бывал в его комнате в студенческом общежитии (на ул. Полковой) где везде были книги и синичники, но воспоминания все обрывочные. Я не знал о его таланте стихосложения, но вспомнил, как в разговоре с моими родителями он сказал :
    - На моём памятнике напишите:

            Он дураков терпеть не мог,
            От дураков он занемог
            И сдох. Хвала ему и честь!
            А дураки и ныне есть.

    Почему-то врезалось в память. Не знаю, его ли эта эпитафия, но нигде я больше не слышал ничего подобного. Вспомнил, что собирал для него конверты (это его увлечение я помню). Из армии, а служил я с 1970 по 1972 год, посылал ему конверты с видами Вильнюса.
    После прочтения твоих воспоминаний меня обуяла гордость, что я был знаком с таким замечательным человеком. Я понимал, что В.В. Строков личность незаурядная, но не предполагал, что его исторический путь столь разнообразен и насыщен.




Сергей Васильевич ЮРИН
(писатель и журналист, редактор литературных отделов газет г.Рязани, ответственный секретарь Ленинградского отдела Всероссийского общества крестьянских писателей (ВОКП), автор многочисленных газетных статей, а также сборников рассказов и очерков)

Очерк «Мой товарищ Строгов» в книге С.В.Юрина «Страна дубрав», 1948 г. (М., 1955, с. 175-186)


1.
    «Мастер огня гвардии старший лейтенант Строгов» – было напечатано во фронтовой газете. И фотография: длинная, черным веером борода. . . Но выправка, ордена, широкая грудь! Под стальной каской твердые, молодые глаза.
    Батарея, которой командовал Строгов, держала первенство по стрельбе. Когда батарея находилась перед расположением белофиннов, то они каждое мгновение ждали: вот раздвинется снежный сугроб и покажется маленькая яростная пушка. Она будет стрелять три-четыре минуты, но запомнятся эти минуты для тех, кому посчастливилось уцелеть, на весь остаток жизни. Передвижной снежный заслон при стрельбе прямой наводкой был одним из многих изобретений бойцов батареи Строгова.
    Это была грозная сила, снайперская часть, воспитанная отважным командиром. На знамени ее был орден Ленина.
    Бойцы любили Строгова.
    Летом они приносили ему землянику.
    – Когда собирал ягоды?
    – Во время пастьбы лошадей, товарищ гвардии старший лейтенант!
    Получалось всегда так, что ягоды собирались во время пастьбы...
    – Разрешите получить обратно кружку, товарищ гвардии старший лейтенант!
    Чёткий поворот налево кругом, отдёрнутая от каски рука... и, только когда за бойцом закрывалась дверь землянки, Строгов, улыбаясь, принимался за землянику.
    Я потерял Строгова в лесах на Карельском перешейке. Нашел его снова в лесах Кавказа, уже после войны. Это было так.
    С знакомым ботаником, профессором Лесотехнической академии имени Кирова, мы поднимались в гору. Весенний буковый лес звенел голосами зябликов и свиристелей, как и у нас на севере. Из-под рыжих прошлогодних листьев робко выглядывали синие хохлатки. Когда ветер шевелил вершины могучих деревьев, под ногами у нас пробегали легкие блики и тени.
    Профессор был руководителем экскурсии студентов, которые изучали семьсот растительных видов Сочинского дендрария. Поминутно нагибаясь, чтобы сорвать то хрупкий анемон, то мясистый «петров крест», профессор говорил:
    – Плоды мыльного дерева похожи на сливы. Один сотрудник решил попробовать их — и можете себе представить, что с ним случилось... Яд, отрава!
    – Кто же этот ботаник, который не отличает ядовитые плоды от съедобных? — спросил я.
    – Не делайте поспешных заключений,— ответил профессор.— Специальность Строгова, собственно, зоология.
    – Какой Строгов? — перебил я.— Вячеслав?
    – Да. Вы его знаете?..
    ...В тот же день мы встретились. Бывший гвардеец был в шляпе и черном драповом пальто. Он сильно изменился: лицо бледное, щеки впали, только черная борода развевалась по-прежнему: из-за нее в дивизии Строгова звали Миклухо-Маклаем.
    Мы разделись в маленькой прихожей и пошли в комнату. Хозяйка на кухне жарила камбалу по-гречески, пахло на весь дом. За окном свешивались плакучие ветви эвкалипта с голым розовым стволом. Был виден порт, белый санаторий и далекий Дагомыс. Внизу голубело море.
    Но когда на столе зазвонил телефон, и мой товарищ, сняв трубку, знакомым голосом сказал:
    – Строгов у телефона! – мне показалось, что я ослышался.
    Надо было:
    – Гвардии старший лейтенант Строгов у телефона!
    И до того пахнуло фронтовым прошлым, что я увидел, будто сидим мы согнувшись в землянке, кругом снег и ели, а близко слышны разрывы.



2.

    По окончании Ленинградской лесотехнической академии Вячеслав Строгов посвятил себя лесным зверям и птицам. В стране изучали, разводили ценные породы зверей. Устраивали фермы серебристо-черных лис, маралов, пятнистых оленей. Зайца-русака переселили в Сибирь, где он раньше вовсе не водился. Так же поступили с алтайской белкой-телеуткой, доставив ее в вагонах в Крым и на Кавказ. Северные болота заселили ондатрами, американской норкой. Это была одна из страничек большого дела преобразования природы на одной шестой части земного шара...
    Строгова особенно заинтересовали лоси. Опыты по изучению их как возможных в будущем домашних животных были поставлены в ряде мест, в том числе и под Ленинградом. Один из выпусков «Трудов Арктического института» был посвящен этой теме.
    Собирая и сравнивая все данные опытов, Строгов убеждался, что задача приручения лосей разрешима. Он работал над этой темой на ферме академии, в Лисине. Когда настала война, ферму немцы сожгли, а лоси ушли на север. Строгова тяжело контузило, у него отнялись ноги, и его привезли в Сочи. Бывшего артиллериста пеленали, как младенца, в теплые одеяла и везли на Мацесту. Тело в ванне краснело, кожа покрывалась се-ребристыми пузырьками газа. После ванны — ощущение странной, давно не испытанной юношеской легкости. Но угнетало отсутствие зимы, тягучие, по неделям, дожди. Так прошло около года, и вернулась первая после войны весна. Море в тумане было молочно-зеленое, фиалки и примулы скромно выглядывали из-под обрыва. Цвела жимолость. Все под дождем.
    А вечером проглянуло солнце. Строгое наблюдал его с балкона. Оно село, как докрасна раскаленный уголь, один уголь в синей дымке, без лучей. Лишь вверху, по перистым облакам, сияли пурпур и золотые мазки.
    Сестра, заглянув в палату, вдруг ахнула и побежала доложить дежурному врачу:
    — Больной Строгое на балкон выполз!
    Две женщины в белых косынках поспешили в палату. Отрогов уже сидел в плетеном кресле.
    – Что вы тут делаете?
    – Дроздов слушаю! — сказал Строгов.
    Дрозд и на самом деле сидел на верхней ветке могучего дуба и пел свою песню вечерней зари, как поет он ее везде, на севере и на юге.



3.

    Строгов, хотя и не совсем уверенно, начал передвигаться. Он ходил, потом снова приступы боли укладывали его в постель. Снова с усилием, преодолевая слабость, подымался, шел в парк.
    В одну из таких прогулок заглянул на лесную опытную станцию в дендрарий. На пробковой плантации ходил, внимательно присматриваясь к деревьям, какой-то человек. Это был профессор ботаники, у которого Строгов слушал лекции в академии.
    – Не могу больше переносить лазаретную обстановку, не могу без работы! - пожаловался Строгов. - Как вы думаете, можно стать прежним после трёх лет на передовой, да ещё в ленинградской блокаде? Врачи уверяют, что к лету следующего года я опять стану «довоенным». Ваннами лечат... А мне бы на работу!
    Профессор испытующе посмотрел на бородатого, с бледным лицом человека. Рад бы помочь, но, насколько ему известно, никаких тем по зоологии в дендрарии нет. Вот если бы в Ленинграде...
    – Об этом не может быть и речи, - прервал Строгов. - Врачи решительно не отпускают на север!
    – Гм... А отчего бы вам не стать «королём пробки»? - предложил вдруг профессор.
    В Грузии, вблизи Очемчир, находились старейшие плантации пробкового дуба, да Хостинская плантация – около ста гектаров, да в самом дендрарии гектара два...
    Строгову предлагали стать ботаником.
    – Что я должен буду делать? – вяло спросил он.
    – Изучать формовое разнообразие пробкового дуба и находить самые полезные формы, – ответил профессор. – Пустая, кажется, вещь – пробка, а подите, обойдитесь без неё! Вот вам мичуринская тема: создать такие формы, которые можно было бы продвинуть на север... Не забывайте, что вы и лесовод. Семьдесят реликтовых видов растут здесь, многие из них нигде не встречаются, кроме Кавказа. Вам придётся лазать по горам, искать и находить... Работа творческая...
    – Да? – спросил Строгов.
    – Удивительное дело! – продолжал профессор. – Смотрю я на вас и не знаю, что думать... Ведь, бывало, целые рефераты читали о связи животных и растений, о сезонных ко-чёвках лосей, о том, когда и почему им нужна осиновая кора или корневище аира... Выходит, ботаник и зоолог-то соседи?
    Строгов мог бы возразить профессору: то, о чём он говорит, – только одна сторона дела, и не самая для него интересная. Но он промолчал. Недалеко от дендрария был дом, где жил Николай Островский. Вот как он преодолевал свои недуги и находил новое творческое место в жизни?..
    Над предложением профессора стоило подумать



4.

    «В горы Строгов пошел на своих неокрепших ногах уверенней, чем с поддержкой няни ступал на гладкий паркет санатория.
    Тишина синеющих в отдалении вершин, запах хвои, самый воздух, заставлявший дышать полной грудью,— все это само по себе было целительным.
    Первая же встреченная Строговым горная куропатка сразу заставила его забыть несколько бездеятельных санаторных месяцев.
    Пахучие горные цветы уже не оставляли его равнодушным.
    Кавказские леса мало походили на леса севера.
    Перевитые лианами в приморской зоне, на высотах они становились просторнее. Среди дубов вдруг попадались грецкий орех или черешня.
    Однажды он вспугнул стадо диких кабанов, которые кормились каштанами.
    Отчищенные до серебряного блеска, сияли вокруг снеговые цепи.
    Никто не знал, что иногда Строгову приходилось, взбираясь к вершинам, отдыхать у каждого дерева, так он был слаб. Но с каждым походом он забирался все дальше, все выше. Он взял работу на лесной опытной станции — обследовать пихтовые насаждения. Для этого приходилось подниматься на высоты свыше тысячи метров.
    Высокогорные поляны были покрыты предальпийской растительностью, скрывавшей человека. Стебли лиловых колокольчиков достигали вышины двух метров. Соцветия зонтичных поднимались неправдоподобными шатрами, и пчелы летали над рододендронами, собирая пьянящий мед.
    Горные луга цвели, казалось, вечно. Они не знали степных засух. Север снова дохнул в лицо Строгову. Стали попадаться карликовые березки. За ними — скалы, тундры, льды.
    «Вот и север»,— думал он, изнемогая...
   
    Горец-лесник нашел Строгова лежащим без сознания на высоте двух тысяч метров и принес его в свою хижину.
    Предки лесника, молокане, бежали в эти неприступные выси от преследований царя. На крыше хижины лежали гранитные обломки, вход был украшен турьими рогами, и медвежья шкура сушилась на ветру. Здесь молодой ученый прожил несколько недель почти в одиночестве, питаясь медом и медвежьим жиром: то и другое лесник заставлял есть большой деревянной ложкой.
    — Противно же, невмоготу!— взмаливался Строгов.
    — Все равно ешь! — строго приказывал горец.
    В довершение приключений Строгова застала в горах зима. С рюкзаком, набитым таблицами и вычислениями, он хотел добраться до Сочинского шоссе, но на полдороге изменили ноги; случилось это посреди бурного холодного ручья, через который он переходил вброд.
    Седая волна подхватила, протащила несколько метров. Уцепившись за корень, Строгов встал. На ближайшей колесной дороге его подобрала арба.
    — Месяца два,— рассказывал он мне,— я думал, что переберусь к праотцам. Но купание ли это, бродячая ли жизнь с ночевками где попало, с питанием как попало, только ноги мои перестали болеть. Возможно, целебный медвежий жир и мед помогли...
    Остаток зимы он работал на пробковой плантации, а весной снова ушел в горы.
    В горах шло строительство, гудели взрывы: будто гигантский рельс протаскивали по скалам, и скалы рушились... Кончилось все певучим, струнным звуком дальнего эха.
    Однажды в совершенно диком месте Строгов встретил девушку.
    Она сидела под черным зонтом на желтом ящике. Костюм ее был таким городским и так не соответствовал ландшафту с водопадом и парящим орлом, что Строгов невольно, без предисловий, спросил:
    - Вы кто?
    - Геодезистка,— скромно ответила девушка, поправляя берет.— А вы?
    - Я ботаник...— сказал Строгов.
    Его смущенный вид, какие-то зеленые хвосты, торчавшие из рюкзака, были более убедительны, чем его слова, и девушка, махнув рукой, рассмеялась:
    — Видно, все мы солдаты одной армии!
    — Следопыты! — подтвердил Строгов.
    Они дружески проговорили еще несколько минут и расстались: она склонилась к теодолиту, он, раздвигая колючки, полез на скалу.
    Когда он вернулся в Хосту, на море после шторма катилась мертвая зыбь. Строгов с наслаждением искупался, подставляя спину мутной волне.
    Потом долго ходил по пляжу, рассматривая «дары моря». Среди гальки и щепочек попадались веточки самшита и мокрые листья.
    Вот что ему было нужно!
    Он наклонился и долго перебирал листья в руках.

    На плантации, за чаем с вареньем из кисленького кизила, Строгов рассказывал заведующему о своих путешествиях.
    - На переправе через речку в «люльке» (две перекладины на колесиках, бегающих по стальному тросу) чуть не остался без пальцев, неосторожно сунув их под колёсико...
    Пробковый плантатор искоса поглядел на Строгова.
    - И что же?
    - Да ничего,— ответил Строгов.— Взвыл я на всю долину, перепугав до смерти лесничего, который сидел впереди меня... А в лесу нашел тисс; тут уже, за то, что не знал, попало лесничему от меня. . . Тисс, как вам известно, порода, медленно растущая, семена всходят на третий год после посева,— а тут естественным путем, в лесу, богатое возобновление... И маточное дерево стоит на краю пропасти, современник мамонтов и пещерных медведей!.. Ну, а как ваша плантация?
    – Кора на дубах – как замша! – сказал заведующий. – Вы что же, теперь совсем к нам или… опять на экскурсию?
    – Какие же экскурсии? - возразил, обидевшись, Строгов. – Я работал на определённые, заданные темы.
    О главной «теме» он не сказал: это был зелёный мир, возрождавший его к жизни и вновь заставивший полюбить её».



5.

    В одном из парков под Ленинградом Строгов уже встречал пробковый дуб. Это был «амурский бархат» - удивительно выносливое и быстро растущее дерево.
    Строгов вывел это заключение из собственных наблюдений. Тогда он не придал им значения, но теперь вспомнил.
    По-видимому, деревце было молодое, хотя в точности возраст его определить было трудно. От земли сантиметров на пятьдесят поднимался искалеченный, изуродованный ствол, но за один только июнь месяц о выбросил метровый побег; листьями он был похож на ясень.
    В Строгове сказался лесобиолог: он с глубоким интересом отнёсся к этому явлению. В конце июля побег уже перестал расти. Значит, вегетационный период его продолжался немного более двух месяцев.
    «Почему?»
    И Строгов правильно ответил: кратким вегетационным периодом южное дерево спасало себя от заморозков. Когда наступали заморозки, оно уже было к ним подготовлено, все части его были покрыты защитным пробковым слоем. Очень рано, раньше всех деревьев «амурский бархат» сбросил свои листья... И Строгов специально приехал в парк зимой, чтобы посмотреть, цел ли побег и как он себя чувствует.
    Но побега не оказалось. Жалкие остатки его были смяты и расщеплены.
    Весёлая ватага ребятишек каталась в парке на лыжах.
    - Это вы наделали? - спросил Строгов, показывая на «амурский бархат», и объяснил ребятам, что они погубили.
    - А мы, дяденька, думали, что это простая веточка...
    Вернувшись на то же место летом (родственники его жили поблизости на даче), Строгов увидел, что дуб снова выбросил побег из спящей почки.
    Может быть, он растёт там и сейчас...

    «Кавказский пробковый дуб — вечнозеленое стройное дерево с густыми листьями. Пробку с него начинают снимать в возрасте пятнадцати-двадцати лет. Размножается он как семенами, так и прививкой. Пробка служит не только для закупорки бутылок, но и как изоляционный материал, для спасательных кругов.. . Но как быть с продвижением этой ценной культуры на север?
    Сколько Строгов ни лазил по горам, нигде он не находил ее выше трехсот-четырехсот метров. Неужели пробковый дуб может расти только в Грузии, в Сочинском дендрарии и в Хосте?
    Ответ на эти вопросы Строгов нашел в трудах Мичурина. В 1932 году Мичурин писал управляющему госконторой «Сурпроб»:
    «На ваш вопрос в письме от 23/Х1 с. г., правилен ли принятый способ работ по культуре пробкового дуба у вас, отвечаю — нет. По существу дела — неправилен. Также глубоко ошибочны были и все работы ваших предшественников, с самого начала...»
    И дальше великий ученый указывал, каким путем нужно идти. Этот путь — прежде всего строгий отбор и затем размножение лучшего сорта исключительно вегетативным путем — прививкой на подвоях.
    На каких же видах подвоев должен основываться селекционер? Во-первых, на виде, дающем лучшее сращивание с привитым на него сортом, а во-вторых, более подходящем к условиям местности по выносливости к зимним холодам, к составу почвы, по строению формы корневой системы, проникающей в глубокие подпочвенные слои, что особенно важно в засушливых местностях.
    «Что же касается до желания продвинуть культуру дуба в более северные местности, в северные части Кавказа, в Южную Украину и еще далее, о чем прежде нельзя было и думать, теперь, при помощи нашего Советского Правительства,— писал Мичурин,— вполне можно надеяться на осуществление этого желания, хотя, конечно, здесь перед нами будет стоять более трудная задача, чем предыдущая культура пробкового дуба в среднем Кавказе и Южном Крыму, но, тем не менее, повторяю: теперь можно с успехом выполнить это дело при помощи гибридизации».
    «Итак,— думал Строгов,— месяцы, годы работы, какой увлекательной! О размножении желудями забыть. . . Пробовать подвои разных дубов и, может быть, того выносливого, растущего под Ленинградом «амурского бархата», который он спасал от веселых лыжников?..



6.

    На дороге, близ устья Мзымты, там, где через нее перекинут длинный мост, на плоской наносной равнине у моря, стоит Адлер — черноморский городок с большим будущим.
    Есть в Адлере старинная кофейня. За столиками сидят колхозники, табаководы и виноградари, мастера цитрусоводства и зимнего огородничества, агрономы-садоводы, рыбаки и охотники, спустившиеся с гор.
    Посреди улицы стоит толстая пальма. Игроки в домино вытирают пестрыми платками потные коричневые лица.
    И каких только историй здесь не услышишь!
    Больше всего разговоров, пожалуй, о новостройках. Хозяйство прибрежья изменится со-вершенно. Будут проведены воздушные дороги с гор для вывозки неисчислимых лесных богатств Кавказа.
    — Черт их подери, этих фашистов! — воскликнул кто-то из игроков в домино.— Не будь войны, все это было бы уже сейчас!
    Тут я увидел бородатого, по-походному одетого человека в выгоревшем пальто. К стене рядом с его столом были прислонены три большие пластины коры пробкового дуба.
    Это был Строгов.
    Мы поздоровались.
    - Далеко сейчас?
    - В Грузию! Вот «раздел» первые три дуба,— показал он на пластины.— Везу определять их технические свойства. Хотя пробковый дуб и не лось, а кажется, я справился с ним, постиг его культуру и могу уже снимать с него шубу.. .
    Мы вспомнили все наши встречи...
    Я спросил:
    - Ну как, собираетесь на север?
    - Пустое! — махнул рукой Строгов.— Я уже несколько раз бывал там! — и он показал на далекие снеговые хребты, сверкавшие над мглистым ущельем.



7.

    На днях Вячеслав Строгов приехал в Москву. По-прежнему высокий, стремительный, с бородой, как на портретах Миклухо-Маклая.
    Когда я пожимал ему руку, то заметил на большом пальце правой руки почерневший ноготь.
    - Люлька? — догадался я.
    - Она,— сказал Строгов и по-детски дунул на больной палец.— Ничего, до свадьбы заживет!
    Он привез с собой толстую рукопись, одобренную ученым советом. Ее длинное, с латинскими терминами название здесь можно не приводить. Оно касается разведения на Кавказе пробкового дуба на очень большой площади.







Полностью книгу о В.В.Строкове можно прочесть ЗДЕСЬ