На главную                                   Содержание                                   Аннотации


(маленькая повесть об одном путешествии, 1997)


1. Прикол путешествий
2. Шестая «Радуга»
3. Люди “Rainbow”
4. Наташа
5. Москва – Петушки
6. До и после берегов Клязьмы
7. Нижний: визиты духовные и светские
8. В православном центре «Радуга»

9. Макарьевский монастырь
10. Крестный ход
11. Радуги над рельсами
12. В Сызрани
13. На улицах Саратова
14. Вперёд, к Волгограду!
15. На «Квадрате»
16. Автостоп второго рода

17. Подзависнем-ка в Астрахани
18. О пользе колючек
19. Приятный Красноармейск
20. Сквозь волгоградские поля
21. Волгодонск, Хранители радуги
22. К Воронежу по ростовской трассе
23. И вновь – «собаки»
24. Новое знакомство со столичным писателем



ГлАвА пЕрВаЯ
Прикол путешествий

      Дороги, путешествия, свободная жизнь, а также удовольствие и лечебное воздействие дальнего пути воспевались всегда, всюду и всеми, кому не лень. И правильно!

Блажен, кто жизнь свою украсил
Дорожной палкой и сумой.
                        (С. Есенин)

А я еду, а я еду за туманом
За мечтами и за запахом тайги…
                        (Ю. Кукин)

Это мы, ничем не знаменитые,
Открывали тропы неоткрытые…
                        (Л. Ошанин)

Счастлив, кому знакомо
Щемящее чувство дороги…
                        (И.Сидоров)

      …Сама дорога, –
      Ты только душу ей отдай, –
      Твоя надёжная подмога,
      Тебе несёт за далью даль.
                        (А.Твардовский)

      Длинной-длинной
      серой ниткой
      стоптанных дорог
      штопаем ранения души.
                        (Ю. Визбор)

      Мы едем, едем, едем
      В далёкие края…
                        (С.Михалков)

      Дорога без конца,
      она когда-то выбрала тебя…
                        (Т. Калиничева)

      Наша крыша – небо голубое,
      Наше счастье – жить такой судьбою.
                        (Ю. Энтин)

     …Сколько лет всё думаю:
      Как бы поймать звезду мою?
      А звезда – рюкзак за плечи
      И пошёл!
                        (Ада Якушева)


      И это действительно здорово! А ещё и – круто, классно, клёво, кайфово, прикольно, и как там ещё говорят сегодня?..
      Да что здесь толковать? Кто пробовал – меня поймёт!
      Пересечь европейскую часть России с севера на юг, от Балтийского моря до Каспийского свободным образом, то есть с пустым кошельком и надеждой только на себя, удачу и добрых людей, не без которых, как известно, наш мир – такую задачу я поставил себе минувшим летом. За июль нынешнего 1997 года мне удалось совершить круг (больше смахивающий на очертания сушёного лимона) по маршруту, в общих чертах намеченному ещё зимой.
      Реально он вышел таким:

      ПЕТЕРБУРГ - Бологое - Кафтино - Зеленоград - МОСКВА - Петушки - Владимир - Ковров - НИЖНИЙ НОВГОРОД - Суроватиха - Арзамас - Лукоянов - Кемля - Ромоданово - Саранск - Инза - Барышниково - СЫЗРАНЬ - Сенной - САРАТОВ - Карамыш - Петров Вал - Камышин - Дубовка - ВОЛГОГРАД - Верхний Баскунчак - АСТРАХАНЬ - Харабали - Волжский - Красноармейск - Котельниково - ВОЛГОДОНСК - Морозовск - Белая Калитва - Каменск-Шахтинский - Богучар - ВОРОНЕЖ - Мичуринск - Рязань - Лыткарино - МОСКВА - Тверь - ПЕТЕРБУРГ.

      Передвигался пригородными поездами, на своих двоих, попутками, в товарном вагоне, в кабине тепловоза – словом, чем придётся, импровизируя по ходу продвижения. Средства на пропитание добывал сбором бутылок и игрой на флейте по вокзалам больших городов. Само собой, в сравнении с перемещениями по земле юных скитальцев из племени неформалов такое турне выглядит ничтожно, но для меня оно явилось только формой общения с людьми и с миром, так что в своём рассказе я буду уклоняться больше в сторону своих встреч и знакомств, нежели географии и способов передвижения.
      – Зачем едешь? Какой прикол? – слышал я не раз и до, и во время путешествия. Отвечал всяко, по настроению и ситуации: отдохнуть от суеты; проверить себя; увидеть города моих далёких предков; заглянуть по пути к родственникам и знакомым; посмотреть, наконец, Волгу, я её толком не видел вблизи; и вообще – познакомиться поближе с Россией! Ведь одно дело – купить билет, скажем, на поезд «Петербург – Астрахань» и почти два дня глазеть с верхней полки на леса и степи своей необъятной Родины, безмолвно проносящейся за окошком (есть и в этом своя прелесть, согласен), и совсем иное – почувствовать её изнутри, соприкоснуться с простыми людьми, на которых она всегда держалась...
      Причин вырваться из дому, в общем, хватало, а серьёзной среди них не было, «...хотя лучше, если именно вздор вас приводит в движение, тогда и разочарование меньше» (Путевая проза И.Бродского). Однако всё сложилось о’кэй, и сам я не ожидал, что по приезде домой появится у меня этот мемуарчик – не без нажима, честно говоря, близких мне людей, иначе бы мне не справиться было со своей ленью и комплексами по поводу невладения пером.
      Кстати, о предках: и дед мой, и прадед, и прадедов дед немало исходили и исколесили Россию. Возможно, гены и вытаскивали меня так часто за порог. А ещё подозреваю, что сказались те вечера из детства, когда бабушка, засунув книгу под настольную лампу, читала нам с сестрой приключенческие романы Фенимора Купера и Жюля Верна, автобиографические записки канадских индейцев Сат-Ока и Мато Нажина, русских путешественников Н.М. Пржевальского, Н.Н.Миклухо-Маклая и В.К.Арсеньева, а мы пристраивались в уголке дивана, обхватив коленки, и уютный полумрак комнаты наполнялся для нас, детей, видениями из прочитанного.
    Книги всегда поощряли мою любовь к скитаниям. А год назад была мне подарена одна брошюрка, в своём роде единственная. Некий молодой человек по имени Антон Кротов, неутомимый странник, в этом уникальном творении, названном «Практика вольных путешествий», обобщает опыт как свой, так и других энтузиастов-непосед: под уже упомянутые и прочие безденежные (давно, впрочем, известные) способы перемещений по планете делается попытка подвести научную базу.
    Книжечка сия дала мне настолько новый взгляд на путешествия и новый подход к этому занятию, несмотря на приличный опыт моих прошлых «цивильных» разъездов, что сразу по её прочтении я готов был своими обеими пожать руку, написавшую столь замечательный и нужный труд (что я и сделал в конце моего путешествия – об этом в последней главе, если получится когда-нибудь до неё добраться). Он послужил мне руководством и поддержкой в трудные минуты.
      А трудностей, конечно, миновать не удалось, и не всё в этой поездке прошло безоблачно. Бывало всякое. Дважды меня били, дважды обворовывали (и то, и другое не слишком сильно, а так – слегка), но всё это мелочи в сравнении с несчётным множеством тех интересных и отзывчивых людей, что попадались мне в пути.
      О них, именно о них большей частью и будет мой рассказ.



    Июнь-1997: 1) во время подготовки к поездке; 2) прощание на месяц с семьёй; 3) автор в пути; 4) остановка в Бологом; 5-6) конечный пункт первого участка пути – станция Кафтино.


    Итак, в последних числах июня я выехал из Питера в сторону Москвы на «собаках», как называется дальняя езда попутными электричками у вольной молодёжи. К этой братии я никогда прежде не принадлежал, вырастая благовоспитанным домашним мальчиком и поздно созрев для самостоятельной жизни (об этом я когда-то рассказывал в первой наивной повести «Окские недели»). Но за год до нынешней поездки очутился в среде так называемых неформалов, проникся ею и к нынешнему лету владел уже сленгом, длинной волоснёй с повязкой-«хайратником» и потёртыми джинсами – пусть на время, в игре, но приблизившись таким манером к яркому, своеобразному миру хиппи с их изначальными скитаниями по земле, «трассами» и «вписками», с их поисками свободы, любви и собственных ценностей в жизни, словом – к тому, что именуется Системой.


ГлАвА вТоРаЯ
Шестая «Радуга»


      Для начала заглянул на «Радугу». Есть такой фестиваль, этими «системными» систематически проводящийся в какой-нибудь глуши подевственней. В те дни он как раз заканчивался, а на открытие я тоже приезжал в начале июня. Это – под Бологое, в районе села Кафтино. Пожил тут пару дней, больше не смог, работа. И вот сейчас вновь завернул, благо по пути почти.
      «Радугой» я заболел прошлым летом, когда съездил, не представляя себе ещё, что это такое, на очередной Пятый русский «Rainbow»-festival, что проходил на Урале, на скалистом берегу таёжной реки Чусовой, в семи километрах от ближайшей деревни Усть-Койва. Каждый год по весне выбирается новое место для сбора, непременно – подальше от цивилизации. Сотни людей съезжаются отовсюду в одну общину, радуются встрече, музицируют и медитируют, танцуют и занимаются йогой, поют и сливаются с природой в идее всеобщего братства. В Россию «Радуга» пришла не так давно, а что до остальных пяти шестых суши, то «Рейнбоу»-фестивали проводятся там уже четверть века: в Америке и Чехии, Бразилии и Греции... Есть предложение – оно сейчас обсуждается – следующий общеевропейский Сбор Радуги провести у нас в России. Это было бы классно!.. Как сказала одна из участниц прошлой «Радуги» под Питером, Ника Самошко: «…именно на русских фестивалях собирается большое число наиболее продвинутых людей. Такого количества ярких индивидуальностей, идущих своим путём, трудно встретить где-нибудь ещё». Идеи этого международного духовного движения весьма общи: нет войне, даёшь дружбу и любовь на всей планете, единство с матерью-Землёй и экологическую чистоту мира. Каждый поэтому находит здесь своё место. Однако в рейнбовском лагере не должно быть места спиртному и предметам технической цивилизации.
      Само слово фестиваль означает празднество, сбор разнопланового народа. Съезжаются сюда и индеанисты (копирующие образ жизни индейцев канадских и североамериканских племён), и верующие – христиане, мусульмане, буддисты и прочие ушуисты-виссарионовцы-кришнаиты-квакеры; есть язычники и атеисты, толкиенисты («толкинутые») и художники-аутсайдеры, представители психоделики; есть хохлатые панки, бритые металлисты и бородатые митьки. И, конечно же, ни одна «Радуга» не мыслима без волосатых хиппи в пёстрых, свободных прикидах, от которых упали бы Ив Сен-Лоран и Слава Зайцев. Именно они, эти хайрастые, и есть основа и душа всех «Радуг». Это их фестиваль, это они своим большинством создают здесь вольный дух карнавала, раскованный юмор и свободу общения.






    Радуга 1996 года на Урале. Фото Волоса (Володи Герасименко).

      Где живут на «Радугах»? В вигвамах и шалашах, чумах и вакиюпах, в палатках и просто на улице у костров. Но самые закоренелые участники непременно устанавливают типи, и в разгар фестиваля великое множество «типух» вздымается окрест, напоминая виденные в книгах и в кино индейские поселения.
    Типи представляет собой высокое сооружение на каркасе из сходящихся наверху длинных шестов, которые затем обтягиваются брезентом (в идеале – шкурами) или другим непромокаемым материалом. Небольшой промежуток между нижним краем покрытия и поверхностью земли, а также регулируемый шестом клапан в верхней части создают необходимую тягу для огня, горящего круглосуточно в центре сооружения. В большом типи могут располагаться до трёх-четырёх десятков человек. А постоянно живёт в нём, как правило, одна семья или группа друзей, остальные – гости. Внутри типи в любую погоду тепло, сухо и гостеприимно.
      Питание на «Радуге» – дважды в день из общего котла. Точного времени кормёжки нет: когда пища готова, повара (они всегда из добровольцев) трубят в большую морскую раковину, сзывая народ.
      Перед едой все встают «на круг», это особый ритуал. И, пожалуй, самый важный на «Радуге». Держась за руки, люди становятся вокруг вкопанного посреди центральной поляны высоченного, ярко разукрашенного сверху донизу шеста с рейнбовским цветастым флагом и начинают нараспев повторять древний магический слог «ОМ». Это «Ом-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м...» долго гудит над поляной, унося за собой в потусторонний мистический мир десятки, а иногда и сотни людей, объединенных через сцепленные ладони в мощный энергетический узел, пока, наконец, вся поляна и окрестный лес не оглашаются внезапным единовременным вскриком радости, высвобождения из пут цивилизации.
      Вслед за этим решаются разные вопросы: каждый может, выйдя на середину и взяв в руки резной деревянный жезл – «токинг-стик», «говорящую палку» – высказаться по любому поводу, просто послать всем приветствие, предложить что-либо конкретное вроде строительства нового сортира или бани, попросить найти пропавший предмет или такого-то своего знакомого в таком-то городе и прочее. Когда все желающие выскажутся, повара со товарищи отрывают от земли и несут по кругу большущий котёл, накладывая черпаком еду в миски, выставляемые каждым перед собой. Суеты никогда не бывает, весь народ спокойно сидит на траве в ожидании очереди. После еды весело и ненавязчиво, с музыкой, шутками и приплясыванием проносится по кругу группой людей «мэджик хэт», «волшебная шляпа»; в неё бросается сколько-нибудь денег, если они имеются.
      Музыкантов на «Рейнбоу» можно встретить множество, как и всяческих музыкальных инструментов: свирели, бубны, флейты, барабаны всех форм и размеров, банджо, мандолины, вислу, бонги и куча национальных инструментов различных народностей звучат непрерывно. Здесь можно услышать шотландские, тирольские, кёльтские мотивы со времён средневековья, а также остро национальную музыку. Обычно кто-то начинает потихоньку наигрывать или настукивать на барабанах, другие, тусующиеся поблизости, подхватывают тему и ритм – и вот уже музыкальная волна вбирает в себя всё больше и больше людей и стихийно выплёскивается в слаженную, захватывающую импровизацию десятков музыкантов.




    Радуга 1996 года на Урале, фото автора. На предпоследнем фото Мышка и Солнышко, на последнем М.Шараев и Сурия.


      Творчество проявляется на «Радугах» во всём: в обрядовых танцах и эзотерических стихах, в изделиях из лесного материала, в одеяниях (у хиппи не принято носить одежду фабричного производства, они шьют её сами и каждый раз по своей фантазии), в росписях на лицах и стволах сосен, в плетении фенечек и амулетов, даримых по обычаю друг другу на память. Жилища и окрестные деревья украшаются разноцветными ленточками и гуашевыми рисунками в психоделическом стиле. Встречаются разнообразные надписи, как правило, на английском языке. Среди них часты лозунги эпохи начала хиппизма, типа:


«PEOPLE ! MAKE LOVE , NOT WAR !»
(«Люди! Делайте любовь, а не войну!»)

«ДАЙТЕ МИРУ ШАНС !»

«МИР И ЛЮБОВЬ – ЭТО ВАМ НЕ ХУХРЫ-МУХРЫ !»


      Хиппи Гоблин – Паша из Иркутска (курсивом буду выделять неформальные имена, чтоб не путаться.), с которым судьба случайно сдружила меня на два часа в электричке, говорил под стук колёс:
      – В каждой деревне свой чудик живёт. Ну, прикинь, как бы жило человечество без нас – странных, чуть-чуть дурашливых, часто наивных со своими идеями вроде: «В каждом человеке есть что-нибудь хорошее», но всегда несущих добро и мир. Мы добры, и вот эта блаженная улыбка на лице у хиппи, она не только от курения травки, она его вера и надежда, его философия.
      И прочёл мне свои последние стихи, где говорилось о Прометее как о предтече Иисуса Христа.
      Можно, конечно спорить с хипповской философией, находить в ней уязвимые места и нестыковки, но всё-таки эти сборы «олдoвых» и прочих хиппи на «Радугах» - явление необычайное, достойное специального изучения. Пока, к сожалению, появлялись в прессе только статьи ругательного плана («Люди Rainbow» в нижегородской газете, ряд статей в питерских изданиях). Хорошо бы отыскать социального психолога, который взялся бы за это дело серьёзно и достаточно деликатно.
     Возраст «радужных» людей, хотя это и молодёжный фестиваль, не имеет границ в обе стороны – от седовласых джинсоносцев до молокососов в самом буквальном смысле. Так, видел я на «Рейнбоу» милую пару молоденьких хиппи с пятимесячным ребёнком. После еды большой «всехный» котёл мыли, нагревали в нём чистую воду и купали этого «бэбика». Но конечно, средний возраст съезжающихся не превышает всё же двух десятков лет.
      На «Радугах» любят устраивать многочисленные праздники вроде «всепипловых бёздников», купальской ночи, встречи полнолуния или обрядовых танцев у ночного костра. И потому от каждой новой «Радуги» веет романтикой, уходом от обыденности, мистикой первобытной жизни.


Приложение: журнал "Радуга" 1996 года

      ...На этот раз с наступлением лета радужный флаг, типи и ритуальный костёр вознеслись, как я уже говорил, на берегу Кафтинского озера, километрах в тридцати севернее г. Бологое, что между Москвой и Петербургом. На живописном лесном берегу среди невысоких сосен раскинулся лагерь этих необычных, странных для внешнего мира существ.
      Снова, как и две недели назад, я проехал от Бологого с полчаса на дизеле до станции Кафтино в сторону Ярославля и затем прошёл восемь километров к месту сбора, чтобы вновь покрутиться среди неформального народа, «погонять телеги» у костра и получить новую порцию впечатлений, знакомств и информации.



ГлАвА тРеТьЯ
Люди “Rainbow”


      Многие из моих приятелей по прошлым «Радугам» уже разъехались (фестиваль близился к закрытию), но были и такие, кто всегда остаётся до последнего. Еще жил здесь в своём зелёном типи с рисунком воющего волка на пологе-входе Миша Шараев – один из вдохновителей Первой русской «Радуги» в 1992 году, через «Рейнбоу-инфо» держащий связь с международной Семьёй Радуги. Всё существование Миши напрямую связано с этим фестивалем и жизнью хиппи по всему миру. В прошлом году, на Урале, несмотря на свою несомненную литературную одарённость, он признавался мне в своей мечте о невербальном общении людей:
      – Представь, насколько проще жилось бы человечеству, если б вместо языка во рту у людей помещались разные дудочки и свистульки, и через них бы они общались, выражали свои эмоции и не загружали жизнь словами!?


    "Rainbow" в Кафтино, июнь 1997. Ничьи имена, даже хиппейские, в подписях под фото не называю, ибо далеко не у всех успел спросить разрешения на публикацию моих фото с ними. А свои друга друга и так узнают!


      Украшал ещё своей колоритной внешностью рейнбовскую тусовку молоденький рыжий Волос (Володя Герасименко), тоже один из основных энтузиастов-«радужников», прозванный так, похоже, за длинный – не с метр ли – хвост из волос, в своей широкополой шляпе и свободных кожаных одеяниях напоминающий ковбоя ранних времён освоения Америки.
      Оставались такие яркие личности из хиппи и индеанистов, как Птица, Махмуд, Умка, Лоска, Джон, Ос, Братец, Нэцке, Вреж, Сурия, Ветра, Стрекоза... Оставался Володя Буассонад, опытный автостопщик, не пропускающий со спутницей Ингой ни русские, ни европейские «Рейнбоу». Оставался Телек (Серёжа из Рязани), годами живущий на «трассах» и «вписках».
      У Телека я и намеревался заранее проконсультироваться в автостопе. Сказал ему:
      – Хочу отсюда – в Нижний, а там по Волге-матушке. Может, и до Астрахани доберусь, коли бог позволит. Только вот чем ближе к югу, тем меньше «собак», придётся трассу осваивать. А я не силён в этом. Научи, как застопить драйвера, чтобы взял, да ещё и без денег?
      Он снисходительно улыбнулся:
      – Это только в больших городах останавливаются, чтобы подхалтурить. А между городами совсем другое -- побеседовать, скуку развеять. Обычно об оплате речи нет. А если что – так и говори: нет денег. Вообще-то на трассе, когда уже водитель остановился, возьмёт в любом случае, даже если километра два-три всего по пути.
      Юля, девочка Телека, добавила:
      – Главное – найти своего драйвера! Его на трассе можно долго ждать, хоть пять часов. Но он есть, именно твой водитель, тебе предназначенный! И ты должен это помнить.
      А известная народу Умка, рок-звезда, песни которой давно стали хипповским фольклором, подбодрила меня:
      – Вид у тебя безобидный, так что не боись. Брать будут!
      Вообще Умка, в миру Аня Герасимова – личность удивительная: талантливая поэтесса, переводчица, исследователь и издатель творчества обэриутов и американских битников; но главное её занятие – это песни. Она сочиняет их всю жизнь. Разъезжает по стране автостопом и выступает с концертами как солистка группы «Умка и броневичок». Появилось уже много грампластинок и аудиокассет с их записями.
      Кроме этих «олдов», то есть хиппи со стажем, идеологов русских хиппи и наставников юных, была нынче на «Рейнбоу» и куча «пионерского пипла», многие школьники ещё, захотевшие на время стать «нeфорами» и не беспонтово провести летние месяцы, а на таких вот тусняках оно всего кайфовее.


    А это уже фото Волоса. Там же и тогда же – Кафтино, июнь 1997 г.


      Тут придётся поведать тот факт, за минувший год в «радужной» среде случилось размежевание, и та «Радуга», о которой я рассказал вначале, распалась надвое: хиппари, спасая идею свободы и принципиального бессребренничества, да и само название фестиваля, откололись от цивильного люда. Этот последний, будучи при машинах и деньгах, преобразовал сборы в нечто вроде турслёта со своими «прибамбасами» типа различных семинаров под открытым небом, платной кухни и строгой почасовой организации. Сей контингент, в свою очередь, чурался нищеты, рваных джинсов и «психоделических веществ» (как то: марихуана, грибы и прочтая), органической части хипповского мира. В результате раскола собственно «Радуга» осталась «Радугой» и ушла бродить по свету, а «цивилы» во главе с по-своему примечательным парнем по имени Васудэва (в миру Владик Кирбятьев из Питера, несколько лет назад начинавший в тесном содружестве с москвичом Мишей Шараевым дело поднятия первых «Радуг» в нашей стране) проводят с той поры свой, стационарный, но не менее массовый «Фестиваль свободного творчества». Накануне он проходил – теперича, как и давеча – на Карельском перешейке под Лосево, у берега Вуоксы. Из любопытства я и туда сгонял в середине июня при возможности денька на три, поучаствовал в празднике Летнего солнцестояния, общем ночном купании и прыгании через костёр, эзотерических танцах, послушал кой-какие семинары, – и оказался единственным человеком, побывавшим в это лето и там, и там. Я показал васудэвовцам фотографии шараевцев, что сделал на днях, и услышал:
      – А ведь такие же люди, как и мы! И зачем только мы разделились?
      Получилось, что приехал я в некоторой степени с миротворческой миссией.




    Васудэва и его "Фестиваль свободного творчества" в Лосево. Июнь 1997 г.


      Так вот, было нынче на «Радуге» в Кафтино много «пионеров» из разных городов, лет 16-17-ти, иронично называемых «олдовыми» хиппи на лето. С некоторыми из этих неформальчиков я тут же и познакомился, чтобы уточнить свой будущий маршрут. Здесь уж никто меня не спрашивал: «Какой прикол?» – сами такие! От этого народа благодаря его броуновскому движению по стране всегда можно узнать о том, что происходит в мире.
      Уж такая вещь эта «Радуга»: стоит повращаться на ней несколько часов, как получаешь, помимо новых друзей, такой водопад информации, что перевариваешь и используешь её потом многие месяцы. Знакомства здесь, не стреноженные этическими ритуалами, упрощены до незаметности. Незнакомые тут же заговаривают друг с другом, словно они приятели с детства, и сам уже перестаёшь понимать, видишь ли человека впервые или знал его раньше. Разговор льётся так непринуждённо, что расстояния между говорящими не замечается.
      И стоило мне поутру появиться из леса на знакомой уже поляне, по случаю раннего часа ещё почти безлюдной, и – ох, наконец-то! – присесть над угольками, тлеющими у тотемного шеста, чтобы погреть озябшие в пути руки, как проходившая мимо молодая темноволосая особа бросила мне на ходу:
      – Привет! А ты возьми вон там дрова, под сосной, да подкинь. Они ничьи, с ночи остались. Сейчас чай сделаем.
      Видно, она меня знала по прошлым «радужным» встречам – под Усть-Койвой, у Германа, в Токсово или здесь, на Кафтинском озере двумя неделями прежде.
   (Герман Виноградов, с которым я познакомился через его дочь Аню, участницу «Радуги-96», занимается неформальным искусством и собирает по выходным в своей большой московской квартире на улице Земляной Вал околохипповую молодёжь на своеобразные концерты-перформансы.)
    Но сам я не мог припомнить её лица - много их промелькнуло тогда в круговороте людей и событий.


    1-2) Герман Виноградов во время исполнения одного из своих перформансов (Москва, январь 1997 г.); 3) Выступление Волоса в концерте на сцене общежития Политехнического института (Петербург, март 1997 г.); 4-9) Наша "Мини-Радуга" в Токсово (под СПб, май 1997 г.)




      В самом деле, поодаль я нашёл горку дров. Раздул из них приличный костерок. Моя знакомая вернулась с чайником, остатками батона и сгущёнки. Здесь не принято припрятывать «ништяки», лакомства: у кого что есть – извлекается на свет.
      Мы грели чай и разговаривали. Она, невысокая и плотная, сидела у костра на брёвнышке и растягивала слова не спеша, с явным южно-украинским выговором. Её лицо, чуть помятое жизнью, но ясное и открытое стихиям, выражало завидную цельность натуры.
      И удивился же я, когда узнал, что она тут всего лишь со вчерашнего дня, а до этого ни о какой «Радуге» не слыхала! Родом Наташа оказалась действительно с малороссийского юга, из Донецкой области, но уже несколько месяцев не появлялась дома, путешествуя по стране в потёртом голубом комбинезоне, без средств, - с какими-то своими, высшими и непонятными простому смертному целями. Одного со мной, в общем, поля ягода. Направляясь из Крыма в Карелию (навестить сестру), краем уха услыхала вчера в электричке беседу возвращавшихся с «Радуги», разговорилась с ними и узнала про нынешний сбор в Кафтино. По своему обыкновению приняла эту встречу за перст божий, расспросила дорогу и – повернула сюда. Поживёт здесь сама не знает сколько и двинется дальше на север.
      Жаль только, сказала Наташа, что нет у неё знакомых в Питере, негде будет остановиться. А хотелось бы город посмотреть.
      И так доверительно просто она говорила, что, протягивая ей ключи от квартиры, я знал: такой человек худого не сделает. А сам, сказал, намерен двинуть отсюда, напротив того, на юг, в Астрахань (если, опять же, бог позволит добраться до неё).
      Тем временем подсела к нам студенточка Света из Перми. С Наташей они были знакомы аж с вечера. Она тоже хотела бы посетить северную столицу, если найдётся пристанище. Мы с Наташей ответили, что уже нашлось. Обе радовались, а я подумал: каким же диким показался бы мой поступок кое-кому из городских знакомых! Доверить квартиру людям, которых знаешь не больше получаса! Но как объяснить не бывавшим на «Радугах», что здесь и время течёт по-иному, и пространство наполняется объединяющим всех потоком, где каждый видится насквозь, где чужие сами собой отсеиваются и моментально чувствуешь своих – тех, кому можешь доверять?..
      Позднее, когда я уже порядком утомился от вихря общений с проснувшимися обитателями лагеря и сидел с Наташей после общего обеда на крутом берегу озера, она делилась со мной опытом странствий:
      - Идёшь по земле с добром – и тебе всегда находятся приют и пища. Вчера я сюда приехала, когда ужин уже прошёл, сижу, не поевши вот на этом же месте - как вдруг подплывают местные рыбаки и угощают меня ухой! И так всегда: сколько езжу - не голодаю. А сегодня вдруг ты вот появляешься и даёшь мне ключ! Неспроста всё это.
      – Божий промысел, что ли?
      – Да-да, вот именно. Главное - будь открытым, когда отправишься в путь. Ничего не таи от людей! И всё тебе дано будет.
      – Легко сказать – не таи! По дороге сюда я не таил пакет с одеждой, плохо его положил - и кто-то поспешил переложить хорошо. В смысле – ноги ему присобачили. Шмоток там вообще-то немного было, жаль только рубашки новой тёплой, она бы мне в пути не помешала... Это что, тоже твоим Богом было задумано?
      – Конечно! Значит, кому-то эти твои вещи были нужнее.
      Наташа неожиданно исчезла, пока я глядел на воду, и через минуту принесла мне фланелевую рубашку, не новую, но выстиранную и вполне опрятную:
      – Возьми! Это от меня. И пусть она тебя оберегает в дороге, – она набросила рубашку мне на плечи и завязала спереди узлом. – Вот так и иди по миру: босой, с пустыми руками и радостью в сердце.
      Мне стало хорошо на душе от её слов, они настроили меня на волну доброты и духовности, пронизывающую мир.
      Но всё же я сказал:
      – Не-а, не получится у меня так. На Бога надейся, а сам не плошай – мой принцип. В поездку я взял-таки необходимый минимум – и то килограммов двадцать пять набралось: палатка, спальник, продукты и всякое-разное. Рюкзак-то я спрятал в лесу, возле Кафтино, чтоб туда-обратно не таскать, а сюда пришёл налегке. Потому и собираюсь, как только сегодня темнеть начнёт, отчалить.
      – Да зачем же тебе столько вещей? У человека не сума, а душа должна быть полной. И открытой!
      – Тебе хорошо говорить, ага, ты птица вольная! С каждым можешь быть открыта душой, это в твоём положении не так уж трудно. А для меня это роскошь – быть постоянно возвышенным, потому как головушка замусорена ворохом житейских проблем. Они пригибают к земле и не дают смотреть за звёзды, и они неизбежны при жизни в мегаполисе, в огромном городе, да ещё при семье, трёх работах и куче сложностей в отношениях с друзьями, родными и коллегами, когда вынужден крутиться и разводить всякую дипломатию: жить, как Штирлиц, двойной и тройной жизнью, да ещё применять ложь во спасение, чтобы сглаживать острые углы и нести людям мир – ведь именно это и предлагает нам, между прочим, Святое Писание! (Говоря в запале эту тираду, я и сам не очень-то верил своим словам.) И вряд ли смогу когда-нибудь очистить своё сознание, просветлить грешную свою душу.
      - А надо! И прямо сейчас. Сбрось-ка ты с себя все эти проблемы, вздохни полной грудью - и ты сам себя не узнаешь! Эх... Поехала бы я дальше с тобой да научила б находить общий язык с людьми и с миром! Жаль, что мы в разные стороны отсюда направляемся.
      И добавила:
      – Я ведь по специальности врач-эпидемиолог. Ты вдумайся, что это слово означает – в самом широком его смысле!
      ...Потом был новый вихрь знакомств и встреч, танцы у костра и общее нагое купание, «Ом» в кругу и «токинг-стик», вкусная хавка, «мэйджик хэт» и музыка, а вечером, когда я уже собрался прощаться, спеша на последний дизель из Кафтино в Бологое, Наташа вдруг объявила мне:
      – Я решила! Еду с тобой до Астрахани. Если ты не против, конечно...
      Я слегка растерялся:
      – Погоди, дай перестроиться. Ты меня просто огорошила! Давай, конечно, вместе-то оно сподручнее..
      Вот так мы и отправились дальше вдвоём.
      На последний дизель так и не успели: помогали отплывающим с «Радуги» на байдарке нагружать её вещами, упаковывать типи, большие барабаны и прочие атрибуты «Рейнбоу».
      Затем почти с час пробирались уже во тьме по лесу. Всё же мне удалось отыскать наощупь спрятанный на болоте под мох рюкзак и в три часа ночи нам посчастливилось вписаться с согласия проводников в пассажирский поезд из Костромы. Прижатые чьими-то вещами в тесный угол тамбура, мы без особенных удобств достигли на заре Бологого, откуда в шесть утра двинули «собаками» через Тверь на Москву.
      Упреждая вопрос: «Как же вы ездили без денег?» – сообщаю, что Антон Кротов в своей книжечке делится опытом безденежного проезда различными способами, которые, я убеждён, может время от времени позволить себе неимущий российский студент или служащий. Об этом смотри главу «Метод одной остановки», а также описание более хитрых методов: «конфуцианский», «торговля», «через резину», «в гробу», «скрытый пассажир» и прочих.
      (Справедливости ради надо заметить, что из последующих изданий книги автор убрал почти все обманные методы бесплатного перемещения, насколько позволил ему сделать это наработанный опыт «легального» проезда с пустым карманом. В третьем и позднейших изданиях «Практики…» он так и пишет: «К счастью, за последнее время наука ушла далеко вперёд, и сейчас, на исходе ХХ столетия, у нас нет необходимости прибегать к подобным извращениям» ). Так я доехал на более чем двадцати пригородных поездах от Петербурга до самого Саратова! И больше не хотел бы в течение рассказа возвращаться к этой теме.
      И ещё по одному вопросу заблаговременно вношу ясность, если это кого-то интересует: за неделю совместной поездки ничего у меня с Наташей не случилось, как это ни странно для самого меня и меня знающих (шутка). Она, как странствующая монашка, после бурно проведённой молодости ни к чему такому плотскому уже не стремилась, встав на путь духовного развития личности – нравственного, как Толстой Лев-Николаич говорил, самосовершенствования. И прекрасно!
      А студенточка Света из Перми пожила-таки некоторое время в моей квартире, познакомилась с Питером – и осталась очень довольна.


ГлАвА пЯтАя
Москва – Петушки

      Поначалу отношения у нас с Натальей складывались легко и просто. Я быстро привык к её постоянному присутствию рядом и оно не тяготило меня. Моя попутчица оказалась своеобразным человеком с незнакомым для меня взглядом на мир. Кроме нескольких необходимых мелочей она обычно возит с собой в некоем подобии торбы всего два относительно тяжёлых предмета: отрез брезента на случай ночёвки под открытым небом, служащий ей либо накидкой, либо подстилкой, и – никогда не догадаетесь, сколько ни напрягайтесь... китайский словарь! По его иероглифам она толкует узоры, возникающие на её пути из среза камней, в сплетении ветвей, на панцире черепахи и в прочем бесконечном множестве явлений. Вселенная представляется ей сотканной из бесчисленных миров, и все они связаны незримыми нитями и мостами, этими радугами космических масштабов, как поэтично она однажды высказалась. Нет ничего случайного в бытие. Всё связано с чем-то и всё вытекает из чего-то. Взаимосвязи даются нам в виде символов и знамений, должных быть расшифрованными, чтобы действовать сообразно их смыслу и этим постигать волшебную тайну жизненной магии, познавать свою карму в потоке событий. Мы не творим наши странствия, мы всего лишь их прочитываем и разгадываем.
      В случае малейшего затруднения, оказываясь перед выбором, Наташа тотчас же подбрасывает монету, доверяя ей судьбу. Этого её обыкновения перекладывать решение своих проблем на чужие, пусть и мифические плечи я не одобрял. И в то же время был благодарен ей за то просветление, что снизошло на меня тогда, на поляне, лишь только Наташа надела на меня свою рубашку и напутствовала: “ Вот так и иди по миру с открытой душой!” В ту минуту я и вправду испытал на себе божью благодать, подобно внезапному озарению усердно молящегося.
    Неси людям свет – и свет получишь! Об этом мы и разговаривали по дороге в Москву.
      Заметив, что я прихватил с собой в путешествие карманный баллончик «Кобра» для самозащиты (несерьёзное вообще-то оружие: испытав его после покупки на себе, я лишь чихнул четыре раза подряд – и только; однако оно, по крайней мере, прибавляло уверенности в себе), – так вот, углядев его, моя спутница ужасно взволновалась и стала горячо доказывать, что сам факт обладания этой вещью уже провоцирует моё подсознание на агрессию и будет мешать чистоте общения с людьми.
      Ей удалось настолько убедить меня, что где-то в лесах Тверской губернии я решился и на полном ходу поезда эффектно запустил баллончиком в открытое окно. Наталья пожала мне руку. А часом позже нисколько не удивилась, когда уже на улице обнаружила в траве оброненные кем-то мужские наручные часы.
      – Возьми! Вот что Бог тебе послал взамен твоего дурацкого баллончика.
      – Зачем мне? У меня свои есть.
      – Бери! Расплатишься ими с проводником или шофёром, когда будешь возвращаться из Астрахани. Меня ведь тогда уже с тобою не будет.
      – А где тебя будет?
      – Знаешь, я решила ехать потом дальше на юг, в Среднюю Азию. Передать привет кара-кумским пескам. Мне сегодня был знак такой в книге, что поняла: надо съездить. Я только постою на песке босыми ногами, помолюсь за пустыню - и назад. В Карелию.
      Что ж, её дело! Пусть едет, коли есть потребность. Я разве что не могу разделить её готовности по первому сомнительному знаку менять жизненный путь. Будучи однажды на Алтае и собираясь двигаться дальше на восток, Наташа рассматривала данный ей кем-то атлас нашей страны, выбирая дальнейший маршрут. В этот момент прилетел маленький зелёный жук, сел на страничку с Донецкой областью и, оставив тёмное пятнышко возле её родного города Дзержинска, улетел. Она не раздумывая приняла это событие за указание свыше возвращаться домой и на другой же день отправилась в противоположную сторону, на Украину.
      Наташа рассказала мне этот случай в пути, и я подумал: может, оно и хорошо, что все мы такие разные. Тем интереснее наши встречи на этой земле. Для одного человека, самостоятельно определяющего свою жизнь, жучок, испачкавший страничку в книжке, не значит ровно ничего. Другому может изменить судьбу.
      Когда Наталья убеждённо говорит о высших космических силах, влияющих на каждый наш шаг, о музыке сфер, о глубинных взаимосвязях сущего, её лицо просветляется, глаза молодеют и я вижу перед собой 15-летнюю девочку, одухотворённую верой, чистотой юности и идеей мировой гармонии, унаследованной людьми ещё с античных времён.
      Шли вторые сутки нашего знакомства.
      После пары визитов к моим хорошим родственникам в Зеленограде и Москве мы с Наташей намеревались ехать на восток в сторону Владимира.
      К слову, будучи в Зеленограде – это для Москвы примерно то же, что Зеленогорск для Питера, – я приобрёл там в спортивном магазинчике новое, этого года, третье уже издание “Практики” Антона; от первых двух оно отличалось не только ярко-оранжевой обложкой, но и существенно переработанным содержанием – как я уже говорил, без очковтирательных методов передвижения, а также кучей новых примеров из собственного опыта; первое издание мне подарил, кстати, мой зеленоградский троюродный брат, заядлый турист и спортсмен-катамаранист Саша Кулаков, в семью которого я ненадолго завалился с Наташей, повергнув ею поначалу в удивление сашину маму Ирину Борисовну; побывали мы затем и в семье моей тёти Лены Строковой. В том же магазинчике я приобрёл и некоторые рыболовные снасти на случай голода в Поволжье, невзирая на протесты своей подруги: к чему, мол, заранее готовить покушение на живых тварей, пока нет в этом необходимости?
      Итак, 1-го июля, в 10 часов вечера, мы с Наташей сели на Курском вокзале в пригородный поезд до Петушков.
      Небезынтересно было мне впервые прокатиться по “веничкиным местам”, по той железной дороге, где разворачивается (разумеется, как бы) действие бессмертного романа Венедикта Ерофеева “Москва - Петушки”, под влиянием которого многие из нас когда-то находились. В пути вспоминались мне строчки из этого щемящего трагифарса.
<
     “...Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше что ты пил? Да я и сам путём не знаю, что я пил. Помню - это я отчётливо помню - на улице Чехова я выпил два стакана охотничьей. Но ведь не мог же я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я ещё чего-то пил. .. а что и где я пил? И в какой последовательности? Во благо ли себе я пил или во зло? Никто этого не знает и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: царь Борис убил царевича Димитрия или наоборот?”
     “Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости... Я счастлив, что родился и возмужал под взглядами этих глаз.”
     «Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам!..»
     “Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку – по плевку. Чтобы по ней подниматься, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я – не такой.”
     “Не в радость обратятся тебе эти тринадцать глотков”, - подумал я, делая тринадцатый глоток. “Ну пусть. Пусть светел твой сегодняшний день. Пусть твоё завтра будет ещё светлее. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?” “Вот-вот! Ты хорошо это, Веничка, сказал. Наше завтра – и так далее. Очень складно и умно ты это сказал, ты редко говоришь так складно и умно.”
     “...и как не пить кубанскую? Я это право заслужил. Я знаю лучше, чем вы, что “мировая скорбь” – не фикция, пущенная в оборот старыми литераторами, потому что сам ношу её в себе и знаю, что это такое.”
     “...а сердце заныло: “Ну хоть двести грамм! Ну... хоть сто пятьдесят...” И тогда рассудок: “Ну хорошо, Веня, – сказал, – хорошо, выпей 150, только никуда не ходи, сиди дома...”
     Что ж вы думали? Я выпил 150 и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и всё-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: “Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках - твоё спасение и радость твоя, поезжай!”
     “Эта девушка вовсе не девушка! Эта искусительница - не девушка, а баллада ля-бемоль мажор! “Да где ты, Веничка, её откопал, и откуда она взялась, эта рыжая сука? И может ли в Петушках быть что-нибудь путное?” – “Может! – говорю я вам... – Ну так что же, что “сука”? Зато какая гармоническая сука! А если вам интересно, где и как я её откопал, если интересно – слушайте, бесстыдники, я вам всё расскажу!”
     “Нет, вот уж теперь – жить и жить! А жить совсем не скучно. Скучно было жить только Николаю Гоголю и царю Соломону. Если уж мы прожили 30 лет, надо попробовать прожить ещё 30, да, да.”
     “Надо чтить, повторяю, потёмки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна – всё равно: смотри и чти, смотри и не плюй...”
     “ И если я когда-нибудь умру – а я очень скоро умру, я знаю – умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри, постигнув, но не приняв, умру, и Он меня спросит: “Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?” – а я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжёлого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого ещё только начинает тошнить. А я – что я? я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счёт и последовательность, - я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует... “Почему же ты молчишь?” – спросит меня Господь, весь в синих молниях. Ну, что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать...”


     …Эти отрывки всплывали в моей памяти по мере того, как всплывали за окошком названия станций, они же – названия глав романа: “Кусково – Новогиреево” . “Чёрное – Купавна”, “Омутище – Леоново” ... Однако слушательница моя не разделила моего восторга, когда я цитировал ей эту прозу. Она нашла её слишком низменной и даже пошлой.
      – Человек, обуреваемый земными страстями, не может настолько возвыситься душой, чтобы создавать шедевры! Для этого надо оторваться от мирской жизни.
      – А Пушкин? – неоригинально возразил я. – Его ведь ой какие страсти распирали: и жизнелюб, и женолюб был известный. А при всём при этом гений безусловный, ещё при жизни всеми признанный!
      – Потому-то он и не реализовался до конца: страсти назад тянули. Стряхнул бы он их с себя, поднялся к Богу – и тогда обычные, приземлённые люди просто не поняли б его произведений: таких вершин он сумел бы достичь! А так остался им близок и оттого любим.
      – Ну что же, каждый живёт, как умеет. Как дышим, так и пишем, – не стал я спорить. – Значит, иначе он не умел. Каждый ведь «по-своему несчастный», как у Высоцкого в песне про Ивана-дурака.
      – Не лучше ли сказать: каждый счастлив по-своему?
      – А ты видела совершенно счастливых людей? Покажи мне хоть один экземпляр!
      – Но разве их нет, по-настоящему счастливых и свободных?
      – Не знаю, пока не встречал таковых. Тем паче – в сегодняшнее нелёгкое время! Вообще я всегда держался убеждения, что счастье, если оно и снизошло, осознаётся только задним числом. Либо как желанное будущее. В настоящем времени его непременно что-нибудь “обламывает” из-за как раз вот этой, как ты говоришь, приземлённости людской жизни. Потери, так сказать, на трение.
      – А если на приземлённость эту, на трение плюнуть хоть разок и... взлететь?
      Тут мы приехали в Петушки.
      Отложив на время поэтико-философические материи, перешли к прозе быта (надо же завтра чем-то жить!): прошарили насквозь вставшую на ночную стоянку “собаку” и насшибали аж две больших сумки бутылок, не иначе как приземлёнными горе-преемниками ерофеевского героя нам оставленными.


    1) 1 июля 1997 года – с семьёй Виноградовых в Зеленограде (фото Натальи Шепели): рядом со мной сидит мой брат Саша Кулаков, который и подарил мне книгу Антона Кротова "Практика вольных путешествий", подвигшую меня на эту поездку, с ним его дочь Оля и его мама Ирина Борисовна;
    2) Уникальная книга А.Файна и В.Лурье "Всё в кайф!" – о мире неформалов и их специфической лексике, которая тоже очень помогла мне в этом путешествии;
    3) Первое (ещё прижизненное, 1989 года) издание гениальной книги Венедикта Ерофеева "Москва-Петушки".


      Шёл второй час ночи. Стали искать на ночь приюта – с тем, чтобы раным-рано поутру сесть на пригородный поезд до Владимира. Потыкались впотьмах по окрестностям, но так и не сыскали подходящего места для расстановки палатки. Тогда под раскидистым кустом неподалёку от петушковского вокзала (“Петушки. Садовое кольцо”) расстелили на траве поверх раскатанной палатки наташин брезент и легли рядышком на спины.
      Звёзды бережно и любопытно заглядывали сверху в наши глаза. Моя соседка говорила:
      – Люби землю. Землю, по которой ступаешь днём, на которой спишь ночью. И она тебе плохого не сделает! Не простудишься, не заразишься от неё никогда. Меня в детстве мамки-тётки учили: земля – бяка, нельзя её брать руками, в рот, и всё такое. А выросла я – прозрела! Стала земле верить. И она меня не обижает, оберегает в пути.
      Вот такая она, моя попутчица Наташка.
      Через несколько дней мы расстанемся, до Астрахани она со мной не доедет, а уйдёт с Крестным ходом в Дивеевский монастырь. Но её заповеди не пропадут для меня , и в продолжение всего путешествия я буду чувствовать над собой её оберегающие крылья.
      О том, что из Нижнего Новгорода предполагает вскоре совершиться многодневный Крестный ход на юг – в Дивеево, в известный монастырь с мощами Серафима Саровского, центр российского паломничества, – я узнал накануне в Москве, позвонив своей сестре Ирине Новосельской и её мужу Алексею Меладзе, который к своим тридцати с небольшим годам прошёл настолько же интересный, насколько и сложный путь: скрипач симфонического оркестра – танкист-“афганец” – матрос Черноморского флота – слесарь московского автозавода – директор полиграфического предприятия – учащийся Духовной семинарии. Я попросил его: назови, будь добр, какие вдоль по Волге есть монастыри, на случай ночёвки в них. И он тут же, выйдя в Интернет, продиктовал мне в трубку местоположение монастырей Нижегородской, Саратовской и Волгоградской епархий, а заодно сообщил и о предстоящем Крестном ходе.
      Когда уже в дороге я рассказал Наташе об этом предполагаемом событии, она, как глубоко верующая, чрезвычайно загорелась им. Да и я решил попытаться попасть к тем крестноходцам и пройтись с ними несколько времени – интересно всё же. Когда ещё такое выпадет? Подывымся, шо це за ход за такой.
      Но до конца, пожалуй, вряд ли выдержу – ведь они пойдут не быстро, со стоянками, меня это сразу утомит. Не люблю долго зависать где-то, люблю разнообразие, движение. Меня, как сказали бы на “Рейнбоу”, парит зависалово.



ГлАвА шЕсТаЯ
До и после берегов Клязьмы


      О Владимире, этом богатом памятниками старины древнейшем русском городе, части золотого кольца России и родине владимиро-суздальской школы иконописи, у меня осталось лишь одно и не слишком радужное воспоминание: сразу же по прибытии в него меня и Наташу забрали в дежурную часть милиции, где промурыжили до следующего нашего поезда. Так что знакомство с Владимир-княжескими соборами отлетело из-за этого в туманное будущее.
      Дело было так. Едва мы сошли с поезда из Петушков и двинулись по перрону, гружёные полными бутылок сумками в надежде обменять их на какую-то деньгу, как со ступенек здания вокзала нас окликнул местный блюститель порядка, толстый усатый дядька. Точно такими в советских фильмах и учебниках изображались служаки царской полиции. Его заинтересовал наш нестандартный вид. Ретиво борясь за красоту родного города прополкой разношёрстных бродяг, он затащил нас в привокзальную ментовку, где, промаявшись с полчаса в зарешёченной комнатёнке, мы прошли через допрос двух участковых, проверку документов и обыск на предмет выявления колюще-режущего и стреляюще-взрывающегося инвентаря. Я простил Их Младшелейтенантскому Самолюбию его манеру допроса (“Ты думаешь, если ты из Санкт-Петербурга, то мы тут никто, козявки? Мы тоже не лыком шиты!”) и дал понять, что уважаю Владимир с его славной милицией, хоть и не смог осмотреть город по её милости. А Наташа шепнула мне:
      – Покажи им фотографии с “Радуги”!
      Я поупирался: им-то зачем?! – но всё же достал десятка два рейнбовских фоток, сделанных на кафтинском фестивале двумя неделями раньше. Дежурный и его помощник с любопытством их проглядели, хохотнули над видом людей в пёстрых тряпках , однако усатый смягчился, вернул мне мой топорик с вырезанным на ручке словом “RAINBOW” и отпустил нас восвояси.
      Происшествие с ментурой ещё больше сблизило нас и, довольные, что легко отделались, мы с Наташей поспешили на поезд, что через несколько минут отправлялся в Ковров.
      (Антон Кротов после рассказывал мне, что его тоже во время одного путешествия задержал вокзальный “мент” во Владимире – не тот же ли самый? – причём, как выяснилось, ровно за 6 лет до нас, день в день.)
      Уже едучи в поезде обнаружили, что оставили в милиции одну из наших сумок с вещами. Поразмыслив, решили не возвращаться. Там ценного не было, мелочи да одёжа. Наташа не преминула заметить:
      – Бог знает, что делает. Значит, не нужна нам эта сумка. Да и милиция была нам с тобой не просто так подсунута. Мы этим УВД-шникам дали представление о совсем новом для них явлении, о “Радуге”. Теперь если они и подцепят ещё кого-нибудь из наших оттуда, то уже с пониманием отнесутся к этим людям.
      – А мы с тобой вроде как инструмент для этого?
      – Конечно! Кто-то должен быть первым. Богу виднее, кого избрать для своих целей! А забытые вещи... надо подумать, что это значит. Значит так... во-первых, была там зажигалка моя. Она есть концентрация огня. Перед тем были найдены часы, а они есть символ Хроноса, времени, – это во-вторых. Обретение временнОй стихии и лишение огненной означает для нас... Загляну-ка в словарь!
      Эти дотошные метафизические изыскания порядком утомили меня и я преспокойно проспал на натальиных коленях до самого Коврова. Что бы там ни было, она хороший товарищ. А что есть странности, то кто же из нас вовсе без них? К тому же она вроде как женщина, а из этого следует, что ей нужен Покровитель, защитник, тем паче при её незащищённой жизни, и Наташа облекла образ такового в подходящую к кочевому одиночеству форму.
      В Коврове мы наконец сдали москва-петушковские бутылки и на часть вырученных денег побаловали себя пирожками с картошкой и пивом. Поначалу я склонялся вместо пива к двухлитровой бутыли кваса, дабы остаток взять в дорогу, однако Наталья уверила меня, что квас есть продукт разложения, тогда как пиво, напротив того – соединения, и следовательно, с макробиотической точки зрения полезнее.
      До ближайшего поезда на восток, к Вязникам, оставалось часа четыре, и мы пошли не спеша через город. Моими целями было: осмотреть его, найти попутно какую-нибудь музыкальную школу или типа того и подавить там на клавиши фортепиано ради поддержания профессиональной формы, и наконец – отправить телеграмму домой; Наташа же намеревалась поздороваться с городом через купание в реке Клязьме, на которой он стоит. Так уж заведено у неё: по прибытии в новый населённый пункт окунуться в речку, озеро, пруд, словом, в любой водоём, на берегу которого он расположен. Или хотя бы помочить в нём ноги. Такой вот ритуал приветствия, вхождения в гармонию с местом, куда довелось попасть.
      Город вполне благоустроен. Нашли и музыкальную школу. Вахтёрша готова была нас впустить, но без телефонного разрешения директора поопасилась, а того, конечно же, на месте не случилось. Ладно, ничего, и не такие обломы бывали! Телеграмму я отправил, и пошли мы после того в местный парк. Есть в Коврове экскаваторный завод, а при нём, чтоб рабочим лучше и культурнее отдыхалось - Парк Экскаваторостроителей, довольно обширный и со спуском на берег Клязьмы, широкой и быстрой здесь, с крутыми и почти безлюдными берегами.
      Спустились к воде, сбросили с себя всё до нитки и намылись-накупались-наплавались вдоволь. Напоследок посетили Спасо-Преображенский собор, колокольня которого возвышается над берегом и, выполнив намеченную программу, побрели не торопясь через город. До поезда оставался почти час.
     По дороге беседовали, и вот тут-то, когда я по дурацкой своей привычке иронизировал над цветистостью увиденных нами церковных обрядов, в наших отношениях впервые прозвучали диссонирующие нотки.
      - Нет в тебе истинной духовности! Ты какой-то половинный весь, хоть и парень вроде бы хороший...
      - Бог создал таким. По его милости не умею, видать, верить в него по-настоящему.
      – И всё-то ты обращаешь в шутку!
      - А что для тебя есть духовность? Вера? - в кого? - в сомнительного бога, которому ты доверяешься: бросаешь вверх монетки да толкуешь свои закорючки?
      – Потому что Он лучше меня знает мой путь.
      – Лучше тебя… Ну и вера у тебя, ёлки-палки!
      – А ты разве не хочешь Ему довериться?
      – Иногда хочу. Бывает. Но и на себя не мешает понадеяться.
      – Всё равно ты лично ничего не решаешь.
      – Я же не пёс, которому нужен хозяин! Нечего надеяться на кого-то, самому нужно пробиваться.
      – Ты слаб.
      – Это почему же я слаб?!
      – Потому что ты всего лишь человек. Он – единственная сила в этом мире.
      – Ага, всё ясно: твоё христианство – это религия для слабых! Оно в первую голову создано на потребу им, слабым духом или телом. А сильный сам себя спасёт.
      – Ты ничего не можешь без Его ведома! Всё решает Он.
      – «Решает…» Бог - категория абстрактная, «беспредельное всеобщее» по Гегелю. А слово «решать» предполагает действие. Он что – математик, философ? Или император?
      – Перестань ёрничеством заниматься! А Гегеля я тоже читала, не умничай.
      – Да я просто насчёт твоего Господа хотел тебе доказать: ты, как я вижу, слишком его очеловечиваешь. Наделяешь земными качествами. Раз уж ты в него веришь – он тебя оберегать должен. И других тоже. Тогда почему же то и дело погибают невинные вокруг нас? дети? лучшие из людей?.. Гениальные поэты живут по три десятка лет, а то и меньше! А посмотришь вечером «Новости» - и что? Как-то сразу ослабевает вера в Защитника. Вот и ты доверяешься ему слепо: ищешь опору, как женщина ищет сильного плеча мужика.
      – Я давно уже не женщина!
      – Как то есть?
      – А вот так! Это пройденный этап. Когда-то чего-чего только в моей жизи не было! Даже с неграми крутила. Теперь всё! Завязала. И не смотри на меня с этой стороны!
      – Да не надо мне ничего от тебя!
      Так мы впервые отдалились друг от друга. Река Клязьма оказалась нашим водоразделом. На её берегах тень чёрной кошки промелькнула между нами, предрекая грядущее расхождение путей.
      Эх, Наташа!.. Не стоило мне так резко укалывать её в её святое, но ведь и она меня задела! Да и насчёт «религии для слабых» я, пожалуй, хватил через край. Слово ведь не воробей… Нервно ускорив шаг, мы быстро шли рядом, направляясь к вокзалу. Теперь, когда я искоса взглянул на Наташу, она вовсе не показалась мне юной девушкой. А ведь ей только тридцать один! На год меня младше. Видно, бродяжническая жизнь без следа не проходит.
      Растормошённые спором, мы взобрались по крутым ступенькам в электричку. На нашу удачу, она следовала аж до Гороховца, через Вязники. Это есть клёво! Только бы шмона не было, а то выпишут из поезда - и ночуй где-нибудь в поле. Но не тут-то было: часа через пол, лишь только мы успокоились после недавней вспышки и лениво переговаривались, разморённые купанием и готовые снова прикорнуть в дальнем пути, с дверным грохотом ввалились в вагон проверяльщики. Человек шесть. Да такие стрёмные!
      Контролёры бывают разные. Есть скромные пенсионеры со скромной зарплатой – такой смущённо сунет в карман твой рубль и пройдёт дальше. Есть амбалы с зэковским прошлым: пассажира с ребёнком, бабульку или бомжа они не тронут, но уж с прилично одетого “зайца” штраф стрясут непременно, это они умеют. Есть строгие тёти в форме, неумолимые на первый взгляд, но и к их женским душам можно найти лазейку уже где-нибудь в тамбуре. Есть и просто шпана, мальчишки в форме жэдэшного техникума, часто чужой – эти сами смываются при опасности, забыв о проверке.
      Но тут заявились все сразу: и две неподкупные дамы, и форменные пенсионер с техникумовцем, да ещё вышибалы в костюмах охранников. Билетов у нас, как водится, не оказалось, и пришлось по их приказанию переместиться с вещами в тамбур, из коего они намеревались ссадить нас на ближайшем полустанке. Мы уже с тоской взирали на воспетые Владимиром Солоухиным владимирские проселки за окном, как вдруг я отыскал в кармане джинсов пару тысячных бумажек и поспешил подарить их служителям закона.(Пишу сие осенью 1997 года, будучи уже наслышан о грядущей с нового года деноминации 1/1000 руб.)
    Нас оставили. «Высадка из электрички – явление очень редкое и происходит не чаще, чем 1 раз за 5000 км путей» (высчитал же!) Мы в эту статистику не попали. И ещё потом в новом издании «Практики» я прочёл: «Знайте, что высадка «зайцев» на мелких полустанках, где нет даже вокзала, запрещена инструкцией».
      Помнится, я не хотел возвращаться к теме безбилетного проезда в поездах, но родившийся тогда “метод символического штрафа” мог бы дополнить главу кротовской книжки, поэтому два слова о нём. Вместо “выписывания” тебя из поезда контролёр выписывает тебе бумажку на какой-нибудь мизерный штраф - 500 или 1000 рублей, внезапно «нашедшихся» у тебя где-нибудь в туфле. На такой случай он имеет обычно квитанции типа штрафа за курение в вагоне. Отрывает одну из них, ставит дату и обменивает на твою мелкую купюру, после чего ты, легализованный, весь этот день уже королём едешь по железной дороге данного региона – Горьковской, Октябрьской, Северо-Кавказской и т.д. , показывая при надобности эту писульку как документ за уже уплаченный штраф. Вот и все дела. Не придерживаясь строго принципа “за дороги не плачу”, слышанного от иных хиппов, я по мере возможности отрываю от себя малые суммы на содержание путей сообщения, удовлетворяясь этим и окупая “заячьи” нервные затраты.
      Таким образом, нам с Наташей удалось откупиться в тот раз и получить пару квитанций на штраф “за нарушение правил пож. безопасности”, по коим мы через два часа благополучно достигли Гороховца и пересели на нижегородскую “собаку”. И вот в семь часов вечера 2-го июля мы впервые оказались в Нижнем Новгороде, который до совсем недавнего времени почти 60 лет назывался Горьким.



1-2) Ковров, Спасо-Преображенский собор; 3-4) Нижний Новгород, место впадения Оки в Волгу.



ГлАвА сЕдЬмАя
Нижний: визиты духовные и светские


      В Нижнем Наталья первым делом помочила ноги в месте впадения Оки в Волгу, то есть сразу как бы в обеих великих реках. А я в главном книжном магазине города приобрёл подробную карту нижегородской области, на 32-х листах, двухкилометровку. Она меня здорово выручала в последующие дни.
      На первый вечер пребывания в городе план у меня был таким: повидать главного редактора газеты «Православное слово» Бориса Селезнёва и передать ему привет и кой-какие вести от Алексея Меладзе, заодно узнать подробней о Крестном ходе и прощупать возможность ночлега, а при случае сделать от него несколько телефонных звонков, опять же с дальним прицелом на вписку: местной девушке-неформалке Джесси (Лене Кудриной), моей знакомой по уральской «Радуге»; в Мастерскую изобразительного труда, известное место тусовок (авось и там что-то обломится); бывшей однокурснице, переехавшей сюда жить; и наконец, по поручению моей доброй знакомой, нижегородскому писателю Проймину – с целью договориться о визите к нему.
      В островерхом, видном издали храме Александра Невского на Стрелке, в котором и служил главред «Слова», мне сказали, что он уже отработал и ушёл домой. Зато цветущего вида круглолицый семинарист, дежуривший в воротах, дал в наше распоряжение телефон с АОНом и прочими наворотами (достижениями техники церковь давно уж не гнушается, и священнослужитель за компьютером – нынче явление привычное). Наталье звонить было некуда, а я принялся названивать методично по имевшимся у меня номерам. Но всюду терпел обломы! Джесси нет дома с весны, МИТ отказала, номер телефона однокурсницы оказался неверным, и только с писателем удалось договориться о встрече завтра в 12 часов дня.
      Надо было где-то ночевать.
      Тот же начинающий монах жизнерадостно сообщил нам, что на вокзале имеется ночлежка - там, мол, уютно и достаточно чисто. Почему-то мне сразу при его словах вспомнилась горьковская пьеса «На дне», и я приятно удивился, что здесь думают о бедных путниках. (Всё для вас! Комфортабельный подвальчик имени Горького в Горьком!) Решили однако же приберечь подвальчик на потом, мало ли какой сброд там ошивается, ещё подцепим насекомышей в шевелюры свои, - а покамест попробуем-ка вписаться в здешнем монастыре. Так захотела Наташа, и я согласился; оно и романтичнее.
     Большой Канавинский мост через Оку, последний на этой реке, повёл нас в сторону холмистого центра города. Отсюда, с самой верхотуры, Нижний Новгород и начинал строиться вокруг стен вот этого Благовещенского монастыря, что высится над окским берегом. На сегодня возраст обоих почтенен – по 777 лет. Кривыми улочками и длинными крутыми лестницами мы добрались до монастырских ворот. Вместо привратника-монаха, как обычно бывает, нас прочему-то встретил охранник в форме внутренних войск и при оружии. О неожиданных гостях он сообщил по рации местному начальству в виде пухлого дьячка, вышедшего оглядеть нас подозрительными щёлочка3,ми. Мы попросились на ночлег. Не сочтя нужным ответить, дьячок отправился решать нашу участь с православными боссами, а вернувшись сей же момент, передал их вердикт: никаких бродячих душ на территорию монастыря не впускать! Идёт золочение куполов. А там, где золото, сами, мол, понимаете… чем меньше народу, тем оно спокойнее.
      Мы понимали. Оттого и охрана.
      Посмотрели через ограду на Соборный храм и Успенскую церковь, известную своими реликвиями: Корсунской иконой Божьей Матери и рукописью патриарха Гермогена - ну, тому, что ещё «смутному» Шуйскому соцарствовал, - и побрели восвояси.
      После получасовых поисков нашли ещё один храм, оказавшийся Козьмодемьянской церковью.
      Но тамошняя служительница при первых наших словах, обращённых к ней через забор, дала нам не приют, а от ворот поворот. С откровенно брезгливой миной. Тоже мне, чистоплюи: испугаться безобидной дорожной парочки! А ещё твердят о любви к ближнему…
      Ну вот. Темнеет уж, а другие церкви искать долго, да и всё одно голяк, глушняк и безмазняк. Глухо, как в танке.
      Попробовали мы по примеру хиппарей «перенайтать в парадняке». Но едва пристроились на отрезе пенки возле батареи верхней площадки жилого дома, как боевая бабуся, какие повсюду найдутся, высунула любопытный нос в дверь одной из квартир - и пошло-поехало: вы кто, да откуда, да уходите, да соседей позову, да милицию, да… вонизм, короче. Мало ей своей квартиры, её ещё и лестницы интересуют; пришлось нам удалиться во избежание скандальчика. Далее таких удобных подъездов не попадалось. А темень грозила всё больше.
      Ничего не попишешь: ехать нам, как миленьким, в ночлежку. Ту самую, о которой говорил семинарист.
      Полчаса пути, вновь мы на знакомом вокзале – и что же? «Ночлежка» оказалась обыкновенной частной гостиницей: ни в каком не в подвале, а в новом сверкающем домике типа двухэтажного коттеджа нынешних буржуинов нам предложили «нумер» c благами цивилизации в виде полутораспальной кровати с простынями сомнительной сухости и радио, аж трёхпрограммным. Не за так, понятно, а по 36 тысяч с носа. Это за одну-то ночь! Цветущему семинаристу, видно, и в голову не пришло, что мы можем не располагать этакой суммой. Лишней.
      Ну уж дудки! В гробу я видал эту полуторную кровать! У меня палатка есть, а на кровати своей спите сами за такие-то башли.
      Не на шутку взъерепененный, я схватил не успевшую опомниться Наталью за руку и втащил в первую подвернувшуюся электричку. Та шла на северо-восток, то бишь в сторону Аляски, а точнее – до Шахуньи. В ней мы проехали один, но длинный перегон, значительная часть коего проходит по нескончаемому мосту через Волгу-матушку и болотистую низменность за ней. Мы проплывали в вагоне над тростниково-осоковым морем, над заросшими озёрами, и любовались остатками вечерней зари, отражавшейся в зеркалах грунтовых вод.
      Сойдя на станции Толоконцево уже в полной темноте, потыкались по закоулкам села и забрели в какой-то подходящий закуток у высохшего пруда. Наощупь я установил в нём палатку – кое-как, вкривь и вкось. Хорошо ещё, что погода была сухая, а то затопило бы нас ночью неслабо с такой-то провисшей крышей. Утром обнаружили, что поставились мы в чьём-то саду, и во избежание очередных эксцессов-конфликтов-инцидентов быстренько смотали удочки.
      Пора было возвращаться в город для встречи с писателем.
      В ожидании поезда перекусили традиционно жёстким вокзальным пирожком с рисом, одним на двоих, и запили водой из колонки. Народу в подошедший состав набилось как сельдей в бочку, здесь тоже на работу ездят поутру в основном от краёв в центральную часть города; в давке тамбура нам не удалось ещё раз полюбоваться с моста приволжской низменностью, зато отпадала проблема оплаты проезда. Во всём ищи хорошее!
      Вчера по телефону писатель, имя ему Константин Данилович, объяснил мне, как отыскать его дом на улице Минина неподалёку от известной площади Минина и Пожарского в центре города. Пока мы ту улицу искали, я раздумывал, как бы поделикатнее отделаться на время от Наташки. Она подруга-то классная, но, и то сказать, с писателем я сам незнаком, встреча предполагается почти деловая, недолгая, и приводить сразу кого-то ещё, неоговоренного… Мне это казалось почему-то неуместным. И когда сели на скамейку в скверике у нужного дома, я попросил попутчицу: пока буду там, в квартире, спустись-ка на пристань и узнай расписание теплоходов на Макарьево, авось получится нам туда-сюда обернуться. Говорят, там монастырь есть какой-то известный.
      Не знаю, как восприняла Наташа это отстранение. Пожалуй, зря я так…
      Встретиться договорились на этой же скамейке через час. А если писатель окажется мужиком простым и свойским, то можно будет попросить его позволить нам принять душ, тогда я кликну Наталью из окна; а повезёт – и перекусить получится.
      На том и расстались.
      Добротный, сталинской эпохи, семиэтажный дом с подновлённой лепниной, имел вид помпезный и неприступный. Поднимаясь по лестнице, я заранее ощутил прилив робости. Как-то сама собой отвалилась мысль о принятии душа Разве что «одолжить» немного сахару и заварки, предстоят ведь скитания по лесам….
      И вот я – в просторном и светлом писательском кабинете с высоким потолком, двумя окнами и балконом. Сам писатель восседает передо мной в длинноспинном кресле на фоне книжных стеллажей и персонального компьютера (с начала 90-х эта штуковина стала в квартирах тем же, что цветной телевизор лет 30 назад: знаком культуры и достатка) – далеко не молодой, грузноватый, с седой бородой и в больших очках под благородным лбом. Он - крупная величина в современной литературе, автор уже 15-ти книг. Глухим, одышливым голосом он произносит старомодно закруглённые фразы, начинающиеся с оборотов: «Позволю себе спросить Вас…», «Вам, как человеку образованному, без сомнения знакомо…», «Без ложной скромности поведаю…» и проч., и проч. Он слушает мой рассказ о нашем общем друге Раисе Георгиевне Храмовой, петербургском музыковеде и хоровом дирижёре, а в прошлом – музыкальном редакторе сочинского телевидения, где он работал главным редактором художественных передач – там-то они и познакомились в 50-х годах; он рассматривает переданную ему в подарок афишу с её именем во главе. Затем он «без ложной скромности» рассказывает о своих трудах на литературном поприще.
      Я понял, что после беседы на уровне высших материй заикаться о каких-то пошлых заварках будет «не в тему». В апартаментах писателя я и без того выглядел инородным телом, как бомж в отеле «Метрополь». Так что, посидев минут 15, как того требуют приличия, я поднялся, чтобы откланяться.
      На прощание Константин Данилович разъяснил мне вкратце дорогу от его дома к Кремлю, Консерватории и другим достопримечательностям города. На этом мой светский визит был завершён.
      Привыкнув за последнее время к непринуждённому, в стиле «Радуги», общению с людьми я, с одной стороны, по грешности своей, чувствовал лёгкую досаду и неудовлетворённость, пока спускался от писателя во двор. Но с другой – понимал, что сам писатель тут ни при чём, человек он интересный, сложившийся и состоявшийся. Хотя и не лишённый сознания столичной значимости; и не диво: Нижний Новгород стал теперь третьей столицей. Если раньше на любом СССР-овском почтамте перечень городов начинали три главных: Москва, Ленинград, Киев, а потом уже шли прочие в алфавитном порядке, то теперь - когда Киев уже «не наш» – список сей возглавляют: Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород. Сюда подались государственные шишки, потерпевшие (или боящиеся потерпеть) неудачу в двух других столицах. А вместе с ними ет в Волгу переметнулись и политические страсти. И теперь над спокойным древним приволжским городом носятся по ветру агитационные листовки и речи, люди рвут глотки на митингах и улицах – ну точно, как некогда и у нас в Питере, пока питерцы в массе своей ещё этим не переболели.
      …Уже больше часа просидел я на скамье свидания, когда наконец появилась Наташа. До пристани она так и не дошла, потому что повстречала на пути туда некую восьмидесятивосьмилетнюю бабушку-путешественницу с рюкзачком, – и зацепились они языками на всё это время. Ну и ладно. Я только рад, что и Наташа не без пользы провела минувший час. У меня свои беседы, у неё свои.
      Мы перекусили тут же, на скамейке, тем, что оставалось при себе (у писателя ведь я напитался только духовно), но прежде, чем идти-таки к пристани, решили, пользуясь случаем, осмотреть город.
      За несколько последующих часов мы с Наташей успели исходить весь центр, посетить Университет и Консерваторию (там я поиграл ей на рояле Моцарта и Рахманинова), зайти на рынки, в магазины, рассориться вдрызг и помириться, облазать вдоль и поперёк, а также сверху донизу весь нижегородский Кремль, насладиться с высоты его видом на Волгу и солнечным деньком, а затем вымокнуть до кишок под внезапно нагрянувшим ливнем с грозой.
      Ближе к вечеру спустились на пристань и разузнали о теплоходах на Васильсурск (через Макарьево), но желание сплавать на ночь в Макарьевский монастырь пришлось подавить из-за, обычная история, цен на «метеорные» билеты; тащиться же вновь куда-то за город с палаткой… бр-р-р, хоть бы обсохнуть попервоначалу где-нибудь.
      Мокрые и дрожащие, мы влачились по набережной, заботу о следующем ночлеге уступив провидению. И тут со столба на трамвайной остановке предстал перед нами в розовом свете заходящего солнца промокший листок бумаги с таким вот текстом:



      Наташу это сообщение потрясло. Она обернулась ко мне ошалело:
      – Вот это да! Ты видишь? Видишь?
      – Вижу, ну и что? Тот самый Крестный ход, о котором я тебе говорил. Мы ведь собирались о нём разузнать, но сегодня только третье, а выходят они шестого.
      – Но у них же свой православный центр – значит, там и сейчас кто-то есть. Поехали туда на ночлег!
      – Держи карман, очень нас там ждут.
      – Да это же знак! Увидишь, всё сложится, вот гляди: улица Планетная - «Орбита» - «Радуга». Всё это обозначения круга! Пацифик. Для нас с тобой сигнал свыше!
      Возбуждена была девчонка до крайности. И от чего? К подобным очагам верующих я привык относиться скептически. Мне приходилось когда-то ночевать в религиозных центрах – правда, протестантских – на территории не только России, но даже Эстонии (в Таллине и Кейла-Йоа). Несмотря на гостеприимство хозяев, они в таких вот, как я – не способных по натуре своей стать их людьми (а на шпиона я не учился) - чуют нутром чужаков, как ни притворяйся своим, как ни изучи их религию, – оттого и чувствуешь себя среди них не в своей тарелке, оттого и сейчас я порыпался немного:
      – И что же мы им скажем? Что ночевать негде? Да таких нынче, как собак нерезаных. Думаешь, позволят?
      – Конечно! Должны же быть у них спальные места.
      – Места… А кто мы с тобой такие? Да и до выхода ещё три ночи и два дня.
     Возражал я, честно говоря, всё более вяло и неубедительно, скорее для проформы. Вымокли мы, как утопленники, и так уж хотелось тепла и сухости – слаб человек! – что на самом деле я готов был идти ради этого куда угодно, хоть в секту к трясунам.
     Наташе нетрудно было переломить меня последним доводом:
      – Но ведь ты крещёный?
      – Крещёный.
      – И я. Ну и поехали! А сомневаешься – вот тебе ещё один знак, что всё сложится удачно: Сормово – от слова «сормач», «трубач» по-украински. То есть – зов трубы. Это нас зовут. Едем!



ГлАвА вОсЬмАя
В православном центре «Радуга»


      Сормово – заокская часть Нижнего Новгорода, образовавшаяся из Кунцевской слободы. Здесь-то и разворачивались в прошлом веке с истинно русским размахом знаменитые на всю Россию ежегодные Нижегородские ярмарки. Сегодня это обширнейший западный район города. Мы ехали сквозь него двумя трамваями и автобусом, а затем топали пешком до Планетной улицы мимо одноэтажных домиков.
      С трудом отыскали запущенный, с облезшей на дверях и окнах краской бывший кинотеатр «Орбита». Прошло время массовых походов в кино, их вытеснило домашнее видео, а кинотеатры отдаются под ЦДЮТуры, залы игровых автоматов (вроде джекпотовских «одноруких бандитов») или такие вот религиозные центры. Хорошо, что не под публичные дома (пока).
      Массивная металлическая дверь долго не открывалась на наши стуки и звонки. Наконец что-то прошуршало за ней, дверь приоткрылась на ширину сдерживающей её цепочки и за ней проявилось из тьмы озабоченное лицо женщины в платке. Переговоры уверенно взяла на себя Наташа:
      – Здравствуйте, да благословит вас Господь! Мы – издалека, на Крестный ход. Вы нас не пустите пожить? А мы вам поможем готовиться.
      Лицо женщины округлилось в довольной улыбке:
      – Вы ещё спрашиваете! Ну конечно, пустим! Заходите, – она распахнула дверь и повела нас за собой через длинное фойе кинотеатра, переоборудованное под храм. От свисающих паникадил бросали отблеск аналои, обтянутые зелёным бархатом; на правом - чтимая икона с ликом Спасителя, на левом – седобородый святитель Николай, покровитель путников вроде нас. Стойка буфета превращена в подобие иконостаса с Царскими Вратами. Всё как полагается в Доме Божием. Рядом с ликами Богоматери и Вседержителя в серебряном киоте – икона преподобного Серафима Саровского; Наташа перекрестилась на неё, проходя мимо, а наша провожатая тем временем говорила на ходу, завихряя по сторонам длинную чёрную юбку:
      – Работа есть, работы много. Два дня всего осталось, а подготовка большая. Работы всем хватит! Хорошо, что приехали заранее. Работа найдётся, найдётся. А пока располагайтесь!
      Мы вошли в зрительный зал, довольно вместительный, но еле-еле освещённый. Он был почти пуст, если не считать нескольких человек, хлопотавших возле стола перед сценой; мы их не сразу и заметили. Вскоре наши глаза начали привыкать к полутьме, мы выбрали закуток в дальнем углу и поставили на зрительские сиденья рюкзаки. Помогли друг другу стащить с себя промокшую одежду. С помощью стоявшего в предбаннике «Титана», большого кипятильного агрегата, наконец-то пошёл процесс её высыхания. Христианка сходила к столу, переговорила с людьми и вскоре вернулась:
      – Подкрепитесь с дороги!
      Мы прибыли вовремя: люди как раз рассаживались для ужина. Всего было человек десять. Они уже успели предварительно помолиться.
      Все уселись за трапезу. Мы тоже.
      А молодец-таки же ж Наташка-то! Почуяла ведь, куда податься. Без неё я бы сюда не сунул нос, а когда она рядом – всё складывается на удивление легко и удачно. Ну где ещё в огромном городе нашлось бы вот такое странноприимное местечко, где бы нас запросто впустили, ни о чём не спрашивая, обогрели-обсушили и дали тарелку щей с хлебом – пусть пустых (на то и пост), но горячих. Ведь продрогли мы, как цуцики! А теперь кайфовали с каждой ложкой всё более и более, балдели и оттягивались в полный рост (эх, хипповский диалект, как же ты прилипчив!).
      Здесь собрались истинно верующие, среди них двое мужчин, оба бородачи, старый и молодой – один с Зауралья, другой из Херсона.
      Интересно, что за работу нам предложат?
      Пока живительные щи вливались в наши иззябшие тела, возвращая им жизнь, мы узнавали подробности надвигающегося мероприятия. Проводится оно с благословения высшего епархиального духовенства. Если я правильно понял, Крестный ход потому покаянным и назвали, что все сейчас, типа, каются – политики, «слуги режима», гонители церкви в прежнее время, – и мы тоже должны от них не отставать. То есть пройтись пешочком каких-то там 270 километриков, и тем искупить свои и чужие грехи!
      Странноватым мне это всё показалось, но ладно. Решил, что недопонимаю чего-то.
      Предполагается дойти до места назначения к 19 июля, сиречь ко дню памяти преподобного Серафима – Саровского и Всея Руси чудотворца, считающегося величайшим из русских святых. Второй такой день памяти (из двух в году) Церковь отмечает в январе. К этим-то датам и задумала сестра Анна, как её здесь называют, провести в текущем году два покаянных Крестных хода. Она, говоря современным языком, менеджер и руководитель проекта. А встретила нас сестра Мария, правая аннина рука (замдиректора типа).
      В январе, когда в первый раз подвижничали идти в Дивеево, мороз доходил до 30-ти, многие подвижники отсеялись, да и пограбили их по пути (иконы-то в цене), но волевой характер Анны помог довести дело до конца. И теперь зимние ошибки были учтены, привлечены к охране МВД и ГАИ (очередной пример сегодняшнего воссоединения государства с церковью), продуман маршрут и ночёвки-остановки, а также места для пищевой заправки, - словом, подготовились капитально, на полном серьёзе.
      Теперь, задним числом описывая события, могу сказать, что дошли до Дивеево несколько позднее намеченного; меня к тому времени неисповедимые пути Господни и странствия занесли в город Волгодонск, где я оказался в рядах воинствующей организации «Хранителей радуги», о чём надеюсь поведать в своё время.
      Потом был чай всё с тем же хлебом, и вот за чаем-то одна из «сестёр», всем видом своим источавшая нетерпимость к инакомыслящим и инакочувствующим, принялась корить Наташу за штаны и непокрытую голову: та ведь была в бессменной голубой своей водолазке: вид не вовсе богоугодный. А это никак не можно. Голову следует покрыть! Чёрную юбку надеть! – да подлиннее.
      Ну вот… Этого я и опасался.
      Потому и чувствую себя среди объединённых каким-либо вероисповеданием или идеологией людей неуютно, что частенько находится среди них кто-нибудь, зашоренный своим катехизисом и требующий от окружающих строгого соблюдения буквы устава данной организации. Это люди со специфической сектантской психологией, у которых внешняя, обрядовая сторона культовых отправлений вытесняет, а иногда и замещает духовную. Они встречались мне в комсомольской, демократической, христианской, оккультной и других средах, они попадаются едва ли не в любом организованном социуме. Хорошо ещё, что узколобое выражение лица их узнаваемо издалека, оно-то и выдаёт ограниченность души. Эти люди не могут существовать сами по себе, они прилепляются к группе, какая поближе, а случается, и сами становятся во главе её – и тогда группа быстро обрастает признаками секты.
      По счастью, здесь нашлась лишь одна такая. Остальные женщины Наташу оправдали, посочувствовали (спорю на сто баксов, наташина вера посильнее будет, нежели у той!) и вопрос замяли. Ей были обещаны платок и юбка. Когда после еды Наташу усадили за подшивание полотнищ с ликами святых, я прямо-таки залюбовался ею – так увлечённо, истово она послушничала. Мне же поручили мужскую работу: сколачивать шесты для хоругвей. Вблизи я видел их впервые. Они оказались толстыми и зверски тяжёлыми. Их-то и придётся потом тащить в такую даль?! Да ещё вместе с рюкзаком! Нет, не осилю я этих христовых страстей. Тут надо быть фанатиком, а я до такого уровня, как видно, не дорос ещё!
      Помогу, конечно, сколько сумею, постругаю сегодня эти палки – с деревом я работаю охотно! Да и неблагодарным не хочется быть.
      Но завтра…
      О! А ведь это мысль: слиняю-ка в тот самый монастырь, типа спаломничаю! Там переночую внутристенно или же в палатке, а 5-го к вечеру вернусь сюда, чтоб наутро выйти со всеобщим шествием.
      Ну и ловкач ты, Мишка! А ещё не терпишь халявщиков. Да, но… два дня здесь топором стучать – запариться можно! Не для того я странствовать отправился. И в конце концов, не совсем в своей тарелке я тут: не молюсь, не смиряюсь, обрядам не разумею и тем выдаю свою инакость. Потому и во взглядах читаю: не нашего стана человек!
      И ещё. Понаедут же сюда и другие, окромя нас, так что будет кому всю эту атрибутику мастерить. А я хочу на мир поглядеть, ума набраться, раз уж вырвался в кои веки из своих пенат. А такой вот деятельности мне и дома хватало по горло!
      Честное слово, я поработал на всю катушку, беря пример с Натальи: обтесал и сколотил четыре каркаса для знамён Христовых, а когда мужчины и женщины воссоединили плоды своих трудов, получились весьма и весьма недурственные хоругви, которые не стыдно бы показать и самому Патриарху с его православной элитой!
      Всё наше хозяйство мы составили в угол сцены. Я даже принёс фотоаппарат – запечатлеть радужную картину беспорядочного скопления храмовой утвари. Но нажать на пусковую кнопку не успел. Та же «сектантка» воспротивилась: нельзя, мол! Грех, типа.
      Ах, чтоб её! Сама-то вся из себя безгрешная!.
      Всё, чвалаю с утречка отседова, однозначно! А то за себя не ручаюсь. Не уживусь я с нею, факт!
      Православный люд помолился в импровизированной церкви и стал готовиться ко сну – здесь же, внизу, под сценой. Кинозал служил нам и столовой, и мастерской, и спальней. Для спанья клали на пол спортивные маты.
      Ништяк, очень даже недурное ложе!
      Нам с Наташей положили один мат на двоих. Причём отдельно, за занавесочкой: приняли, видать, за супружескую пару и тактично отделили от общества.
      Когда погасили почти весь свет, в зале стало интимно. Мы лежали на спинах под общим одеялом – как тогда, в Петушках, и разговаривали вполголоса.
      – Ну, что ты решил? Идёшь с ходом?
      – Иду. Но до конца – вряд ли.
      – Почему? Ведь это же такая духовная подпитка! Ты на весь год зарядишься энергией.
      – Что-то я её не ощутил на себе, подпитку ту. Стало быть, много-шибко слабоверующий пока, однако. И чудес божественных на себе не испытывал, никто мне из святых не являлся. Слишком я земной!
      – Но ведь явления приходят к тем, кто искренне верит!
      – А ты не задумывалась, почему русскому христианину являются, например, Николай-чудотворец или апостол Пётр, индусу – Будда, индейцу – какой-нибудь Гитчи-Маниту, католику – матка Бозка, а магометанину – Аллах? Во что веришь – то и видишь.
      – Ты пытаешься всё понять через мозг! У тебя нет опоры для прочной веры, веры безотносительной.
      – А ты знаешь, некоторые мне предсказывали, что в конце жизни я приду к Богу. Может, и так – христианином стану. Хотя по натуре я, как видишь, человек вовсе не религиозный! Но при этом очень даже уважаю по-настоящему верующих – тех, кто сквозь все эти ритуалы проносит свой внутренний свет. Христианство – оно, кажется, доступнее и полнее других религий ответило на вечные вопросы: зачем? откуда и куда? и как должно быть?
      – Христианство – вообще не религия!
      – Что ты говоришь? Как это?
      – Христианство – истина! Просто божественная истина, о которой говорит Библия. А в слове «религия» заложен идол, объект поклонения. Это уже что-то языческое.
      – Интересно… Но ведь православие, по-моему, именно потому живее других ветвей христианства удовлетворяет духовным запросам граждан, что уже само убранство церкви настраивает на поклонение: красочная роспись, позолота, иконы, вкусный дым, красивые облачения и хор, плюс определённая режиссура, отработанный сценарий – всё это должно впечатлять, в этом есть гармония, кому-то это просто необходимо. Но мне не по себе, когда суть таинства подавляется внешней стороной обрядов. Я не атеист, я только против нагромождения ритуалов и условностей! Фарисейства не перевариваю. В церкви я всегда скован как-то: не знаешь, как встать, куда повернуться. Того и гляди услышу, как бывало уже: «Здесь не стоят!», «Так не крестятся!», «Руку на раку не кладут!» – и тому подобное. Оттого не очень-то и стремлюсь туда ходить. Веруешь – веруй; но тихо, про себя! Дома.
      – Не знаю, почему у тебя так… Верить можно всюду, даже нужно! Вот повстречала я случайно тебя, и через знакомство с тобой оказалась в этом храме – пусть это здание и не предназначалось сразу для молитв, то есть не строилось как обитель Божья, но теперь оно таковой стало, и для меня этот центр православный – настоящая церковь. Вот так, с помощью тебя, Бог меня и привёл к этим людям – он-то всегда знает, что мне нужно. Мне среди них хорошо, я тут заряжаюсь духовно.
      – А для меня любое учреждение – что православный центр, что какой-нибудь НИИ, Министерство, даже детский сад или оккультная группа – все они сходны по схеме людских контактов. В каждой организации складываются определённые отношения, потому что люди разные: с сильными характерами и не очень, скромные и наоборот, слишком честолюбивые. Всегда находятся социальные доминанты, начинается скрытая или явная борьба, даже не всегда осознаваемая. И церковь – не исключение, только народу эту кухню знать не надо, ему подаётся готовое блюдо. Как говорит моя знакомая регентша Илона Корж, католическая девушка: «Хочешь верить в Бога – не работай в церкви!» Я недавно прочёл, что мать великого Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга (в прошлом году он, кстати, причислен к лику святых), женщина глубоко религиозная, навсегда перестала ходить в церковь, когда случайно увидела, как в задней каморке священники делили её блюдо с кутьёй. У того же Лескова в «Кадетском монастыре»… или вот ещё более откровенная литература, уже наших дней: воспоминания православного священника отца Василия «Записки попа». Он без прикрас и с юмором описывает внутримонастырские интриги, розыгрыши и забавные случаи из жизни духовенства (при этом оставаясь серьёзным, убеждённым верующим), и сравнивает церковь с любой другой иерархической структурой – армией, например. В такие структуры я никогда не вписывался. В этом, может быть, моя беда. Ну не могу я долго среди них находиться, пойми меня тоже. Ты-то, небось, до последнего, до самого Дивеево с ними нацелилась идти?
      – Конечно! Обязательно! Если пристала я к этой Божьей обители, то с ней теперь не расстанусь.
      – А меня не прикалывает торчать здесь ещё больше двух суток! Слетаю лучше в Макарьево, погляжу на монастырь тамошний. Ночлег я тут застолбил, часть вещей оставлю. Возьму на всякий пожарный палатку и самое нужное. А послезавтра вернусь!
      – Ты что же? Не хочешь помогать в подготовке?
      – Ну, в общем, нет. Помог бы, да вот… Объяснить же тебе пытаюсь – не для меня это.
      – Вот ты какой, оказывается!
      – Какой? Недостаточно для тебя духовный?
      – Да. И отодвинься от меня!
      – А я что? Я ничего…
      – Ещё, ещё дальше! Вот так… На «Радуге» в ту ночь, когда ты наутро приехал, я ночевала в чьей-то палатке, человек шесть нас туда набилось. И спала я с мальчиком молоденьким в обнимку, чтоб теплее. Просто лежали мы – и всё! А с тобой не хочу так.
      - Больно надо!
      Я откатился на самый край мата. Так-то оно лучше! Подальше от искушения диавольскаго, да ещё в лоне церкви. Враг с ней, с Наташкой, пусть её уходит себе с крестноходцами. Вдвоём с ней тоже по людям таскаться несподручно: ведь и в Сызрани, и в Саратове собираюсь заходить по адресам родных и знакомых, меня там знают, как человека семейного. А тут… Вроде как – очередная моя выходка. Хватит с меня этих пикантных ситуаций!
      Да ещё и разболтался, мысли свои зелёные разворачивал, а спорить грамотно ещё не научился. Зачем полез? Всё равно она меня запросто побьёт в любых душеспасительных спорах хотя бы своей убеждённостью.
      Всё, сплю…
      ... Утром понаприбывало ещё мужичков с разных губерний. Вот вам и рабочие руки! Теперь я спокоен.
      К тому же и Наташа общалась со мной куда более дружелюбно. Подарила мне деревянный образок и сказала даже:
      – Знаешь, я тут за ночь подумала… что-то у нас с тобой не ладится, надо найти основу этой несовместимости. И вот что решила: все наши с тобой трения и духовные, и физические – они из-за кармы! Ты мне оставь перед уходом свои данные: полное имя, дату рождения – а я за эти два дня поразмышляю. Может, найду причину!
      Я оставил. Написал на бумажке.
      Вот оно что! Значит, всё дело в дате рождения. Как это здорово, когда есть на что свалить вину за свой скверный характер!
      Моё намерение отбыть на пару дней было воспринято новыми знакомыми одобрительно. Все поддержали за завтраком это паломничество.
      И Наташа сказала:
      – Езжай. Правильно делаешь. Вернёшься – расскажешь. Только вот что: не бери с собой ничего! Ни палатку, ни еду. Иди налегке. Ты помнишь, я ещё в Кафтино тебя учила: ходи всюду с пустыми руками, с открытым сердцем – и Бог тебя не оставит. Вот же тебе и случай попробовать!
      – Н-ну ладно… Непривычно как-то.
      – А я за тебя молиться буду! И попробую всё-таки осознать: что же у нас с тобой такое?



ГлАвА дЕвЯтАя
Макарьевский монастырь


     Надо бы теперь объясниться: почему я, собственно, стремился побывать в Макарьевском монастыре? Что за причина подвигла меня на эту вылазку? Дело в том, что… я и сам не могу сказать, почему. В начале путешествия я даже не знал о его существовании. Узнал, только будучи в Кафтино.
     Есть такая семейная пара - Костель и Лин (Костя и Полина), широко известные в узких кругах неформалы. Он – это симпатичное лицо под очками и тёмными прядям волос, выбивающимися из-под широкой шерстяной повязки. Она – тоже красивая такая девица, чуть-чуть похожая на цыганку, но какая-то очень домашняя и уютная. В последнее время они повсюду возят с собой в своих хипповских скитаниях появившуюся у них малышку-дочку. Сейчас ей годика три уже. Их типи всегда – одно из главных на всех «Радугах».
     Так вот, когда я показывал Костелю по автомобильному атласу свой предполагаемый маршрут, он вдруг указал пальцем на ничем не обозначенное место и сказал:
      - А вот здесь находится Макарьевский монастырь.
      - Ты был там?
      - Я оттуда родом. Когда моего дедушку в тридцать седьмом собирались сослать, добрые люди предупредили его - и он за сутки прошёл 75 километров от Нижнего по лесам до монастыря. Там и скрывался.
     Мне всегда интересны истории из жизни наших предков – и своих, и чужих. Поэтому я внимал во все уши.
      - И спасся?
      - Да! Теперь, когда там бываю, всегда за него свечку ставлю.
      - А кстати, на ночь там, в случае чего, вписаться можно?
      - Можно, наверно. Как и в любом монастыре.
      - И как туда добраться?
      - До села Макарьево ходит по Волге «метеор» из Нижнего. Это самый быстрый путь - водой. Можно, конечно, и берегом, стопом. Полдня пути.
      - Попробую, пожалуй, побывать в тех местах. Интересно!
     Вот и вся информация о монастыре, которой я обладал к сегодняшнему дню. Потому и узнавал о теплоходах на Макарьево от нижегородской пристани. Кроме простого интереса и желания испытать на себе советы Кротова (см. главу «Ночлег в монастыре»), была и ещё одна, столь же вздорная причина моего намерения. Раз уж я сказал – просто так, ни о чём таком не думая: «Попробую побывать там», - а может, хотелось сделать приятное хорошему человеку, - то этим как бы настроил, запрограммировал себя на поездку. Так уж я по-дурацки устроен.
     Хотя… кто знает: не глас ли Божий позвал меня туда? Впрочем, не моему куриному разумению раздумывать над такими вопросами. Потянуло – и всё. Чего тут долго собираться? Ноги в руки – и вперёд!
     «Атлас автомобильных дорог СССР» 1977 года издания довольно-таки мелкомасштабен. Глядя в него, эти семь десятков километров не ощущаешь шкурою. О монастыре, разумеется, ни намёка, - хорошо ещё, что само Макарьево обозначено малюсеньким кружочком.
     И лишь теперь, смотря в свежеприобретённую двухкилометровку, я осознал трудность предпринятого шага. Успею ли добраться? И вернуться до завтра? Оживлённых трасс не предвидится. Леса, поля да реки…
     Эх, была не была! Отступать поздно.
     Дед Костеля шёл ночью, а я-то ведь собираюсь днём. И притом не имея конфликта с властями, не скрываясь ни от кого.
     «Иди с пустыми руками – и Бог всё даст».
     Я и пошёл. Не взял с собой ничего, кроме заплечной сумочки, а в ней – блокнот с ручкой, питьевая вода, деньжат малость да два листа из карты - те, что понадобятся. Вот и всё.
     Утро выдалось ясное. Ни следа вчерашнего ливня. Только лужицы, и в каждой переливается по ещё одному солнцу.
     Из «Радуги» я вышел в самом радужном настроении.
     Маршрут продумал. Туда - по суше: перебираюсь на левый берег Волги, а там автостопом или ещё каким-нибудь образом проделываю три четверти пути, останется каких-нибудь км 15 – 20 по лесам и деревням, их можно протопать и ножками. Обратно же - по Волге на каком-нибудь плавсредстве, там видно будет.
     Решил: зачем возвращаться на вокзал, в такую даль, да ещё неизвестно сколько ждать электричку? - не лучше ли пройти пешком до района под названием Бор на том берегу Волги, через мост. По рельсам, рассчитал, дойду минут за 50.
     Иду по высокой насыпи. Радуюсь солнцу и встрече с неизведанным.
     Справа тянутся высокие дома. Вот и мост показался вдали. Длиннейший, уходящий в бесконечную перспективу.
     «Я помню, как в Костроме шёл по мосту через Волгу и насчитал 1400 шагов, а в Нижнем Новгороде даже поленился идти через великий мост над ней» (А.Кротов, «Пути по России»)
     Ну, мы-то не поленимся. Отчего не прогуляться по-над водой?
     Обгоняет меня товарняк. Вереница вагонов - мимо, мимо… Скорость невелика, меньше двадцатки - прицепиться, что ли? Есть у Антона и такой способ (глава «Наружная езда»), надо бы мне и его испытать, коль затеял весь этот эксперимент. А миную мост - соскочу.
     Пока я раздумывал да ловил глазами какую-нибудь лесенку сбоку, состав солидно увеличил скорость, платформы проносились всё быстрее… и уже невозможно стало исполнить моё намерение.
     Вот и мост. На нём лишь рельсы и автострада, разделённые перилами, а сбоку лепится преузенький тротуарчик. Куда ж моя тропинка подевалась?
     Что ж, пойдём по нему.
     При въезде на мост - размашистый транспарант:

«МЫ ЖЕЛАЕМ СЧАСТЬЯ ВАМ!»
      Спасибо.
     Ступаю на мост, минуя будку часового, в ней - никого. Иду. Машины мимо шумят-гудят. Ещё один поезд прогремел рядом.
     Любуюсь Волгой с высоты. Скоро уж треть моста за спиной.
     И тут догоняет меня охранник - длинный, как оглобля, и злющий, как сатана. Снимает автомат и дулом немилосердно толкает в спину, заворачивая обратно. Ругается по пути и грозит каталажкой, не слушая оправданий. Вот оно что: проворонил я табличку «Вход на мост строго воспрещён», отвлекшись на «Мы желаем счастья вам», а он проворонил меня.
     Ну, думаю, хорошо же начался поход! Посадят сейчас или оштрафуют. Как раз этого мне сегодня и не хватало в моих планах!
     Идём гуськом: я в авангарде, а он стволом и пинками помогает.
     Дотопали. Возле будки своей он вдруг схватил меня за шею и… с силой спихнул под откос. Вот куда, значит, тропинка сворачивала!
     Мне удалось удержаться на ногах. Окутанный пылью и горечью унижения, я прокричал ему снизу что-то вроде: «Руки-то распускать не обязательно!», а он, на взводе ещё, схватился за своё оружие… и я понял, что лучше отложить научные прения до лучших времён: он и так вне себя оттого, что прошляпил пешехода (позагорать, что ли, отлучился, али ещё куда?) и через то едва не полетел с денежного места. Дойди я до конца моста и попадись в лапы другому дежурному, а может, и самому начальнику охраны - попёрли бы его, как пить дать. Благо, не подцепился я к товарняку: кабы заметил он яркое пятно моей канареечной футболки на тёмном фоне вагона - запросто снял бы меня автоматной очередью, как канарейку с ветки, и был бы прав! Потом поди докажи чего.
     С полчаса просидел я на пляже, куда пришёл, рефлексируя по поводу случившегося. В голове складывалось возмущённое заявление в охранное ведомство или куда там пишут в таких случаях? Что же это: меня, преподавателя колледжа какой-то жлобский мент спускает взашей с кручи! Шо за дела, братан, в натуре? Беспредел, блин, конкретный.
     Да я его работы лишу! Да я его – под трибунал! Да я…
     Но подостыл очень скоро, понял: ясное дело, не выйдет ничего хорошего из моего бумагомарательства, волокита одна. Задержусь в Нижнем неизвестно на сколько и всё одно ни фига не добьюсь. Ещё и оштрафуют за нарушение - ему-то скорее поверят. Да и видок у меня не учительский, а больше бомжовый.
     Вот тебе и конфликт с властями. Вот тебе и «желаем счастья вам»!
     Несмотря на то, что радуга в моей душе несколько поблекла, я постарался задавить в себе обиду и настроиться на продолжение начатого мероприятия. Все дороги ведут на вокзал, выходит: пришлось возвращаться туда автобусом, чтобы подсесть в электричку и на ней миновать злополучный мост - до села Неклюдово, где мы с Наташей спали позапрошлой ночью. Другого нет пути, как ни крути.
     Через какой-нибудь час я вдругорядь въезжал под транспарант с пожеланием счастья. Охранник на сей раз стоял на посту прилежно, без намерения его покидать. Эх, не оказалось под рукой гнилого помидора или тухлого яйца - зафитилить бы ему из окна по кумполу!
     Ладно. Боженька велит прощать.
     В Бору я оказался благодаря непредвиденной задержке уже за полдень. Отсюда пошла моя автобусная эстафета с пересадками - через сёла Клюкино, Боярское, Глазково, Останкино, Долгово и Ямново - «методом одной остановки» (платишь за одну, а едешь -–сколько проедешь; подробности см. у Кротова) За три часа проехал с полсотни кэмэ до деревни Плотинка. Здесь асфальт кончался.
     Автостопом так и не решился пока. Был у меня блок сигарет "Даллас" на этот случай куплен ещё в Питере, 20 пачек (сам-то я не курю вовсе), чтобы хоть какая-то плата была, пусть символическая, но он остался нераспечатанным там, в центре «Радуга», я ведь по натальиному совету не взял ничего.
     Углубился в поля. Здравствуй, центрально-чернозёмная полоса! Российские просторы… Кузнечики заливаются. Солнышко заходит. Васильковый ковёр и рожь, как на картине Шишкина.
     Потом пошли леса. Земляники - завались!.. Блаженное купание в тёплом извилистом Керженце. Уже из-за одного этого стоило сюда приехать!
     Деревни Ивановское, Красный Яр, Валки. Неспешная жизнь… Девочка-хуторянка Даша, указавшая мне дорогу и проводившая до леса, где ты сейчас?
     Всё темнее, глуше в лесу. Туфли и пятки стоптались вконец, а монастыря всё нет. Когда же?
     Влезал на высокие сосны, всматривался вдаль. Несколько раз ветвистые ели вдали принимал в наступающих сумерках за купола. Вслушивался, надеясь уловить колокольный звон - глухо: в монастырях по вечерам рано отзваниваются. Теперь разве что из Града Китежа можно услышать звон: где-то в этих лесах нижегородских он, по преданию, и затонул.
     Спешу; на россыпи земляники уже не обращаю внимания. Была бы палатка - поставился б прямо здесь, и нет проблем. А то ведь - безо всего. Неуютно как-то.
     Но в наташино пророчество верил. В то, что дойду и найду ночлег. Только скоро стемнеет уж совсем. Ходу, что ли!
     Тишина кругом. И – ни души.
     Общнуться не с кем
     Уф! Кажется, лес кончается.
     Наконец-то!
     … На выходе из него мне повстречались два юноши с девственными бородками и в рясах. Тащили тележку с пустыми гремучими бидонами.
     Я попытался начать в наташиной манере:
      - Бог в помощь, братия!
      - Спасибо.
      - За водой?
      - Да, по водицу вот ходим к источнику, - сказал один, с упором на буквы «о» .
      - Водица лесная - дело славное. А до монастыря далеко ли, не скажете?
      - Да вот же он! И тут я увидел купола и башни монастырской ограды в каком-нибудь километре от себя.
      - О! Я уж думал, не успею сегодня дойти.
      - А вы паломник? - мягко так, светло спросил один.
      - Да… Навестить монастырь ваш. (И тут же я подумал: зачем ввернул это чисто светское - «навестить»?) На ночлег здесь оставят, как думаете?
      - Сейчас уже пОзднО, игуменья может не впустить - мОнастырь-тО женский, - стыдливо сказал тот же юноша.
      А второй добавил, тоже приятно «окая» нараспев:
      - У нас тут Отдельно мужская община при церкви, недалече От края села. А мы - пОслушники. Если вОрота вам не ОткрОют, прихОдите ОбратнО к нам, пОселим.
      - Спасибо, братия.
     Вот те раз! Значит, женский монастырь-то! Никто ж меня не предупредил о таком премилом обстоятельстве. Попал козёл в огород… Гм! Что ж, а попробовать, попытка не пытка - авось и подложат меня к себе его обитательницы!
     Щас! Куда там… Конечно, игуменья не велела впустить меня, когда ей доложили об очередном бродяге по внутренней телефонной связи (и правильно, между прочим, сделала). Я потоптался у врат, побеседовал с юной монашкой, что оставила родителей и переехала сюда жить в посте и молитве из-под города Пензы, обретя благодаря своему порыву удивительно благостное выражение лица, чудо как шедшее ей, - и побрёл назад, к церкви. В мужскую общину.
     Послушники уже прикатили воду.
     Они встретили меня со спокойной доброжелательностью.
      - Не пустили?
      - Не пустили.
      - Ничего. Мы тут новую избу пОстроили, пока никто в ней не живёт. Туда вас и пОложим. Только батюшку пОзОвём – благОслОвить на нОчлег.
     Явился батюшка - молодой, высокий и стремительный холерик. Со мной обращался напорсто-снисходительно, как старшина с новобранцем. Спросил: есть ли у меня духовный наставник? Вспомнив Алексея Меладзе, я сказал, что есть. А ношу ли крестик? Нет, крестика в поездку не надел, но вот у меня образок есть, подруга дала перед дорогой - оберегал чтоб. Не годится, говорит: образок само собой, а крестик носить непременно надобно.
     И подарил мне свой.
     Я уж хотел взять его за шнурок и надеть, но батюшка сначала протянул к моему носу узловатую руку:
      - Целуй!
     Я поцеловал.
      - Крестись!
      Я перекрестился.
      И уж после этого он сам надел крестик мне на шею.
      Послушники отвели меня в дом из свежеобструганных досок. Внутри вкусно пахло еловой древесиной. Кроватей в светлицу пока не поставили – только стол, два табурета да длинная лавка (не считая печи), на которой я и расположился для сна, оставшись один.
      Тут вновь появились мои опекатели. Один из них принёс ужин - тарелку горячего картофеля с тушёными овощами, чай и белый хлеб, только что из печки. Другой внёс и установил на подоконнике икону Богоматери с младенцем Христом, а перед ней зажёг масляную лампадку, чтоб горела до утра.
      Мы пожелали друг другу доброй ночи.
      Ну, Наталья, спасибо тебе! Как в воду глядела. Истинно рекла: не понадобились ни палатка, ни провизия. И сыт я, и в тепле, и при ночлеге. Твоими молитвами.
     …Ночью она мне привиделась - такою, какой я запомнил её в один момент на кремлёвском валу Нижнего Новгорода: она стояла подле каменной кладки древней стены и увлечённо рассказывала мне о пересечениях душ, при этом динамично жестикулируя рукой с раскрытыми пальцами; сверкнула вспышка молнии (жаль, что не фотоаппарата) и запечатлела накрепко в моей зрительной памяти этот образ: одухотворённое лицо и выразительно раскрытую ладонь, а сзади - волжский простор. Замечательный, яркий кадр!
     Спалось на узкой и жёсткой лавке не совсем комфортно, зато покойно: Богоматерь и дрожащее пламя лампадки производили умиротворяющее действие.
     …Что сделал бы нормальный паломник на моём месте после ночлега? Нормальный паломник отправился бы в храм если не на раннюю Литургию, к шести утра, то хотя бы на позднюю, к десяти. Но после трёх десятков километров пешкодралом это было выше моих сил. Глаза я протёр непозволительно поздно по здешним меркам - около половины одиннадцатого, когда должен был, по предположению хозяев, давно уже стоять на службе в монастырском храме. Потому и ушёл из-за чувства неловкости по-английски, предварительно вымыв посуду и прибрав в избе. Покидать горящий огонёк в деревянном строении было нарушением техники безопасности, но я понадеялся на стоящую рядом Богоматерь и даже помолился ей, как умел, благодаря за прошлое и настоящее, а заодно и будущее.
     Через большой пустырь отправился к монастырю. Надо всё же посетить его.



Макарьевский монастырь: 1) дорога в Макарьево; 2) вечерний вид; 3) место ночёвки; 4) дневной вид.


      Вот он, с ровными и белыми, как лебёдушка, каменными стенами и башнями, с пятикупольными храмами в середине. А вокруг – простор волжского берега. Невысокая, высушенная солнцем трава и каменистая почва. Вдалеке пасутся кони. Воздух гудит оводами.

      «Макарьев-Желтоводский Троицкий монастырь основан как мужской на урочище «Жёлтые воды» в первой половине 15-го века преподобным Макарием. Здесь был послушником Никон, впоследствии патриарх Всероссийский». (Историческая справка)

      Здесь же почти 200 лет располагались учреждённые в 1524 году царём Василием Иоанновичем ежегодные Нижегородские ярмарки. Но волжские волны – это вам не игрушки, и поскольку они постоянно размывали берег, то с 15 февраля 1817 года ярмарка была перенесена на низменное место против Нижнего Новгорода, теперь то самое Сормово. Эти сведения, как и о Макарьевском монастыре, я взял из энциклопедии Брокгауза и Ефрона.
      А вон и она внизу раскинулась вширь - самая полноводная в Европе, самая знаменитая из великих русских рек, воспетая бессчётно.
      Сразу в памяти куча песен всплывает:


Издалека, долго течёт река Волга,
Течёт река Волга, конца и краю нет…

Волга-реченька глубока,
Бьёт волнами берега…

Вниз по Волге-реке,
С Нижня Новгорода...

Если Волга разольётся
Трудно Волгу переплыть...

Есть на Волге утёс,
Диким мохом оброс...

Волга, Волга, мать родная,
Волга, русская река...

Ой, Волга, ты, Волга, простор величавый,
Великая наша река…

Как по Волге-матушке, по реке-кормилице
Всё суда с товарами, струги да ладьи…


      «Здесь Ленин стоял на высоком утёсе», – так в школе зубрил весь наш класс. И видел там где-то «грядущие дали» (прищурив, как водится, глаз). Здесь Горький набирался творческих впечатлений и сил, здесь Репин писал картины, а Некрасов – поэмы. Здесь русский народ слагал свои песни, такие же свободные по форме и безграничные, как волжские просторы.
      Сейчас в монастырском храме уже вовсю идёт Литургия, где-то на середине уже.
      Я направился было к воротам, но сверху, от главного входа, заметил у берега большой экскурсионный теплоход – не причаливший к пристани, а опустивший трап прямо на прибрежную гальку, – и сошёл к нему, чтобы забросить удочку насчёт по поводу… в общем, не впишут ли.
      Праздные туристы спускались по трапу батыевым полчищем, толпились на берегу, глазели на монастырь и фотографировали его. Я же, напротив того, взошёл на борт им навстречу. Не очень-то внешняя наружность моя тут уместна: лайнер роскошный, с иголочки оборудованный, каюты и палубы сверкают. В кайф, должно быть, путешествовать на нём!
      Старпом сказал, что мне нужно обратиться к капитану. А капитан как раз ушёл в храм постоять на богослужении. Надо бы и мне туда!
      Но та же причина – сознание, что не в своей тарелке буду – оттаскивала меня за шкирку от похода в храм и подначивала искать поводы отлынивать от него.
      Возникла, например, проблема с питьевой водой. Она у меня кончилась, а я привык, чтобы всегда был запас в бутылке. Пока ходил в село, пока искал колодец какой-нибудь, да воды набирал, да возвращался обратно – перевалило за два часа.
      Теплоход, гляжу, тем временем успел уже отчалить. «Обидно мне, досадно мне, ну ладно», – как пел Высоцкий. Теперь только «метеор» остаётся! Иначе до вечера мне в город уж не вернуться.
      К тому же какие-то жуткие фиолетовые тучи начали обволакивать Макарьево, грозя вскорости излиться на монастырь…
      По крутому берегу спустился на причал к кассе, узнал расписание. Как раз в пол-четвёртого отплывает ближайшее судно. А следующее – поздновато уже, в семь только. Сходить, что ли, всё же наверх, посетить храм? Надо, надо хоть на 20 минут оставшихся. А то что же это за паломничество такое, и что я скажу Наташе? и другим?
      Всё, иду!
      Однако только лишь я вскарабкался по крутой лестнице к монастырским вратам, как разразился такой ливень, что трудно стало представить, как это я мог ещё полчаса назад фотографировать монастырь при ясном солнечном освещении. Водяная стена полностью заслонила от меня монастырскую, словно страж небесный опустил заслон, отстраняя меня от посещения сей обители.
      Что ж, значит, воля рока такова! Видать, грехи не пускают. Покорюсь... Может, в другой раз получится?
      Полувплавь спустился опять к кассе, от которой недалеко успел отойти. В её окшечко с азартом вхлёстывали дождевые струи.
      Взял билет, как обычно, до ближайшей остановки – там разберёмся. Переждал прибытия теплохода под ветхим навесом в компании других пассажиров, что сбились в кучку, как мокрые котята.
      С небес лило так, словно Волга опрокинулась! И пока я бежал по деревянным доскам к причалившему «метеору», бумажный квадратик билета успел превратиться в жалкую мокрую тряпочку с какими-то голубыми разводами вместо цифр (и не у меня одного). Так что мичман-контролёр у трапа даже не взглянул на него, ему и самому не слишком уютно стоялось под этим водопадом, успевай только воздух ртом хватать и под зад ладошкой закидывать пассажиров в салон, половина которого уже превратилась в большую лужу, успевшую набежать из открытой двери. Так и занырнули мы все туда.
      Уф-ф! Интересно, как капитан (или штурман?) увидит курс сквозь водную преграду?
      Народу в теплоход набралось немногим более чем на половину мест. Так что сесть можно было свободно. И что весьма существенно – крыша над головой появилась. Герметичная, что немаловажно!
      Моторы глухо и ровно заурчали, окна заволокла прозрачная колеблющаяся плёнка. Так продолжалось с полчаса, а затем потихоньку развиднелось. Стали просматриваться плавно двигающиеся назад берега.
      Не качало. Не то, что в памятную штормовую ночь, когда я возвращался как-то осенью с Валаама, пересекая на «Крупе» - трёхпалубном теплоходе «Н.К.Крупская» – Ладожское озеро (по сути море). Тогда многие с нашего судна к утру были полуживыми. Запомнилось мне одно оригинальное и непередаваемое ощущение: играть во время сильной качки на пианино!
     …За три часа пути подходили к пристаням Юркино, Татинец, Работки, Память Парижской коммуны, Безводное, имени Калинина, Кстово и Путьково.
      Удивило меня (новичка), что причалы по маршруту следования находятся на разных берегах Волги. Хотя, если подумать, так и должно быть.
      А вот и Нижний. Вот и солнышко!
      Когда в седьмом часу вечера пассажиры, от одежды коих шёл заметный пар, сходили на главную нижегородскую пристань, запасы хлябей небесных уже истощились. Город выглядел умытым и просветлённым, как после молитвы. Реки дождевой воды ещё сбегали крутыми улочками от вершины старого города, стремясь излиться в Оку и Волгу.
      Прежде чем вернуться в «Радугу», я не счёл за труд подняться по 500-ступенной лестнице от Волги к памятнику Чкалову, чтобы от стен Кремля ещё раз полюбоваться волжским простором. Стоит того.
      Сел на поваленное дерево.
      Благодать-то какая! А воздуху сколько!
      Тучи расползлись, я разомлел на солнышке, захотелось просидеть так до заката. Теперь спешить некуда.
      Но жизнь – это полосы. Полосы света и тьмы. Вновь нависла надо мной на одну минуту тень чёрного крыла. Пока я наслаждался диорамой и любил жизнь, невдалеке остановилась зловещего вида троица: стриженые парни в кожанках «под комиссаров» заспорили, недобро взглядывая в мою сторону, «нeфор» я или не «нeфор», и надо ли меня «загасить».
      Этого в моих сегодняшних планах опять-таки не было.
     …Дык ёлы-палы – значит, здесь это племя ещё не перевелось! В наших питерских краях мы уже лет восемь как отвыкли от агрессивно настроенных «общественных санитаров» – от тех, что почитают за высшую доблесть очищать родную Россию от западной заразы в виде хиппи и всякого околохиппового народа. Девиз их: «Гаси нефоров!», а если по литературному: «Бей морду каждому встречному неформалу!» Это такая разновидность «детской болезни левизны», от которой даже столица с её шовинистическими завихрениями (вспомним хотя бы нашумевших «люберов» или общество «Память») уже почти оправилась.
      А и в самом деле, вид у меня подозрительный – потому как непонятный: то ли хиппи, то ли митёк, а может, просто бродяга, опустившийся интеллигент или вольный художник – поди разбери!
     Экстремистский консилиум окончился для меня благоприятно, к «нефорам» я причислен не был. И потому «непогашенным» вернулся на вечерней заре домой… то есть, не домой, а в православный центр «Радуга» на Планетной улице, ставший моим временным пристанищем.



ГлАвА дЕсЯтАя
Крестный ход


      А там уже народищу – сотни ли не с три, да ещё с половиной! Заполонили собой и вещами весь зал, все сиденья и проходы. Живого места не найти. Откуда только ни понаехали: Москва, Витебск, Архангельск, Казань, Запорожье… Неплохо работает система православного оповещения, прямо как у «системной» молодёжи.
      Много было больных, ждавших от похода исцеления или хотя бы облегчения. Дорога, как уже известно, лечит. Помните аксаковские «Детские годы Багрова-внука», где мальчика лечили поездками?
     Четыре тусклые лампочки с грехом пополам освещали весь снующий и гудящий людской рой. С трудом я выкопал из угла свой оставленный рюкзак и, прикрывшись им же, переоделся в то сухое, что в нём ещё нашлось.
      С Наташей виделся только мельком, кивнули друг другу издали: она сидела в середине зала с тощей девушкой немножко восточного вида. Протиснуться к ним было затруднительно, поэтому я протиснулся пока что к «Титану» за чаем. Это они здорово придумали, что кипяток всегда под рукой. Закуски же было - хоть отбавляй: днём, пока я тусовался в Макарьево, подкатил сюда фургон с местного хлебозавода и вывалил полтораста буханок хлеба, да столько же кексов со сладкой помадкой. В подарок Крестному ходу.
      Всё было готово для завтрашнего выступления: выносимый крест, хоругви и прочая утварь; люди укладывали дорожные мешки и торбы, кое-кто молился на икону Богоматери, стоявшую на сцене.
      Вскоре все потянулись в фойе перед залом. Куда это они? А, исповедоваться!
      Совершал таинство покаяния в фойе-буфете-церкви стройный иерей лет 28-ми, облаченный в длинный стихарь из лазурной парчи. Он только что окончил молебен о взмилостивлении Божием к собравшимся и встал теперь в подобающем месте принимать исповедывающихся.
      Очередь к нему выстроилась – как к Мавзолею в минувшие времена. Покрытые платками бабульки шли нескончаемым потоком, не давая младому священнику ни секунды передышки. Было жарко и парко. Начинающий пастырь взмок под тяжёлым церковным одеянием, терпеливо выслушивая их грехи и отпуская их. Мне его было ужасно жаль.
      Семь лет назад я присутствовал на праздничной литургии возле Александро-Невской лавры в честь 750-летия победы над тевтонцами. На площади перед гостиницей «Москва» специально для этого действа сооружён был высокий помост из досок. На него торжественно установили на возвышении ларец с мощами Александра Невского, туда же поднялось высшее духовенство страны - все в слепящих (и, видно, довольно увесистых) золотых одеяниях. То была самая середина лета, 15 июля 1990-го, солнце жгло садистски, и поэтому находившимся рядом с патриархом Всея Руси Алексием II приближённым к нему лицам приходилось несколько раз по ходу священнодействия снимать с него и надевать ему при надобности обратно на голову золочёную митру (роскошный такой головной убор), – иначе, чего доброго, хватил бы Его Святейшество солнечный удар. Народу оттуда, с площади, эти не предусмотренные чинопоследованием действия не были заметны, но я стоял рядом на крыше торгового ларька, снимая происходящее кинокамерой, и ясно видел их. Что поделаешь, служение Богу, как и искусству, требует иногда серьёзных жертв.
      Здесь же пастырь был одинок, никто не мог облегчить его страданий. Тяжко же ему приходится! Хотелось пойти пообмахивать его опахалом, как индийского раджу. Однако я решил не высовываться и вместо этого я отправился в кинозал: посижу, думаю, в кресле да попишу письма. Но так как в зале тем временем стало посвободнее, то я наконец-то смог подсесть к Наташе с её новой подругой – 17-летней Верой, полутуркменкой: отец из Средней Азии, мама из Зеленограда (надо же! и даже дом этот знаю). Сама она, в сущности, бездомная; прибилась вот к Ходу (Вера пришла к вере!) и нашла себе здесь временное пристанище, как и Наташа, которая взялась её опекать.
      Рассказав о своём путешествии в Макарьевский монастырь, я уже собрался было спросить у Наташи, удалось ли ей вывести что-нибудь из дат наших рождений (а у неё-то день рождения, оказывается, завтра! – 6 июля), но тут сестра Мария пришла звать нас на исповедь. Наташа пошла занимать очередь. А я исповедоваться пока не умел, да и всё равно не причащался и не постился накануне, как остальные. Вера тоже была в растерянности: всё ей впервые, не знает, что да как. Я сказал ей:
      – Да ладно, грехов-то на тебе ещё нет, чистая ты пока. Разве что сигаретки всё стреляешь. Пойдём лучше погуляем!
      И увёл её потихоньку на воздух, на вечернюю улицу. Мы бродили переулками среди благоухающих яблонь, я подмазывал к Вере лыжи до тех пор, пока не разыскала нас исповедавшаяся Наташка и не увела от меня Веру, спасая её честь.
      Мне ничего не оставалось, как побрести укладываться на ночь.
      Люди в зале тоже собирались отходить ко сну и стелились под сиденьями на полу. А тем, кому повезло (раньше других закончили действо), достались люксовые места в пыльном углу на стендах, посвящённых очередному историческому Двадцать какому-то съезду КПСС, и портретах членов Политбюро ЦК компартии во главе с её генеральным секретарём. Удобное ложе, что ни говори! Это тебе не на сыром и жёстком полу, а посему члены у богомолиц шли нарасхват.
      Из-за самого большого портрета – разумеется, брежневского – две старухи успели даже подраться, каждая хотела полежать на дорогом Леониде Ильиче. Вот уже и новые грехи пошли копиться! Исповедь исповедью, и любовь к ближнему сама собой, а заднюю часть собственного тела тоже уважать надо.

«Сначала выхвати из рук ближнего своего кусок хлеба,
а уж затем, насытившись, можешь его и возлюбить».

      Такой у меня, звиняйте уж, родился в ту минуту афоризм.
      Наконец всё утихомирилось. Христиане кое-как разместились, заполонив собой всё пространство зала. Я с трудом отыскал свободный пятачок под сиденьем 5-го ряда, у самого прохода, и постелил на холодные крашеные половые доски свой спальник. Подруги мои умудрились совсем неподалёку соорудить шалашик из мата и прислоненных под углом к стене плакатов на тему БАМа. Меня к себе не пустили, за что я и обиделся на них. Правда, не так, чтобы очень, и совсем ненадолго.
      Скоро зал наполнился звуками оркестра из всевозможных храпов – разнотембровых и разнотемповых. Православные набирались сил перед походом…
     …Утро! Я-то думал, сразу и выйдем в 8.30. как в «рекламке» написано, да не тут-то было: затеяли «на посошок» молебен длиною чуть не с Волгу – полную утреню с чтением Святого писания. А поскольку народу собралось изрядное количество, да ещё ежеминутно подгребали местные, то богослужение проводилось на улице, на площади сбоку от кинотеатра. Тут уж на подмогу нашему вчерашнему батюшке пришли окормлять паству ещё два церковнослужителя постарше в таких же долгополых голубых стихарях. Тянулось это отправление культа едва ли не до полудня, за это время я успел написать три письма на пенёчке поодаль. Знал бы – не вскакивал бы в такую рань. Под конец набралось сотни четыре местных, плюс к уже бывшим стольким же. Чтобы организованно управлять таким количеством народа, подкатившие на «Волгах» и «козликах» ГИБДДшники стали энергично сгонять людей в колонны шириною по 5 человек, в лучших традициях 30-х годов.
      Закончились последние приготовления, хлеб и кексы были распиханы по нашим сумкам и рюкзакам. Мне досталось аж целых шесть кексов и полтора кирпича хлеба. Ничего, своё гузно не грузно, в пути всё сгодится.
      И ещё сервис: в помощь крестноходцам был выделен двигавшийся невдалеке от предводителей автобус-«ПАЗик», любезно подвозивший желающим вещи и уставших от долгой ходьбы пожилых путников. Мой рюкзак тоже нашёл себе в нём местечко.
      Девушки и я оказались в одном из рядов, где-то в середине шествия – ни начала, ни конца не разглядеть. Вожаки в голове его торжественно подняли церковные знамёна, иконы, Евангелия и большой запрестольный крест (энтузиастов нести в первых рядах тяжёлые хоругви нашлось предостаточно), прозвучала мегафонная команда к отправлению… людская масса медленно зашевелилась... и, как гигантский червь, стала постепенно растягиваться в движении. Тронулись!..
      Это было грандиозное зрелище!!!
      Крестный ход наводнил собою улицы города; мы, человек 900, бурлящим потоком заполняли проезжую часть и тротуары; люди и машины уступали нам место; развевались полотнища с изображением Спасителя; звучали, не умолкая молитвы и песнопения. Милицейские машины с мигалками и сиренами начинали и замыкали шествие. В «матюгальнике» одного из передних автомобилей поминутно рявкало:
      – Водители! Притормозить! Скорость не больше пяти километров в час!.. Внимание, за рулём! Притормози! Скорость не больше пяти…
      Впрочем, иногда капитан разрешал ради разнообразия не больше 10-ти или даже 15-ти км/час.
      – Что это? Куда идёте? – спрашивали пешеходы, жавшиеся к обочине.
      – Крестный ход! В Дивеево! – гордо отвечали мы.
      Некоторые из прохожих на время присоединялись к нам – покупаться в святых лучах.
      Вокруг – клубы пыли, впечатляющий шум шагов и рокот сотен голосов. В ровный гул сливаются молитвы. И – пение. Всю дорогу.
      Пели молебный канон Песнь Богородице, одну из трёх молитв «Серафимова правила»:

«Богородице Дево, радуйся,
Благодатная Марие, Господь с Тобою;
Благословенна Ты в женах,
и благословен Плод чрева Твоего,
яко Спаса родила еси душ наших».

     Два, три раза… двенадцать… и сорок.
      – Богородице, Дево, ра-а-адуйся, – тоненько тянут женщины нестройными, дрожащими голосами. Словно рой комаров вокруг.
      Погода – как на заказ! Солнце, ветерок... Легко шагается.
      Вперёд, вперёд дружными рядами!
      А ведь есть же в этом счастье: слиться с народом и идти единым строем, ощущая себя винтиком мощной налаженной людской машины! Я понимаю тех, кто маршировал в достопамятные тридцатые – и здесь, на берегах Волги, и там, на берегах Рейна – рядом с тысячами и миллионами других таких же, готовый творить совместно с ними то, чему ужаснулся бы по спокойном и одиноком раздумии где-нибудь в монастырских стенах..
      – Ра-а-а-а-а-а-а-а-а-а-дуйся!..
      – Кто вы? Куда?
      – В Дивеево. Крестный ход!
      – Чего? Какой ход?
      – Крестный. Покаянный!
      – А-а-а… Ну, с Богом!
      «Благословенна ты в жена-а-ах…»
      И на этом фоне – свирепые окрики из рупора:
      – Водители! Притормозить! Скорость не больше…
      – …еси душ на-а-аших.
      К исходу второго часа пути миновали Сормовский район, затем Канавинский.
      Иду со всеми в ногу, рубаха на мне – наташин беспуговичный подарок – опять завязана спереди узлом, на голой груди сверкает крестик из Макарьевского монастыря; босой, заросший волосами и всклокоченной бородой, выгляжу и впрямь религиозным фанатиком с картины Репина. Но это только здесь, с ними вот, со всеми заодно. Когда в едином порыве – невольно заражаешься общей идеей. А отделюсь – стану вновь собой! И хотелось верующим быть, да атеистическое школьное воспитание всё ещё путается под ногами.
      А вон бабулька одна – маленькая такая, юркая - семенит впереди с большой иконой в сухих морщинистых ручках и норовит сунуть её ко рту каждого встречного и поперечного для поцелуя, подбегая к людям. стоящим на трамвайных остановках или в магазинных очередях. По мне, такая навязчивость уже изляшня.
      – Богородице, Дево, ра-адуйся!.. Благодатная Марие, Господь с тобо-о-ою … благословенна Ты в жена-а-ах...
      Дала же природа слух: только профессиональный хор и могу слушать с наслаждением, не морщась. А тут…
      Прости их, Господи, они же не виноваты.
      Подпеваю вместе со всеми – всё меньше страдать.
      Сначала даже интересно было подстраивать бас контрапунктом, изобретая на ходу всякие подголоски. Но когда затянули сие песнопение, жутко фальшивя, в сотый, в 150-й раз, я подумал: неужели все восемь (!) дней так?.. Нетрудно подсчитать: примерно 10 тысяч раз придётся это молитвопение выслушать.
     Не, я точно с ума сойду!
      – Плод чре-е-ева твоего-о-о…
      Баста! Пора налево.
      В смысле – отделяться уже от них.
      – Яко Спаса родила-а-а-а-а…
      А чего там? Приобщился – и хватит с меня.
      – …душ на-а-аших.



6 июля 1997 года. Наш Крестный ход


      Всё хотелось спросить, идя рядом с Наташей: что она там навычисляла по поводу нас с нею? Да как-то неуместно – среди всех, в такой час…
      Так и осталось это для меня вечной загадкой.
      Вот уже и край города. Строения кончились, впереди – ровное поле. Шоссе, на которое повернула процессия, перешло в длинный-предлинный виадук, нависший над землёй, подобно радуге. В самый раз будет именно в этом месте и отъединиться незаметно от толпы, не привлекая к себе внимания.
      Взяв за руки обеих своих знакомых девиц, я мягко увлёк их на обочину, чтобы здесь, на высоте, душевно с ними распрощаться.
      Мы стояли сбоку от нескончаемого потока православного люда, у перил моста, на самом его гребне. С этой верхней точки хорошо обозревалось наше внушительное, на километр расплескавшееся Христово шествие. Тёплый равнинный ветер озорно трепал бахрому на тяжёлых языках хоругвей и концы женских косынок, стайками облаков плывших над полотном шоссе. Я говорил :
      – Ну что, девочки? Пора прощаться. Не поминайте лихом, и да будет ваш путь лёгким – до самого конца!
      – И твой тоже, - сказала Вера. Наташа прибавила с грустью:
      – Жаль, конечно, что ты обломался... А то идём-ка с нами до Дивеево!
      – Да нет же, Наташка, не обломался я! Просто - хватило уже. Прошёлся, влился, проникся - и тянет теперь на новое.
      – И куда ж ты дальше?
      – Двину через Рузаевку на Сызрань, оттуда опять вдоль Волги. А вы напишите мне, что ли, когда дойдёте!
      – Ладно. Ну, Бог тебе в помощь, родный!
      – Покедова!
     Перецеловаться не успели - толпа всё с тою же «Богородицею» на устах всосала в себя моих спутниц... и через мгновение я уже не различал их в движущейся массе верующих.
     Так вошла в мою жизнь и ровно через неделю – от воскресенья до воскресенья - вышла из неё Наталья по фамилии Шепеля, необыкновенный человек, вдохнувшая в меня силой своей веры заряд света и добра на всю дальнейшую поездку.
      Где она нынче?
      Что с ней?
      Тишина…
      «Каждый человек – это луч белого цвета, и каждый человек – это семь цветов радуги. Каждый цвет соответствует чакре. Люди общаются друг с другом и наполняют пространство вокруг себя» (из книги В.Жикаренцева «Свет любви»).
      Стоя на мосту, я проводил взглядом удаляющийся Крестный ход, и так неуютно стало на душе...
      Теперь – один, аки перст. Теперь надейся, Юрьич, лишь на себя.
      Что же, разве не сам ты этого хотел?.. Вперёд!



ГлАвА оДиНнАдЦаТаЯ
Радуги над рельсами


      Пооглашав пару часов мелодичными звуками блокфлейты своды подземного перехода от вокзала к городу, я насшибал питательных денег аж на несколько дней пути: уважающие музыку нижегородцы наполняли мою шапочку от души.
      Теперь мой путь лежал на юг, в Сызрань и затем в Саратов. К этим городам можно бы и далее продвигаться вдоль Волги, сквозь Чебоксары и Казань, но мне почему-то не советовали «соваться к татарам». Может, и зря. И грандиозный волжский поворот на 90 градусов я срезал по суше, через Арзамас и Саранск. Таким образом, в Нижнем я отдалился от берегов Волги-матушки, чтобы вновь появиться на них уже в Сызрани.
      Перемещался покамест, как и прежде, исключительно по рельсам, и если местность приходилась мне по нраву своими лесами, водоёмами или изобилием ягод, то двигался несколько времени пёхом. Валялся в траве среди земляники, окунался в лесные озёра, а тихими вечерами раскидывал палатку где-нибудь в безлюдном месте.
      По ночам вокруг меня шуршали и прыгали по лесу какие-то зверьки – хорьки, что ли? – я всё пытался подкараулить их у входа в палатку и разглядеть наконец, внезапно осветив фонариком, но эти твари попались чуткие уж больно, слышали даже моё дыхание и каждый раз успевали улизнуть.
      С природой, словом, удалось наобщаться вдоволь.
      Средняя полоса России…
      Жалею теперь, что не сподобился заглянуть на «Грушу», фестиваль авторской песни имени Валерия Грушина – крупнейший в России, собирающий до 150 тысяч человек. Он проводится ежегодно в районе Самары, и как раз в эти дни бурлил вовсю. Мне стоило только перебраться на другой берег Волги   -   и познакомился бы с ещё одним палаточным сборищем объединённых общей идеей людей – КСП-шниками (кто не знает: КСП – клуб самодеятельной песни.)
      Они – народ особый, по-своему интересный, как хиппари-"радужники" и крестноходцы, о коих я рассказал уже, а также натуристы и хранители радуги, о коих ещё намереваюсь повести речь. Меня утешает только то, что туда по пути в Магадан заезжал Антон Кротов (а также в общину Виссариона и Иволгинский буддийский монастырь) и достаточно подробно затем описал его в своей книге, так что вряд ли мне удалось бы добавить что-то новое.
      В общем, двигался потихоньку своим маршрутом.
      Узнал много новых мест и названий, внёс поправки в свои карты. Например, Красный Узел - это только станция, вернее, именно узел железнодорожный в городе Ромоданово, то есть по сути это одно место, хоть и по-разному в разных картах обозначенное, а в городе Арзамасе есть два вокзала - Арзамас-1 и Арзамас-2 и таким, как я, направляющимся дальше на юг, нужно ехать через город с одного вокзала на другой.
      Пересёк Мордовию. Интересно, что здесь на дорогах нет указателей населённых пунктов: это для того, чтоб зэкам труднее было сбежать из лагерей, которых здесь навалом (на радость местным жителям). Пообщался и с людьми, узнал, как живут они здесь, в средней полосе. Живут не сладко, зарплаты вдвое, а то втрое меньше столичных, нормальной работы не найти, с жильём туго. И главное - нет никакого выхода, человек прикован к месту и не может отсюда вырваться. Замкнутый круг «прописка – работа»: без того не дают этого. Словом, живётся в этих краях много хуже, чем в Москве или Питере. Так что не нам роптать на судьбу!
      В одном из поездов прилепился ко мне беженец из Баку, Василий Тимофеев, мужичок лет так сорока пяти – тощий, ушастый и забитый какой-то (фамилию его я узнал, потому что шмонали нас с ним пару раз за совместную дорогу, ксивы смотрели). С ним мы проехали три или четыре перегона, пересаживаясь вместе с поезда на поезд. Всё жаловался мне на судьбу:
      – Шестой год мотаюсь, как проклятый, родных никого, работы не найти без прописки. Жизнь не мила стала! Хочу опять в Москву податься, в Центр помощи беженцам. Сколько пробовал уже – отфутболивают. Если опять не выйдет – так хоть вешайся!
      Вид он имел жалкий, заброшенный, на мир глядел с безнадёжной тоской. Помогать такому как-то и не тянуло.
      «Не надо унижаться и клянчить. Никому не нужны несчастные!», – пишет Антон Кротов.
      Помня это, я старался на людях выглядеть молодцом, таким вот преуспевающим бедным туристом с задоринкой в глазах. И может быть, поэтому незнакомые попутчики охотно общались со мной в поездах, сами дарили мне кто мешок овощей, кто копчёную куриную ногу, кто бутылку домашней простокваши. Может быть, поэтому контролёры часто не спрашивали билета, проходя мимо. Может быть, поэтому и Василий, услыхав от меня об Астрахани, захотел изменить свой маршрут и ехать дальше вместе со мной до устья Волги.
      Да что это, в самом деле! Все хотят со мной в Астрахань, как к земле обетованной. Мёдом, что ли, она намазана? Больше не буду про неё заикаться, ведь и сам не знаю, доберусь ли туда с божьей помощью.
      Я придумал в дороге, что если путь мой сложится удачно, и в конце концов я прибуду в Астрахань, то можно будет попробовать там устроиться на полевые работы недельки на две – слыхал, студенты так делают. Хорошо, если на арбузы: и отъесться ими на всю жизнь, и подработать. Но и на другие фрукты-овощи-злаки тоже неплохо попасть. Понимаю, конечно, не маленький, что это каторга, так что мысли эти – о приработке – не были у меня серьёзными: да зато появилась мотивировка моей поездки для тех, к кому буду впрашиваться на рельсах или на трассе, ибо «просто так путешествую» – как-то несолидно звучит. Другое дело – если есть цель какая-нибудь грубо-земная. Тогда тебя куда лучше понимают.
      Но вдвоём с кем-то наниматься в рабство – это уже куда ответственнее, не сачканёшь тут. Сказал – делай! Помочь Василию, конечно, следовало бы, и я всё-таки нехорошо поступил, что избавился от него, сойдя неожиданно на маленькой станции Голицыно под предлогом, что здесь мне будет удобнее пересесть на следующую электричку (да так оно и было) до Инзы, сунув напоследок ему в подарок пачку «Далласа», чтоб не успел опомниться и выйти со мной.
      Но уж очень утомительно долгое время иметь дело с неудачниками и нытиками. Это расслабляет.
      Русский мужик должен из любого положения находить выход. Да и юные вольнопутешественники таким вещам меня понаучили, какие разным французам-американцам и в голову не пришли бы. В книжке у Антона описан рецепт изготовления простейшего электрокипятильника из спички с ниткой, двух бритвенных лезвий и пары проводков. И ещё пример: один мой знакомый хиппи повсюду возит с собой телефонную трубку, подсоединяемую им в подъездах к чужому проводу, причём не абы к чьему, а к линии какой-нибудь фирмы (в каждом городе знает места), куда и без того приходят внушительные междугородные счета, среди которых твой разговорчик просто незаметен. А московское метро? Эти невесомые жетончики из прозрачной пластмассы меня научили разламывать пополам и проходить таким образом на каждый из них дважды. Можно даже аккуратно распилить их дома на три равных части – срабатывает безотказно, а вот четвертушка уже не каждый раз берётся турникетом – тут уж как она уронится и как лучик на неё попадёт. Словом, голь на выдумки хитра, это я и хотел очередной раз доказать.
      Так что продолжал я путь в единственном числе. Разве что познакомился где-то под Кемлей со скромненькой такой и приятной во всех отношениях девушкой Ларисой Мартынкиной из Москвы, такой же, как и я – не в смысле, конечно, приятности и скромности («Смирите в себе гордыню смирения»), а в смысле тяги к путешествиям: жизнь свела нас как-то вечером на вокзале за ожиданием утреннего поезда, и я вписал её на ночь – пошли с ней в ближний лес – к себе в палатку, у неё таковой не было. Зато был третий разряд по горному туризму, это вам не фантики. Расстались мы добрыми знакомыми, обменялись адресами, да как-то с той поры и не общались.
      Но самым радужным впечатлением от этого куска моего пути стали радуги.
      Они сопровождали меня в невиданном ранее количестве. Я видел их, просыпаясь, в проёме палатки, видел над головой, пока шёл полями, они зажигались над станциями и над рельсами; я постоянно двигался все эти дни в туннеле, образованном арками радуг – так мне, по крайней мере, видится теперь, через время. Может быть, это оттого, что давно я не бывал так долго на природе? А с другой стороны – не знак ли это свыше?



Ночёвки и радуги (фото 1,2,3,6 - мои, 4 и 5 из Сети)


      Наташа бы точно углядела и расшифровала в этом какое-нибудь божественное указание, а мне в иррациональной стихии без неё делать нечего.

                «Я полагаю радугу Мою в облаке,
                чтоб она была знамением завета
               между Мною и между землёю».
                                        (Бытие, 13)

               «...И будет радуга в облаке,
               и Я увижу её
               и вспомню завет вечный
               между Богом и между
               всякою душою живою
               во всякой плоти,
               которая живёт на земле».
                                    (Бытие, 17)

                «Радуга – одно из самых прекрасных
                и завораживающих явлений природы»
                      (из Энциклопедии Брокгауза и Ефрона).

      В это трудно поверить – особенно нам, воспитанным на диамате, – но мне не раз уже доводилось наблюдать поразительное явление: когда несколько десятков человек встают под открытым пасмурным небом в круг, взявшись за руки – тучи над ними вдруг расходятся, на короткое время распахивая окошко для солнечных лучей. Вероятно, настолько силён энергетический сноп, направляемый вверх людским сообществом. Такое видел я не только на «Радугах», но и в иных местах, среди совсем иных людей и даже детей (так случилось во время празднования Масленицы в загородном детском саду, где я работал недавно; не верящим могу показать фотки с того праздника). А уж на открытии «Радуги» в Кафтино 13 июня сего года, стоило лишь народу поднять флаг на шесте и встать на круг, над нами тотчас зажглась великолепная двойная радуга. Это чудо я поспешил запечатлеть на фото, успев схватить объективом лишь её остатки – смотри фото в главе 3. Погасла она почти сразу после этого – не оттого ли, что я, помчавшись за фотоаппаратом, разорвал круг и тем самым нарушил циркуляцию потока энергии?..
        Впереди – Сызрань.
      Преодолеваю ранним утром утомительный многочасовой перегон электричкой от Рузаевки до Инзы, через Суру, – и вновь, подсвеченная рассветным солнцем снизу, сияет впереди над лесами головокружительной высоты радуга. Фотографирую её на ходу, свесившись в открытое окно, а хмурые, невыспавшиеся пассажиры удивлённо косятся на меня сквозь дрёму.





     Сызрань – город раскидистый и вытянут, как прочие приволжские города, вдоль берегов великой реки и бухт, ею образуемых. Ведь равнинная река часто походит на систему проточных озёр, хоть она и рисуется на мелкомасштабных картах просто ленточкой с ровными краями.
     Большинство домов в городе из дерева, даже в центре. С Петербургом внешне ничего общего, хоть они, эти два города, почти ровесники (Питер на четверть века помоложе).
     Был у меня адресок: тётя просила, если до Сызрани доберусь, навестить её старую приятельницу, передать привет и матпомощь – крупную бумажку денег, которую я тщательно берёг. Жаль, не дошли до наших дней координаты моих предков, живших здесь в прошлом столетии. Моя прабабушка Елена Павловна Соловьёва, дожившая до преклонных лет, за 90, происходила по матери из здешнего рода Ливановых. Её дед Василий Михайлович Ливанов, тоже старожил, всего три года не доживший до сотни, был уважаемым в городе человеком, просветителем, он много сделал для развития образования в Сызрани (одна из улиц в память о нём стала называться Ливановским спуском). Приятно, когда приезжаешь в незнакомый город и знаешь, что связан с ним генами, пусть твоей заслуги в том и нет ни на грош. А Павел Иванович Соловьёв, её отец – и стало быть, мой прадед, – служил в Сызрани с середины 19-го века настоятелем женского монастыря. Его изображение на сохранившемся фото, где он выглядит довольно молодо, всегда вызывало у меня в памяти образ задорного молодого попика из кинофильма «Плохой хороший человек» по рассказу Чехова (с Далем, Высоцким и Папановым в главных ролях).
     Погулял по городу, полюбовался видом с набережной, поглядел на церкви, Горсовет, драмтеатр, потом пошарил по рынкам и магазинам. Там - всё тот же стандартный набор импортных товаров и продуктов, что и по всей стране теперь, в которую он вхлынул потопом. Не то было раньше: помнится, вознамеришься ехать даже из Питера в Москву – и тебе делают кучу заказов, поручая купить то, чего у нас не достать, а есть только в белокаменной (850-летие которой сейчас пышно отмечается).
     А вот в этой, весьма неплохо сохранившейся белокаменной церкви Вознесения Христова сто лет назад и творил службы мой прадед.
     Съел последний кексик «от крестноходцев» и после этого побултыхался минут сорок в раздрызганном автобусе, пересекая город в направлении «СНПЗ» – Сызранского нефтеперерабатывающего завода, возле которого на Астраханской улице обитает тётина подруга.
     Та ничего обо мне не знала, предупредительное письмо от тёти ещё не дошло, и всё же приняла меня сверхрадушно («Друзья Инны – мои друзья!»), предоставила душ, накрыла стол по русскому обычаю, с водочкой, затем я по её предложению принял ванну. перестирал всю свою одежду, увесил ею двор и – переночевал даже, поскольку поезд до станции Сенной, что между Сызранью и Саратовом, ходил, как сообщила хозяйка, только раз в сутки, в 15 с чем-то.
     Тогда ещё не было такого города, как Сызрань, в расписании основных пригородных поездов нашей страны, помещённом на нескольких последних страничках раннего издания «Практики», поэтому я и не знал ничего о местных поездах. А ведь «кто владеет информацией - тот владеет миром» (всё из той же мудрой книжки). Эти-то странички с расписанием и были самым ценным в кротовской брошюрке для обитателей «Радуг» – и прошлогодней, и этого года. Все они, как один, бросались переписывать его у меня, а об остальных советах для вольнопутешественников говорили:
      – Зачем нам это читать? Мы и так всё знаем на своей шкуре!
     Расписание сие разрослось позднее в отдельную книгу «Все электрички России», ежегодно переиздаваемую всё тем же Кротовым – с неуклонно увеличивающимся с каждым изданием количеством вокзалов. Информацию для этих изданий поставляют ему именно такие, как я: мы шлём ему по его просьбе переписанные отовсюду графики движения пригородных поездов.



1) Сызрань в 19-м веке: где-то здесь жили мои предки; 2 - 4) Сызрань конца 20-го века.


     «Раз так хорошо приняли тебя на Астраханской улице – значит, и Астрахани достигнешь!» – так всенепременно сказала бы Наташа. И достиг ведь, но не всё так легко, как замышляется.
     Везёт мне на добрых людей! Она, Елена Васильевна – простая такая, крупноватая бабуля лет под 70, с удивительно тонким чувством юмора. Живёт с одним из сыновей, холостяком, и жизнь у них на 1-м этаже четырёхэтажного дома протекает на зависть спокойно. Есть дача, я и там побывал уже в день приезда (помог полить сад-огород). Но это не значит, что пришлось трястись десятки километров в машине или электричке, нет: мы прошли пешочком от дома ровно 5 минут и - здравствуй, дача! Это не наши «концы». Удобно: перед обедом сбегал, нарвал лучку-укропчику, насобирал яблок-черешен – и к столу! Быстрее, нежели поход в магазин, и главное - всё наисвежайшее. Кстати, и энергетика у выращенного самим помощнее, это вроде бы доказано.
     На следующий день пошастал ещё по городу, побывал на речке, что отделяет их индустриальный район от основной части Сызрани. Скорее, это сейчас не речка, а широкая полоса низменности с камышами в два человеческих роста, а по ней извивается хилый ручеёк. На собранные в камышах бутылки и двух- и трёхлитровые банки (вымыл в речке и сдал) купил мешок конфет к последнему своему в Сызрани обеду, чтобы чем-то отблагодарить хозяйку, и после оного, сердечно попрощавшись с ней и семьёй её, продолжил путешествие. Мне посоветовали не возвращаться в центр, а подсесть на нужный поезд на станции Кашпир, достигнув её на автобусе.
     Когда я сел в него, с неба низвергся страшнейший ливень, а когда выходил, ливень перешёл в крупный град. Не зная, в каком направлении бежать к станции, я несколько времени стоял одиноко на месте среди пустой площади и был им нещадно побиваем, но вскоре увидел, как чешут со всех ног две бабки, переговариваясь:
      – Огород ить мой побьёт весь!
      – Да кое там побьёть, уж выросло всё! – и увязался за ними, поняв, что они направляются к станции, как и я.
     Станция оказалась малолюдной, хоть и большой, и кассовый зал был уже затоплен более чем по щиколотку, так что к кассам без резиновых сапог невозможно было подойти. Вот и отмазка для халявного проезда! Только ждать пришлось на улице, сидя под навесом, так что продрог я жутко.
     Та шо же ж такое? Уже с час как должен подойти состав, а горизонт пуст. Кроме меня, ожидает поезда ещё с десяток человек. И все спокойнёхонько сидят, как так и надо. Наверно, здесь это в норме.
     Ладно, я никуда не спешу. Только вот издрог и посинел малость.
     Откуда такие погодные выверты в середине лета? Озоновая дыра, что ль, вновь прорвалась над нами, как было в прошлом году в Ленинградской области, когда в конце мая вдруг всё снегом засыпало? А ещё помню начало сентября в Средней Азии, в Байрам-Али: днём – зной за 40, а ночами такой дубак (континентальный климат ведь!), что уличные кошки и собаки сворачивались на нашем крыльце в один общий клубок - так и спали. Холод не тётка!
     И наоборот, в Заполярье в том же году я просто упарился под Новый год в двойной меховой шубе, которую, едучи туда, надел - неожиданно грянула оттепель!
     Град закончился, прошло ещё полчаса. Выглянуло желанное солнышко и согрело от хлада страдавших. А там и «поезд» подкатил. В кавычках пишу - потому что два тепловоза и два вагона всего, общих. Когда стронулись с места, впереди взошла на фоне тёмных туч удивительно яркая, насыщенная глубокими цветами радуга. Недаром в энциклопедии (на этот раз Малой Советской, 1957 года), в статье об этом природном явлении есть слова:

«Чем крупнее капли дождя, тем ярче бывает радуга».

      А здесь был не только ливень, но и град! Отсюда и редкая яркость.
      Наш двухвагонный поезд обслуживала добрейшая тётушка-проводник. Она взяла с меня чуточку денег, чтобы дать хоть какой-то билет для видимости, а за своим вагоном ухаживала любовно, как за домашней скотинкой, даже собирала мусор в горсточку.
      Ехали долго, часов пять, с остановками.
      Для развития памяти я старался запоминать названия станций, которые проезжали. Но все они как-то быстро потом из головы улетучились, остались только два милых названия соседних станций ещё при подъезде к Сызрани: Ночка и Свет. У меня вообще как-то самой собой запоминаются, где бы ни приходилось бывать, только необычные и симпатичные названия населённых пунктов. В Мордовии, помню, ехали мы через три села подряд с названиями: Солнце, Ягодка и Тайга. За полярным кругом я проезжал зимой станцию Африканда. Жил в деревне Новгородской области под нерусским названием Кюльвия (там селились сосланные в сталинские времена эстонцы). У Льва Успенского, кстати, есть на эту тему замечательная повесть «За языком до Киева» с подзаголовком «загадки топонимики».
      На Сенную прибыли уже в темноте. Там я пересидел полночи на борту привокзального фонтанчика и в четыре с чем-то подсел в электричку, на коей к восьми утра достиг наконец Саратова.



ГлАвА тРиНаДцАтАя
На улицах Саратова


      В Саратове я прожил три дня.
      Первый – у человека по имени Сергей Сафронов. Лет более чем десять назад щедрая на географические зигзаги судьба пересекла наши пути в Средней Азии, возле столицы Узбекистана, где мы полтора месяца жили бок о бок в двухместном номере санатория «Ситора-и-Мохи-Хоса» («Звезда, подобная луне», но не по-узбекски, а по-таджикски) близ дворца-музея бывшего эмира бухарского.
      На интересных людей мне тоже всегда везло. Сосед мне попался умный, содержательный и для общения весьма полезный. Его интересовало всё. Он самостоятельно изучил памятники архитектуры в Бухаре, облазал её медресе и мечети (часто в компании со мной) и съездил на автобусную экскурсию в Самарканд от санатория (мне это было не по карману). К тому же этот обаятельный парень с на редкость уравновешенным характером, рослый и белобрысый (в прошлом, кстати, как я теперь узнал, чемпион Саратова по гребле, о чём он тогда из скромности умолчал), оказался страстным книголюбом: все дни напролёт, пока мы жили в Бухаре, Сергей охотился за высокопробным чтивом, скупая всё наиболее интересное из мира книг. В те ещё годы в бухарских книжных магазинах всплывали замечательные московские и ленинградские издания, которые разве что в таких вот отдалённых регионах и доходили до прилавков - ну, в крайнем случае, извлекались из-под них и сбывались с незначительной наценкой; в самих же Москве и бывшем Ленинграде простым людям их не сыскать было днём с огнём.
      Если же ещё завязать неофициальные отношения с заведующей магазином, какой-нибудь Нудрой Ишанкуловной, то вообще можно было отовариться уникальной литературой. Такие знакомства давались Сергею легко, он как-то даже побывал у одной такой начальницы в доме. Потом рассказывал с удивлением:
      – Снаружи – хибара глиняная, а внутри ковры и хрусталь!
      Приобретённые книги он чемоданами отсылал по почте из Бухары домой, в Саратов, и не с низменной коммерческой целью, а единственно для домашней библиотеки, по одному экземпляру.
      С этой его библиотекой – может быть, лучшим в городе частным книжным собранием – я теперь и познакомился. А вместе и с семьёй его: матерью, женой и двумя дочерьми, уже студентками педагогического института, как в недавнем прошлом и я.
      Посидели мы с Сергеем вдвоём, повспоминали безмятежное житьё на знойном Востоке, загорание в местном парке и купание в озере, пёстро-изобильные рынки и скудные арыки в полях, огромные арбузы по 7 копеек килограмм и вкуснейший лаваш с кунжутом, испекавшийся прямо на ваших глазах в круглой печи, куда заныривал обмотанный мокрым полотенцем парнишка-узбек.
      Вспомнили тет-а-тет и волгоградскую журналистку с соседнего этажа санатория, что влюбилась в Сергея без памяти и написала ему на прощание душераздирающие стихи.
      Теперь-то в Среднюю Азию просто так не съездишь – хорошо, что мы тогда успели, в благодатные советские времена, когда чуждый нам Восток стал на несколько десятилетий более досягаемым – по крайней мере, физически, микроклимат-то его всегда был далёк русскому человеку. (В анекдоте брежневских времён аксакалы в чайхане спрашивают заезжего ленинградца: «Там у вас в семнадцатом заварушка случилась – скажи хоть, чем дело-то закончилось?»)
      Тем временем Надежда, хозяйка, принесла откуда-то с улицы килограмма два раков и вскоре подала их сваренными на стол – красных и дразняще-ароматных. Пришлось мне сбегать за пивом к ним.
      Сергей сожалел, что не успеет свозить меня на дачу (у него есть «Москвичок» старенький) – завтра ему на работу, – но убедил переночевать у них.
      Вечером я слушал игру на пианино обеих дочерей, играл им сам, потом мы разглядывали семейные альбомы, а на ночь я был уложен в замечательном месте: на балконе-лоджии, откуда открывался с последнего девятого этажа (тем паче, что дом стоит на холме) далёкий вид на современный район и пространство за ним. Трудно оторвать от него взор.
      – Я тоже, – сказала Надя, – как только переехали сюда лет 15 назад, не могла наглядеться.
      Долго не спал, любовался панорамой, а потом читал роскошно иллюстрированные книги из сергеевой библиотеки - где и когда ещё подержу такое в руках?
      Второй свой саратовский день (вместе с ночью) я провёл не менее интересно по другому имевшемуся у меня адресу, на этот раз в старом районе: у своих родственников, с которыми впервые встретился. Наши семьи знали о существовании друг друга из родословной, давно хотели познакомиться, и раз уж я попал в Саратов, то решился разыскать эту ветвь общего древа «Строковы – Виноградовы – Иоанно». Мне интересно было узнать побольше о наших общих предках, в том числе о моём прапрадеде Петре Фёдоровиче Строкове, который в конце 19-го века служил здесь архимандритом и наставлял на путь служения России 30-летнего Петра Аркадьевича Столыпина.
      Замечательными людьми они оказались: Тамара Александровна – интеллигентная, почтенного возраста женщина, в прошлом врач-педиатр, сын её Саша Иоанно, кандидат математических наук, и два внука-подростка. После того, как они повозили меня по городу на машине и угостили обедом, мы с Тамарой Александровной проговорили весь вечер, я просматривал её печатные работы, фотографии, и всё просил, помню, ещё и ещё рассказывать интересные случаи из её врачебной практики, а их она могла вытаскивать из памяти десятками. До сих пор спасённые ею от лейкемии дети, сами уже родители, пишут ей письма и помогают при случае.
      Более же всего меня поразила трепетная любовь к скончавшемуся три года назад мужу-учёному, которую она, говоря избитой фразой, пронесла сквозь всю жизнь. Как и он по отношению к ней. И если кто сомневается в существовании такой идеальной, можно сказать, любви семейной пары – то вот он, живой пример тому.
      С этого посещения я завязал с их семьёй прекрасные отношения и переписку.
      …А третий день моего пребывания в городе оном озарился примечательным событием, которое тогда затерялось как-то в веренице других, и только теперь осознаётся как знаменательная веха путешествия, как главное моё достижение в нём. Наша взяла!
      Но – по порядку. Начну с того, что и в этот, и в два предшествующих дня, пока я знакомился с Саратовом, пока исхаживал его вдоль и поперёк, я всё время имел смутную надежду повстречать среди тысяч людей тех, кто напомнил бы мне своим обликом о «Радуге», о том мире, что так недавно стал мне близок, – то есть кого-нибудь из «системной» молодёжи. Машинально пытался выхватывать намётанным взглядом их нестандартные фигуры и на центральных проспектах, и на раздолье главной пристани, и на вокзале – в сутолоке залов ожидания и подземных переходов, – там я, между прочим, потщился было подхалтурить флейтой, однако саратовцы почему-то игнорировали камерную музыку и, в отличие от нижегородцев, не обращали внимания на мои рулады; вдобавок и оружие моё в сражении за культурный уровень сограждан оказалось неуместным: изящная рапира блокфлейты была повсеместно подавляема тяжёлыми танками аккордеонов, безбожно её глушивших, так что пришлось в конце концов убраться восвояси.
      Высматривал их и накануне вечером, в толпах гуляющих у водного простора, когда ходил на набережную любоваться закатом и величественным мостом через Волгу, соединяющим правобережный Саратов с левобережным Энгельсом, – самым длинным мостом в Европе, как поспешили меня проинформировать местные жители.
      И – увы: хоть малость чего, даже отдалённо похожего на неформальщину, не высмотрел. Видать, не водится она в Саратове, решил я. Здесь разве что парней так много холостых, а кто-то, представьте себе, любит женатого.
      Шибко прилипла ко мне, сказать к слову, песенка эта, пока я бродил по саратовским улицам. А вот первую строчку её убей – не помню! Чего-то там много на улицах Саратова, но чего? И так меня это достало, что я не выдержал и спросил у сидевшей на скамье одинокой дамочки, проходя мимо:
      – Простите, вы не подскажете, чего много на улицах Саратова?
    – Огней. Золотых, – с готовностью подхватила она этот предлог для знакомства и намеревалась, судя по всему, продолжить его. Но мне в данный момент как-то не до того было, и я, всё больше неформалами озабоченный, облегчённо поблагодарил и отправился дальше, мгновенно успокоившись.
      Короче, ни одного экземпляра из желаемого народа мне не попалось на глаза в эти дни, я уж и думать о нём перестал.
      И вот...
      Иду по многолюдному проспекту Кирова, что в самом сердце города, и только собрался завернуть в Дом книги, чтобы там если не купить (кусачая, небось!), то хотя бы взглянуть на карту Саратовской области: что там дальше предстоит преодолевать? - как вдруг окликает меня сзади звонкий голосок:
      – Эй, человек! Человек!! Привет.
      Оборачиваюсь: выбегает ко мне из толпы юная девушка в жёлтой маечке – изящная и тонкошеяя, с милой стрижечкой, вся увитая радужными бусами и феньками из бисера. А с ней молодой парнишка в длинных шортах и с конским хвостом на затылке.
      Оба восторженные такие! И сразу видно: они из этих … ну, из тех самых!
      Она мне – радостно:
      – Человек, ты откуда?
      – Из Питера, – я ей в тон, приветливо.
      – О, это круто! Мартин, вот человек из Питера!
     И вновь повернувшись ко мне:
      – Ты давно у нас? Пойдём к нам, тут флэт один классный есть. Это здесь, рядом!
      Вот он, миг моего триумфа: меня приняли за своего!!!
      А что, разве не похож я и в самом деле на «бродячего мэна»? Всё выдаёт его: джинсики, башка длинноволосая в повязке, стоптанные туфли, рюкзачок за плечами... И впрямь "человек" – в особом, узком их значении. Пускай со спины только, пускай тут не без великодушной терпимости самой Системы, вбирающей в себя практически любого, кто к ней прикололся. Всё равно – рад я был безмерно!
      Мы повернули к одной из арок старых домов, и у меня, пока шли, само собой спросилось:
      – А ты была на «Радуге» в Кафтино?
      – Ага, была! Ой, как здорово, и ты был? Это в кайф! Ну идём, я тебя с людьми познакомлю!
      ...Флэт – квартира для тусовок и вписок, какие есть в каждом городе – находилась и в самом деле в двух шагах от места нашей встречи. Мои новые знакомые Лора и Мартин (по-настоящему их звали, кажется, Лариса и Павел) провели меня через двор-колодец на второй этаж «старого фонда», затем мы прошли через не запирающуюся дверь квартиры в большую квадратную комнату, где сидела и полулежала на полу дюжина неформалов.
      Я сказал:
      – Привет, народ!
      – Привет. Хавать желаешь?
      Не дожидаясь ответа, девочка по имени Сергей усадила меня за пластмассовый столик под зонтом, какие бывают в уличных кафе (притащили же сюда!) и налила чаю. Положила к нему сушек, а потом принесла из кухни банку варенья, и не какого-нибудь, а клубничного.
     Постепенно я освоился и рассказал о «радужных» делах. Больше из присутствующего здесь народа никто на недавнем «Рейнбоу» не был, но они наслышаны были о нём от некоторых заезжих и местных, кто побывать там успел. На показанных им фотках они сразу узнали своих, саратовских. Тут есть неподалёку, сказали они, другая «флэтуха», там хозяин Ваня, тоже тусняки кайфовые собирает. Вот они со товарищи в Кафтино смотались, они постарше. А здесь хозяин Лёша, здесь собираются всего лишь «пионеры», как я узнал, то есть самые юные. У них и тусовки по вечерам бывают возле кинотеатра «Пионер». И вообще Саратов, как выяснилось – один из крупных очагов неформализма. Это и перекрестье множества хипповских маршрутов, и вписочно-тусовочные квартиры вроде этой. И своим меня посчитали без сучка и задоринки – в отличие от всяких религиозных центров – оттого, что я внутренне принял этот мир, их мир, - может быть (и даже наверняка) временно, - но пока что я жил в нём.
      Сергей сказала мне одну интересную вещь: в Волгограде, куда я направлялся, есть место, называемое среди своих «Квадратом» – это сквер прямоугольной формы, в нём по вечерам можно встретить всякий тусовочный пипл и при случае вписаться у кого-нибудь. Она сама узнала об этом месте, будучи когда-то в Волгограде, совершенно случайно от прохожих хиппов. Вот так и передаются у них сведения – из уст в уста, без всяких газет и радио – а в итоге все всё знают!
      Ценная информация. Я её принял к сведению.
      Сергей поручила передать приветы неким девочкам Розовому Кролику и Тучке, если побываю на «Квадрате».
      На прощание я подарил народу журнал «Радуга (Rainbow) – 1996» – первую и последнюю попытку периодического издания о «Радуге» – память о тех временах, когда Васудэва и Миша Шараев тянули одну упряжку, причём в одну сторону.
      Приятно загруженный, я вернулся во второй половине дня к хозяевам, семье Иоанно, и ближе к вечеру, тепло распрощавшись с ними, тронулся в дальнейший путь.
      …Чем, какими средствами буду продвигаться к югу, в сторону Каспия - автостопом ли, поездами – ещё не решил, а покамест влез в попутный троллейбус, обещавший, судя по табличке, добросить меня до вокзала.
      Но тут, как и при покидании Макарьева и Сызрани (и чего это все города и сёла слёзы проливают, провожая меня?), излился на Саратов обильнейший ливень – правда, на этот раз тёплый и потому похожий на тропический, которого я не видел («Что такое дождь? Это воздух с прослойкой воды. Дождь тропический – это сплошная вода с прослойкой воздуха», – вспомнились записки В.В. Маяковского о путешествии по Южной Америке). С саратовских крыш низверглись водопады, по саратовским улицам хлынули бурлящие реки. В полминуты штаны мужчин набрякли и отяжелели, а сарафаны девушек попрозрачнели.
      Несколько остановок наш троллейбус ещё проплыл по брюхо в воде во главе вереницы других таких же двурогих бедолаг. Но до вокзала так и не добрался: в одном переулке вода дошла аж до нижней ступеньки, так что водитель вынужден был опустить якорь, то есть тролли, - и выгнать седоков за борт. Так велит инструкция.
      – Милок, до вокзала хучь подкинь! Потонем…
      – Нельзя, бабуля, слазь! Шандарахнет вон десять киловольт – мало не покажется.
      Пассажиров нашего «Титаника» эти слова стимулировали устремиться к выходу: с закатанными штанами и снятой обувью они стали соскакивать в тёплый пенящийся поток, чуть ли не сбивавший их с ног, и по колено в воде пробираться к тротуарам, где было помельче.
      Таким же образом и я побрёл к вокзалу, связанные шнурками туфли набросив на шею.
      Улицы – как в Венеции, где я не был, только вместо гондол плывут автомобили; те, что попронырливей – объезжают дворами.
      На вокзале выяснил: пригородных поездов в сторону Волгограда здесь не водится, а на дальний садиться не хочу, вольно так вольно, да и не могу. Да и билетов, сказывают, нет. Пошёл на автовокзал – узнать про автобусы: когда и почём. Не устроило – ни когда, ни почём. Ладно, торчать здесь тоже восторга мало, остаётся задрать штаны выше колен – и босичком через город. Ибо дождь прекратился довольно быстро, не может ведь такая прорва воды долго в небесах подвисать.
      Топал часа два. На краю города, где шоссе понижается, оно превратилось теперь в широкую реку, впору ещё один мост сооружать, второй по длине в Европе.
      Все машины встали. Проезду нет...
      А мне – нипочём, топаю мимо! Есть и у нашего пешего брата свои преимущества.
      Вот и на тракт вышел – междугороднюю трассу. Уходит она вдаль прямо на юг – на Волгоград и Астрахань.
      Теперь дорога всё вверх и вверх! Долгий-долгий подъём.
      Уф-ф-ф! Осилил его...
      На самой верхотуре – святой источник с красивой надстройкой в виде часовенки, изукрашенной мозаикой. На куполе – крест. Не мешает на него помолиться шофёрам перед дорогой. Они вообще-то народ суеверный, как и лётчики. А на трассе не менее опасно, чем в небе. Мой знакомый Сашка Рамазанов, тридцать лет шофёром отпахавший, признался как-то, везя меня по лесному извилистому Нижне-Приморскому шоссе:
      – Вот так целый день за баранкой просидишь, и едешь к вечеру уже на одной интуиции. Она всё заменяет, никакие знания и правила уже не спасают.
      Сел я возле источника перекусить. Закатное солнце нашло лазейку между тучами и горизонтом и осветило вид на южные районы города. А над ним зажглась длинная радуга. Панорама – сплошная красотища!





    Саратов, июль-1997: 1) Сергей Сафронов; 2) Вид с балкона его квартиры, где я ночевал; 3) на выходе из Саратова; 4-6) С Тамарой Александровной Милохиной и её сыном Александром Дмитриевичем Иоанно.




      Прощай, Саратов! Когда ещё свидимся?
      Двинулся дальше. Вот здесь, наверно, и проходит граница города – под этим призывом поперёк шоссе на красном фоне:

«СДЕЛАЕМ САРАТОВ ГОРОДОМ ОБРАЗЦОВОЙ ЧИСТОТЫ!»

    Местная власть, небось, заказала и этот транспарант, и ливень на сегодняшний вечер.



ГлАвА чЕтЫрНаДцАтАя
Вперед, к Волгограду!


      «Вперёд, к Магадану!» – так называется первая большая книга Антона Кротова (после ранее изданных «Практик…» и написанных в 17 - 18-летнем возрасте пяти очерках, объединённых в книгу «Пути по России», о которой я уже упоминал), где он увлекательно описывает совершённую в 1996 году вольную поездку на Дальний Восток. Впервые я узнал о ней из анонса сзади «Практики» и возгорелся желанием заполучить, что мне и удалось несколько позже, да ещё и из рук автора.
      Мы же будем поскромнее – преодолеть бы эти 400 километров, что отделяют Волгоград от Саратова. На поезда надежда отвалилась, а потому настал момент истины – пора осваивать автостоп. Без антоновой брошюрки я бы на него не подорвался, но коли уж в кармане у меня такое беспримерное вдохновлялово, то   -   сам Бог велел (через архангела своего Антона).
      Ну-с… начнём, пожалуй.
      Принялся голосовать. Однако – по неопытности ли, потому ли, что руку поднимал ещё робко,   –  никто не хотел стопиться. Простоял на обочине, пока темнеть не начало.
      Невдалеке остановился вишнёвый «жигуль», из него вылезли шофёр с молодым солдатиком и стали копаться в моторе. Я подсеменил к ним и тихонько спросил, не подбросят ли.
      – Ты в этом не шаришь? – спросил водитель, указав под открытый капот.
      – К сожалению, - развёл я руками.
      – Заело вот, - констатировал огорчённо. – Если починим – прихватим тебя.
      Они долго ковырялись в приводах и патрубках, а я, как ни желал, не мог ничем помочь, ибо не «шарил». Наконец мотор хрипло зафырчал, я был подсажен на заднее сиденье, и машина недовольно сдвинулась с места, на малой скорости побежав по трассе.
      Вскоре хозяин зачем-то круто свернул вправо и покатил по бетонке. Я промолчал, потому как должны же они понимать, что мне вообще-то прямо. Тут мотор опять заглох. Пришлось им вылезать и вновь заниматься починкой. –
      – Помочь? – спросил я из своего гнёздышка.
      – Ладно, сиди уж, – ответил шофёр. – Служивого надо вот в часть подбросить. Потом вернёмся.
      Ага: служивый такой же пассажир, как и я. Отпустил его замполит на выходные, а теперь он в свою военчасть возвращается. В Рыбуши.
      Починенный двигатель капризничал и ещё пару раз замолкал по дороге. Приходилось что-то там подправлять. Солдатик заметно нервничал: опоздать из увольнения – не шутка! Мы с водителем гадали, какое последует ему наказание.
      Уже во тьме подкатили к воротам с красной звездой, куда рядовой имярек и устремился из автомобиля. А мы через поля с редким кустарником вернулись на трассу, и прокатил меня по ней хозяин «лады» километров с пять всего, далее ему сворачивать. Вот уж и ночь, а я почти от Саратова и не отдалился за этот вечер. Если такими темпами двигаться, то через пару недель, глядишь – и доберусь до Волгограда. Всё одно как если бы пешком.
      Пачке «Далласа» водитель приятно удивился (он же ни на что не рассчитывал), здесь таких сигарет и не видывали. А я, отпустив его (кхе!), потопал вперёд по трассе, вспоминая главу «Автостоп ночью».
      Что там советуется?
      – одеваться светлее,   -   это есть, курточка у меня жёлтая;
      – стоять лучше под фонарями,   -   а тут их почти не наблюдается, да зато меня, светлого, неплохо фары освещают;
      – полезно иметь светоотражающие катафоты, – Антон советует их прицеплять к пяткам; один я как раз нашёл сегодня на дороге, кругленький такой велосипедный, но лучше иметь два, чтоб обе пятки сверкали, одна-то – смешно будет.
      Легковушек больше практически нет. Только налетают на меня слепящие огни «Мазов» и «Кразов», «Белазов» и «Камазов», с рёвом проносятся мимо многотонные фуры. Не-ет, из этих никто не возьмёт – ответственность, боязно, да им просто и не успеть остановиться. Те, что полегче – отвиливают от моей выхваченной фарами из мрака фигуры со вздыбленной правой рукой.
      Всё, хватит! Иссяк. Ни фига, кажись, не выйдет у меня сейчас.
      Пройдя с полкилометрика, свернул в лес и, разгребая одной рукой в кромешной тьме сухие ветви, а другой защитив глаза, вылез на какую-то просеку, где и раскинул палатку.
      Она у меня быстро ставится: две минуты – и готово. Немецкая, кило восемьсот всего. Такую я впервые увидел на Урале, когда и познакомился в августе 1996-го с движением «Rainbow», съездив на Пятую русскую «Радугу». Ещё в дороге сошёлся с двумя питерскими девочками: Мышкой и Солнышком. Стройная серьёзная Мышка (Маша Цупрова) была законченной индеанисткой: ходила в мокасинах, замшевых одеждах и даже ела из деревянной посуды, вырезанной собственноручно. А рыжая Солнышко (Юля Кукушкина) любила сочинять мечтательные стихи, навеваемые дымом марихуаны. В её-то двухместной палатке мы втроём и ночевали, чтоб не замёрзнуть. Мне она так понравилась –палатка то есть (за лёгкость, комаронедосягаемость и сворачиваемость компактной колбаской), что я на свою палеозойскую брезентовую и смотреть не захотел – отдал её Телеку и Коту, лохматому московскому режиссёру, чтоб не волочь обратно за 2000 км. Телеку нужнее, он-то круглый год на трассе… А на эту копил весь следующий год.
      Только начал засыпать, как прямо на меня стал накатывать шум приближающегося поезда, освещавшего всё ярче и ярче мою светло-зелёную палатку прожектором. Жутковато, право слово… Оказалось, буквально в пяти метрах от меня проходит одноколейка на Волгоград, так что за ночь несколько раз грохотали над ухом поезда - товарняки и скорые. Но родного «электричного» звука я так и не услышал.
      Утром после продирания глаз, а затем кустарников вновь выкарабкался на трассу из-под виадука, коим она нависала над рельсами. Перекрестившись внутренне, начал стопить.
      Как же, так тебе и остановились!.. День будний, понедельник, только редкие грузовички пробегают, и те по накладным, деловые, спешат. А ещё более редкие частники и не реагируют, как нет меня.
      Вот уж полтора часа голосую, а толку ноль.
      Умеют же иные некоторые!.. На «Радуги», например, многие предпочитают добраться автостопом, нежели «собаками», даже на таких оживлённых участках, как Москва – Питер. Один мне в Кафтино сказывал: поспорил с другом, что прибудет из Одессы в Москву на два часа раньше, чем тот поездом. Проводил друга на вокзал, тут же от него простопил чуть больше суток – и выиграл спор. А на уральскую «Радугу», помню, одна герла прибыла к нам стопом из Витебска до Перми и дальше, выдрав страничку из учебника географии (с очень, понятно, мелкомасштабной картой) и руководствуясь только ею.
      А я-то что же, рыжий? Давай-ка пробовать!
      Как там у Великого Учителя написано?

      «Техника голосования.
      Голосование – это обмен жестами между автостопщиком и водителем. Сначала нужно выделить (хотя бы для себя) из потока машин именно ту, к водителю которой вы будете обращаться. Смотреть надо водителю в глаза (а не на свои ботинки или в носовой платок)».


      Смотрю.
      Эй, на «Ниве»! Тормозни, ну! Проехал… Жалко ему, видите ли, подбросить бедного путника. Шут с тобой, другого найдём! Грузовики вон бегут гуськом.
      Тяну, тяну руку!.. Глаза в глаза… Этот – ноль внимания, тот – фунт презрения.
      Не видать, видать, во мне уверенности. Пока.

      «Жест обязательно должен быть энергичным и направленным именно на этого водителя. Жест должен останавливать, а не напоминать протянутую руку нищего: ”Пода-а-а-айте мне, бедному, маши-и-ину!”»

      «Семёрка» вон летит. Застопься-ка, друг, а! Видишь мой европейский жест? – большой палец в сторону («…усердно вводится в употребление в России Валерием Шаниным.») Это значит – далеко еду.
      Э-эх! Пролетел. Бог тебя накажет…
      Ну, этот-то, на «мерсе» вряд ли встанет, нечего и руку тянуть. Но тяну. Тяну-у…
      Таки мимо! А ведь один в машине, мог бы и подцепить. Я безвредный.
      Сейчас вон ту «шаланду» зафигачу. Оп-ля! Руку поднял приветственно, рот до ушей. А он обе свои развёл в стороны: рад бы, типа, да некуда!
      «Обмен жестами…»
      Ещё хороший совет:

      «Нельзя голосовать с мыслью: “Ну, этот точно не остановится, на всякий случай подниму руку…” Не рассеивайте внимание, а поднимайте руку, напротив, с уверенностью в успехе. Если нет уверенности в успехе  –  лучше пропустить машину-другую, съесть конфетку».

      Руководствуясь данной инструкцией, конфетку съел. Как раз завалялась тут одна в кармане. И вообще подкрепился, посидев на пригорке. Остался у меня про запас только мешочек чернослива.
      И с новыми силами – за старое! Руку то есть вздевать. Уехать-то надо, не торчать же здесь до второго пришествия!..
      Ну вот – ура-ура. наконец-то дело пошло резвее. Подвёз меня с полтора десятка километров «Запорожец», из местных. После него – грузовичок: парень-шофёр с девушкой, почти нецивилы, из своих. Оттого мы весьма друг другу понравились.
      И вновь – не «Джип» и не «Тойота», а простой «Запорожец» (везёт мне на них!) – два пенсионера возвращались с рыбалки – подкинул меня почти до села Яблоньки. Так что хоть рывками, но начал я вперёд продвигаться.
      А потом опять проторчал бездарно с час, пока не тормознулся мне рейсовый автобус до поворота на Бобровку, это километров двадцать.

      «А в т о б у с н ы й     с т о п. …Негромко сообщить водителю, куда ты добираешься, и что ты - человек безденежный», – советует Кротов.

      Но негромко обратиться не успел: водитель, угрюмый и насупленный, как сыч, тут же буркнул:
      – Что будет?
      – Рублей шесть наскребу, – растерялся я. – В смысле – тысяч.
      – Шесть, шесть…, – пробурчал он, трогая с места свой «ЛАЗ». – Больше не захватил, значит? Что я тебе тут, благотворительностью, что ли, занимаюсь?
      Поразительно, как изменяет лицо человека алчность, каким она делает его некоммуникабельным. Вот пенсионерчики-рыбаки, что везли меня в голубом «Запорожце» – те прямо светились великодушием, они прекрасно знали, что ничего из меня не извлекут, и эта определённость помогла нам открыто пообщаться с обоюдным удовольствием. А дело-то всё в некоторой малой сумме!
      Да… 6 тысяч рублей за 20 километров – какой же это, к лешему, автостоп?! Если до Волгограда этак двигаться, то много дороже оно выйдет, чем если бы обычным пассажирским поездом – тут никаких финансов не хватит, даже с тем «НЗ» вместе, что зашит у меня в хайратник, в головную то бишь повязку.
      Ну не даётся он мне пока, аутостоп ентот, не занимался я им раньше почти нисколько. Есть у нас в Питере «Лига автостопа» («ПЛАС»), президент её - Алексей Воров; меня всё собиралась познакомить с ним одна общая наша подружка Юля Воронова, да я так и не сподобился на это напрячься. Они там проводят постоянные тренировки для новичков вроде меня – например, за выходной смотаться до Выборга и обратно. На трассе воровцев легко узнать по характерным жёлтым комбинезонам и особым «воровским» чёрно-красным рюкзачкам. Всё в «ПЛАСе» поставлено на научную ногу, это значит: подход у них к проблеме, с одной стороны, более серьёзный, нежели у хиппов (не признают воровцы типично хипповских словечек вроде «стопить», «драйвер» и подобных, изучают основные европейские языки и т. д.), а с другой - и более занудный от этого, слишком уж много принципов, правил и требований. Сейчас, правда, очень бы даже не помешали мне те знания. Они там, слышно, по 500-800 км за день проходят в среднем. Это профессионалы которые.
      Что-то есть у Антона о     п о з и ц и и. То есть о месте, где лучше всего встать на шоссе. Кажется, и позицию я нашёл - лучше не бывает, а вот на тебе!
      Потом, с опытом, понял, что надо просто чувствовать её, позицию. Этого не объяснишь на пальцах, это приходит только практически.
      Стою и стою в привычной уже позе на обочине. Как Ванька-встанька, как столбик песочных часов. С протянутой рукой. У вас-то, небось, мистер Кротоff, таких «зависов» не случается, судя по вашим книгам (а теперь уже и по личным рассказам). Вам везде останавливаются.
     Много есть у него историй о хороших водителях. А случаются и забавные. Например, как приятель его заснул ночью в самосвале рядом с шофёром и нажал носом какую-то кнопку, отчего кузов стал подниматься и высыпать на ходу содержимое (уголь, кажется). Или как сам он ехал на севере в Кандалакшу со знакомой девушкой Катей в закрытом кузове грузовика, среди груды коробок с пакетами кефира, и стал гадать с ней – просто так, по приколу: зальёт их кефиром или нет, если машина вдруг перевернётся? И тут грузовик в самом деле слетел с насыпи и перевернулся! Они и вправду оказались все в кефире, отделавшись испугом. Трудно поверить, но он сам показывал мне фотку этого опрокинувшегося грузовика – событие сие случилось как раз незадолго да нашего с ним знакомства.
     … О-па! Вот какая-то машина длинномордая развернулась лихо с противоположного направления и подчалила ко мне.
      Ах, чёрт – менты! Шумные, весёлые, довольные жизнью:
      – Кто такой? Документы есть? Далеко направляешься?
      Пока смотрели в мой паспорт, я рассказал, что еду в Астрахань искать работу на полях, денег на дорогу нет, добираюсь вот машинами.
      – Да кто тебя возьмёт-то? – жирно загоготали они. – Ты посмотри на себя: обросший, небритый... Кому ты нужен? – и укатили.
      И то верно, подумал я, волосы-то ладно ещё, что до плеч, а бороду при случае сбрею – сейчас-то нечем, – может, дело со стопом и наладится.
      А пока ни шатко, ни валко переместился ещё с три десятка километров к югу: местный шоферюга под хмельком на «трёхтонке», который всех любил в ту минуту, подбросил меня чуток, да подсадил на остальной путь в свой «Вольво» молодой интеллигентный татарин, начинающий адвокат.
      Потом под придорожным деревом я пристроился на «передох», и тут подошла ко мне бродячая молодёжь, трое девиц и столько же их кавалеров. Вежливо так обратились:
      – Здравствуйте! Извините пожалуйста, у вас не найдётся чего-нибудь перекусить? А то у нас вода только, а заесть нечем.
      Студенты, видать. На аск вышли.

      «”Выйти на аск” – заняться выпрашиванием (от англ. “to ask” – “просить, спрашивать”); “тележный аск” – выпрашивание под предлогом выдуманной истории (то есть “телега“   -   слово это, насколько я понял, общаясь с хиппи, означает не только выдуманную историю, но также и любой интересный рассказ или версию. – М.С.) “обломный аск” – безрезультатное выпрашивание.» (А.Файн, В.Лурье «Всё в кайф. SlovarЬ», Москва, 1991 г.)

      Ну, это дело не новое. Помните – ещё у Гоголя:
      «... Бурсаков почти никого не было в городе, все разбрелись по хуторам… потому что по хуторам малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в шляпу, не заплатив ни гроша денег».
      Я отвечал, что хлеба и вообще мучного, к сожалению, не осталось, и отдал им мешок с сухофруктами, они были рады. Ничего, этим всё в кайф, даже чернослив. Аск не обломный вышел. А мне взамен тоже чего-нибудь пошлёт Господь.
      Здесь где-то, помнится мне, параллельно идущая железная дорога должна подходить достаточно близко к трассе. Я и спросил у них заодно, далеко ли отсюда до железки (потому как стал подумывать о передвижении вновь по шпалам), – и выяснилось: всего в шести километрах отсюда - крупная станция Карамыш, что разделяет пополам рельсовый путь, возле которого я ночевал сегодня: от Саратова до Петрова Вала. Распрощавшись, потопал к станции.
      Дорога – под небольшой уклон, идётся легко, всё полями да кустарниками. Далеко вдаль видно.
      Один из кустов привлёк внимание тёмными ягодами, я попробовал – да это же смородина! Вкусно-то!.. Но не наша, не та чёрная, что на севере растёт. Эта послаще будет.
      Э, да тут всё ею усыпано! И ещё один смородиновый сорт тут же, на кустах, совсем незнакомый – ягоды ярко-жёлтые, даже красноватые, вроде северной нашей морошки. И такая, значит, бывает. Чудны дела твои, Господи! Вот и послал мне пищу, не пришлось долго ждать!
     Наелся я до отвала и с собой набрал вдоволь. Заодно, пока собирал ягоды, высушил на долгожданном солнышке палатку и одежду, ещё сырые после вчерашнего саратовского ливня.
     В Карамыш и дальше, на Петров Вал, как выяснил я в здании станции, ходит раз в сутки из Саратова местный поезд «с тётками» (по классификации А. Кротова), а оттуда такой же, «с тётками» – обратно в Саратов. Да вот они как раз и встретились оба, стоят по сторонам платформы. И нужный мне   -   вот досада! – тронулся у меня из-под носа.
      Бегу рядом, кричу проводнице:
      – Не возьмёте путника?
      – Мест нет!
      – А когда следующий?
      – Следующий завтра.
      – Ну, счастливого пути!
      Эх, не увлёкся б ягодами – может, и успел бы уговорить «тёток» и вписаться! Жадность фраера сгубила.
      А ждать ещё сутки – нет уж, зависалово такое запарит конкретно!




Картинки и фрагменты из книги Антона Кротова.


      Поездов больше на станции не осталось. Разве что вон товарняк стоит. И между прочим, созревший, судя по всему, для отправки.
     Так-так, что-то в памяти зашевелилось.
      «Проезд в товарном поезде... Среди ближайших к хвосту состава вагонов бывает пустой вагон-теплушка, где можно ехать (предназначен он, видно, для других охранников и сопровождающих груз, но обычно их нет, а вагон есть)…»
      «Возможен ещё проезд в зерне, если поезд везёт зерно… там можно мягко лежать и смотреть в небо.»

      Значитца так, Юрич: быстро дуй к составу! Авось выгорит…
      «Внимание! С пятого грузовой отправляю на Петров Вал!..»
      Это диспетчерша. И эхо за ней: «…ал-ал-ал-ал…»
      Борзо поперёк путей – топ-топ! – и беру курс вдоль поезда.
      «С пятого пути грузовой!» – «…вой-вой-вой».
      Дьявол! – все вагоны, как один, запломбированы. Уже зелёный дали. Быстрей, быстрей! Аллегро кон мото пиццикато!
      «Будьте осторожны! С пятого грузовой!» – «ой-ой!..»
      Шестой вагон, седьмой… Ура, вон впереди открытый! Ещё немного, ещё чуть-чуть – и я в его чреве!
      Только почему оттуда чьи-то ноги свисают?
      Ну во-от… Охранник в военной форме и с кобурой! Сидит себе на площадке, а за ним ещё два мужика в затрапезном измятом штатском. Сопровождающие, стало быть. Вот тебе и «обычно их нет»! Облом, выходит.
      (Правда, в последнем издании «Вольной энциклопедии» Антон сетует на появившуюся в последнее время сильную «заВОХРенность» некоторых железных дорог.)
      «С пятого на Петров Вал грузовой отправляю!..» – «аю-аю-аю…»
      Ну давай, что ли, отправляй уже наконец!
     …А впроситься?..
      Но что предложу? О, у меня ведь бутылка пива осталась в боковом кармане рюкзака: раки такие вкусные были, что всё больше на них налегалось, чем на запивку – вот мне и сунули в дорогу нераскупоренную ёмкость. Что ж, а попробовать, не убудет ведь!
      – Путешественника не прихватите?
      Охранник обернулся, на меня, потом назад. Тот, в измятом, прохрипел из темноты:
      – Паспорт спроси!
      – А паспорт имеется?
      – Имеется, – я с готовностью протянул паспорт оруженосцу, который бегло его проглядел; состав в это время лязгнул и стронулся потихоньку, а я добавил поспешно:
      – И пива бутылка имеется.
      – А покрепче нет чего?
      – Знал бы – захватил, – я развёл руками. – Пока нет, звиняйте уж!
      Оба вновь переглянулись, и охранник махнул рукой: залазь, мол, так и быть. Вагон уже катился споро, и я поспешил вспрыгнуть на площадку, забросив сначала рюкзак. Они посторонились, пропуская меня в дальний конец «салона».
      Внутри него было сумрачно, пыльно и жёстко. Я сел на голые доски в углу и облокотился спиной на рюкзак. Поезд разогнался, в щели вагона залетала гарь от тепловоза – за компанию к пыли, что уже висела внутри вагона плотной стеной. Я хоть и задыхался от неё, но старался не выдавать соседям по вагону свой дискомфорт – они, похоже, привыкли к нему и не замечали.
      Бутылка пива была в полминуты распита ими на троих и, перекинувшись со мной несколькими фразами, спутники мои потеряли ко мне интерес. Да и разговоры вести было невозможно из-за жуткого скрежета. А уж трясло немилосердно! Этак зад весь в синяках доедет, потом не сесть будет три дня! Вагон-то грузовой, на человеческие телеса не рассчитанный. В пассажирских – иное дело, там двойная система рессор; а здесь их, сдаётся, вообще нет.
      Единственная «мебель» – кучка веток, которые сопровождающие набросали для себя в противоположной части вагона. Бывалые, стало быть! Один помятый завалился на ветки спать, другой прислонился рядом, охранник же с кобурой так и остался сидеть, свесив ноги, в проёме двери.
      Едем час. Эх, да когда же кончится это мучение?
      Пыль столбом, лязг и оглушительный грохот! И тряска, словно без рельс по бетонке едем. Неужели они постоянно так мотаются? Я бы и за пятьсот баксов не стал!
      Какое там, к свиньям, «в зерне»! Живым бы доехать.
      Борюсь с дурнотой… Долго ещё?
      А одна моя ну очень хорошая приятельница - красивая такая, яркая девица   -   с другим моим знакомым, прекраснейшим тоже человеком, как раз сейчас, в эти часы, должна садиться в самолёт, уносящий их из Пулково-2 в Испанию, на берег Средиземного моря, в Малагу. Комфортабельный перелёт в салоне международного класса, обслуживание на высшем уровне: коктейли на подносе, туристические журналы и проч., потом - гостиница-люкс, нега на пляже под шелест волн и сиеста с виноградом. (Она его от жены-стервы на две недели выкрала и купила путёвку на двоих – пусть развеется парень, типа в командировке.)
      Мне бы кто коктейлику поднёс! С соломинкой!
      У меня тут свой люкс.
      «Охота пуще неволи!»; «Терпи, казак, атаманом будешь!»; «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти», – только и остаётся, что пословицами утешаться.
      Едем час. Стоянка… Еще два едем. И опять стоим… Если б не останавливались несколько раз по пути - где на пять минут, где на полчаса - не знаю, как бы я дотрюхал до конца. А так хоть в себя приходить успевал чуть-чуть в эти «рекламные паузы».
      Часам к девяти вечера дотащились до Петрова Вала. Мне было велено спрыгнуть на ходу пораньше, за полкилометра до станции, и я тут же, в подвернувшихся кустах и пристроился на ночлег, углубившись в них - слишком уж хреновато-задумчиво себя чувствовал после сего вагонного аттракциона, чтобы ещё выбирать место.
      Кругом – полное безлюдие, только густой лесочек да сухая-пресухая трава. Далеко же я отъехал от Саратова  –  тут, как видно, дождём и не пахло уже не одну неделю. Помню, как в горах Крыма напугались мы однажды с семьёй в таком же пересушенном лесу: глухой чёрной ночью прямо за стеной палатки вдруг раздались шаркающие шаги, словно ворошили сухую листву ноги человека или крупного животного. Оказалось – это всего лишь ёж, двигавшийся маленькими перебежками!
      А нет ли и здесь этих милых колючконосцев? Поставив палатку, я на всякий случай обошёл её кругом, и вдруг увидел неподалёку тлеющий огонёк. Кто-то совсем недавно разводил здесь небольшой костерок! Среди сухой травы! Ещё чуть-чуть – и она могла бы вспыхнуть. Я спешно загасил его ногой, чувствуя себя в положении героев жюльверновского «Таинственного острова», которые в мясе жареного поросёнка на необитаемом острове нашли дробинку. Сумеречный окружающий лес стал казаться мне наполненным страшными существами, притаившимися за каждый кустом. В нормальном состоянии эти страхи казались бы пустыми, но сейчас, когда перед глазами ещё плыли круги от тряски и пыли, нервы были перевозбуждены. Оттого и не мог я, лёжа в палатке всю ночь, сомкнуть глаз. Мучили кошмары. Вспомнилась ещё одна палаточная история, рассказанная обаятельным ведущим передачи «В мире животных» Николаем Дроздовым: в горах Алтая к его палатке прислонился, прячась от дождя, дикий медведь, и милейшему дяде Коле пришлось спешно подпереть изнутри медвежью спину своей, чтобы его лёгкий матерчатый домик не рухнул. Так и просидели они вдвоём весь дождь!
      Нет, уж пусть лучше ёжики кругом бегают!
      … Наконец рассвело. Мутило меня уже меньше, я собрался-упаковался и побрёл на станцию.
      Петров Вал – место историческое, связанное с именем Петра I. Триста лет назад по его повелению строился здесь канал между Иловлей и Камышинкой, да так и не достроился (по нашему российскому обычаю). А выкопанная земля осталась лежать валом.
      На стене в здании станции – большое мозаичное изображение царя. Пригородных поездов на Волгоград опять же не обнаружить не удалось. А может, я искал их в расписании не слишком дотошно – где уж тут сосредоточиться, когда голова ещё гудит, как пустая грузовая цистерна!
      Пошёл дожидаться автобуса на город Камышин – это в сторону трассы километров 5 и дальше за неё аж до берега Волги. На автостанции, пока сидел я на рюкзаке возле дерева, пристал ко мне местный пьянчужка, всё надеялся раскрутить меня своей трепотнёй на энную сумму для опохмелки – требовалось ему вот так! Но мне было ещё хуже, да и не мог я ему помочь ничем, кроме сочувствия, поэтому вскоре он отвалил искать удачи у другого, подбодрив напоследок:
      – Ничего, в другой раз поможешь, когда встретимся. А может, я тебе. Земля круглая!



    1) в Петровом Валу ничего не удалось увидеть, кроме вокзала; 2) а в Камышине – кроме автостанции; 3) село Антиповка Камышинского района Волгоградской области; 4) остатки храма Архангела Михаила в Антиповке (все фото из интернета, но это примерно то самое, что я видел тогда).


      Достигнув на автобусе трассы, я решил не выходить из него, а ехать дальше до конца, посмотреть, что за Камышин такой, о котором я слышал прежде от друга. И к тому же, отсюда, с автостанции реальнее уехать в Волгоград, нежели подсаживаться на трассе.
      Но уже в самом Камышине, оказавшись вновь в окружении высоких зданий и кишащих автомобилями улиц, понял, что ещё не отошёл от вчерашнего грузового перегона и не в состоянии пока осматривать город. Подышал в парке, не знаю как именуемом, и пошёл в автокассы.
      Иду мимо припаркованных, готовых к отправке автобусов, и слышу – представительный билетёр (или ревизор) «вставляет пистон» шофёру:
      – Нет, ты у меня хоть десять билетов, но купишь! Никуда не денешься. Иначе не поедешь!
      Всё ясно. Водители оборзели, берут деньги прямо в руки, продавать билеты им интересу нет. А тот заставляет – и поделом!
      Обернулся я на шофёра взглянуть – ба, да это же тот самый «сыч», что благотворительностью заниматься не желает! Нет, к тебе-то уж я не сяду, точно.
      Взял билет на другой автобус в сторону Волгограда. Как всегда, до ближайшей остановки  -  села Антиповки. Она оказалась не на шоссе, а опять правее главного пути в нескольких километрах. Петров Вал - справа, Камышин - слева, Антиповка   -  вновь справа от трассы. Ну и маршрутик у меня сегодня получается! С заносами.
      В Антиповке вышли почему-то почти все, так что невозможно было остаться незамеченным. Пришлось тоже сойти. Автобус-то, похоже, совсем и не до Волгограда направлялся, а какой-то местный. Может, всё же к «сычу» надо было подсесть? Хотя нет, он бы меня вспомнил…
      Постоял я в печали на остановке, купил хлеба в сельмаге и потащился обратно на трассу. А это всё в гору, через кусты на равнине, как и при спуске в Карамыш. Надо было раньше там, на трассе, и выйти!
      Время уже послеобеденное. Что-то не клеится всё у меня сегодня…
      Только вышел за село – навстречу милицейская машина. Начальник, похожий на милиционера Аниськина из старого сериала про него, вышел из неё ко мне:
      – А покажь-ка, товарищ дорогой, документы!
      Дал я ему паспорт. А он у меня, между прочим – заграничный! Нормальный-то пришлось оставить дома, дела квартирные, а этот на всякий случай прихватил в последний момент, и он мне ещё как пригодился! Не думал я, что так часто будут проверять ксивы – и во Владимире, и на других станциях, в залах ожидания, и в электричках (когда ехал с Васей-беженцем), и те, из товарного вагона… Понимаю теперь, что в наше время паспорт нужно обязательно брать с собой в любую поездку!
     Я по нему ни разу ещё за границу не ездил. Сделал его перед гастролями нашего хора прошлым летом в Германию, но гастроли сорвались, а загранпаспорт остался. Вид его у проверяющих вызывал почтение: а серьёзный же я, стало быть, путешественник! «Аниськин» же отнёсся к нему весьма подозрительно. Видно, старой закалки служака, из тех, что до сих пор шпионов ловят. Устроил тщательный допрос: откуда родом, кто я и кем работаю? Но лишь узнал, что я учитель – моментально зауважал. Здесь ещё по старинке с почтением относятся к учительскому званию, не то, что в наших столицах!
      – Во-от оно как! И что же Вас тянет в такие поездки?
      – Хобби у меня такое – бродяжничать.
      – Ну что ж, идите, путешествуйте. Удачи Вам!
      Я потопал дальше.
      И как это у меня сказанулось про бродяжничество? Раньше я таким словом свои поездки не называл. Видать, накипело: весь год общаешься с богемой, с такой же, как сам, «гнилой интеллигенцией», наблюдаешь честолюбивые потуги и интриги, ложь и снобизм, вольно или невольно во всём этом участвуешь   -   и наконец, с приходом лета, хочется сбросить с себя фальшь и опуститься на самое дно. Хочется простоты! Хотя бы временной.
      На полпути к трассе запыхался - всё подъём да подъём. А меня ещё мутит после товарняка. Ввязался же в авантюру! Простоты, видите ли, захотел!
      Нет, дорога у меня определённо не склеивается. Вторые сутки на исходе, как я от Саратова в Волгоград отправился, а и полпути не одолел. Смех и грех! Рассказать кому из профессионалов…
      Сейчас вот снова надо будет выгребать на трассу и голосовать. Только никакого нет настроя на это! В нездоровом теле нездоров и дух.
      Что ли, привальчик устроить? Отлежаться в палатке, а там уж подумать, продолжать ли путешествие дальше?
      Тонуса как-то нет на то. Хотя и погода установилась солнечная. Может, пора возвращаться домой? Зачем мне та Астрахань сдалась? Всё равно ни одного адреса городского у меня нет. И так уж сколько видел всего – и мест, и людей интересных… Устал я что-то.
      От Камышина до Петербурга прямой поезд ходит, это я знал давно от друга Серёжки Васильева, что проводил в этом самом Камышине каждое лето в безмятежно-юные годы. Заначки моей, в хайратнике зашитой, хватит на общий или даже плацкартный вагон. Лягу на верхнее место, уставив взор в разводы нижней части третьей полки (на ней тоже ездить доводилось), положу руки под голову, расслаблюсь… Я всегда езжу только на верхней – независимость, да и помечтать можно спокойно. Хорошо, что я тощий. («Когда пассажиры пытались его объединёнными усилиями взволочь на верхнюю полку, проводница увидела это и испугалась: «Осторожно, эти полки рассчитаны всего на 190 килограмм!» – «Ничего, в нём только 183, – отвечала его родственница.» А. Кротов «Русский север»).
      А можно и от Тамбова электричками через Рязань. Надо поразмыслить над таким вариантом…
      Решено – вот в этом леске и поставлюсь!
      Поставился. Подремал до вечера, стало легче. Вечером насобирал ещё дикого крыжовника и смородины, поужинал ими - больше как-то ничего душа не принимала – и кое-как переспал, на сей раз без особых кошмаров.
      Пастух, гнавший поутру стадо на берег реки, весьма удивился, увидев мою палатку. В эти края, видно, туристы не заглядывают.
      Поотъедался ещё ягодами в виде лечения до полудня.
      «Если вы попали в трудное положение и не знаете, что делать – не делайте ничего. Поставьте палатку, или найдите вписку, или просто подождите минуту, час, день. Мы не на гонках.»
      Лежу у входа, вяло почитываю «Практику вольных путешествий».

      «…Усталость – ещё один момент, мешающий человеку. Усталость является следствием недостаточной связи человека с Природой. Если взять с собой огромное количество вещей – магнитофон, кипятильник, электробритву, ночной горшок и другие вещи, развивающие зависимость человека от оных, – то вскоре можно почувствовать усталость. Если же быть чистым от всяких неприродных веществ, если относиться к миру с оптимизмом и с благодарностью за все случаи, происходящие с тобой, если летом купаться в реках и озёрах, ходить босиком по лесам и дорогам (по городам тоже можно), пить много обычной воды, стараться нести всем радость и свободу, - в таком случае вы приедете домой гораздо более отдохнувшим, чем выезжали… Накапливающейся усталости не будет вообще, а появляющаяся кратковременная будет исчезать при контакте с природой и с Богом. И тогда дорога будет для вас не назойливой необходимостью и не бегством от каких-то сложившихся дома проблем, - это будет наш Путь, наша свобода, победа, награда и счастье!»

      Да что же это я, в самом деле! Неужто в упадничество ударился? Неужто не в состоянии сделать рывок и достичь цели, то есть Астрахани?
      А попробовать?.. Задать себе настрой на удачу! А?
      Но сначала – подковаться ещё в автостопе.
      Быстренько листаю мелкие странички.

      «Автостоп – это бесплатное передвижение на попутных машинах. Есть два ложных мнения относительно автостопа. Одно из них гласит: «Сейчас просто так не берут!» Другое мнение заключается в том, что «остановить нужную машину   -   чистая случайность». К счастью, эти мнения неверны. Они опровергаются опытом многочисленных автостопщиков (в том числе и моим личным). Нас почему-то берут (как в легковые машины, так и в грузовые), везут, не требуя денег за проезд, иногда ещё и кормят,   -   и, помимо всего этого, процесс автостопа является управляемым.»

      Не то, не то… Это и так ясно.

      «Стихийный автостоп, не имеющий определённых методов и правил, появился с появлением автотранспорта ещё в первые десятилетия ХХ века».

      Это история, это мне пока не надо…

      «Есть в автостопе и обширное хипповское направление, пожалуй, наиболее многочисленное. Сотни и тысячи волосатых людей, передвигаясь по трассе, накопили за десятилетия колоссальный и неповторимый опыт автостопа. Жаль только, что их опыт никак не суммирован, – поэтому технология автостопа, применяемая ими, не претерпевает изменений и не движется к совершенству. А обмен сведениями, накопление опыта, играют большую роль всюду. Именно поэтому, как попытка систематизации, как обобщение опыта многих и многих автостопщиков, и написана эта глава, да и вся книга».

      А практически?..
      Ага, вот оно, кажется:

«…следует избегать «эффекта столба», когда автостопщик стоит неподвижно с протянутой рукой, никак не отличаясь от окружающей местности».

      И ещё: «…думайте про себя так: «Этот человек - не захочет ли он составить мне компанию? Он не пожалеет об этом!»
      «Помогите, опаздываю в Читу, я замёрз, несчастный, голодный, возьмите меня, о, о… гад, опять не взял!» – это неверно. С такими мыслями   -   не достигнете успеха. «Я еду в Читу, можете составить мне компанию!» – с такими мыслями голосуя, достигнете большего.»


      Ну-ка вперёд, штурмовать трассу!
      Резко уложился, чтобы не растрясти долгими сборами тонус, появившийся у меня от чтения столь воодушевляющей книжки – и бодро зашагал к трассе.
      Негоже духом падать! Иззя! Не положено оно вольнопутешественнику по определению.
      ... Верьте – не верьте, но с этого момента всё пошло как по маслу, так что к утру я уже был в Астрахани! Вот что значит – настрой!
      Не успел я дойти до трассы, как нагнал меня «жигулёнок», владелец которого сам предложил мне подсесть. Видно, решимость и готовность моя к этому даже со спины была видна; к тому же ему, на удачу мою, в ту же сторону оказалось нужно по трассе, что и мне, километров с тридцать – там у них с друзьями на поляне придорожной сабантуй какой-то намечался. Заднее сиденье у него всё было завалено бутылками с вином и сладостями. Он мне дал один хороший совет, который чуть позже мне пригодился.
      После моста через Балыклей меня опять подобрала (без моей инициативы!) попутная старенькая «Волга». В ней оказались два азербайджанца, торговавшие арбузами. Багажник был переполнен ими так, что даже не закрывался до конца. Молодой шофёр, трогая автомобиль с места, сказал:
      – Вчера ехаем – ты навстречу идёшь, сегодня обратно ехаем – ты опять идёшь. Далеко идёшь?
     Я говорю:
      – В Астрахань. Работу искать на полях.
      Второй, пожилой, в тюбетейке, добрым оказался и чувствительным. Очень растрогался, и пока я рассказывал о своём пути к полевым работам, всё повторял:
      – Ну, дай Бог тебе удачи!
      А под конец сунул мне две «пятёрки» и сказал:
      – Как совсем туго будет, некуда податься будет – приходи в Баку, на Тязя-базар, скажи: «Мне Муса нужен!» – меня там всякий знает. Я тебя пристрою!
      Довезли они меня до моста через Горную Пролейку, там их земляки держат кафе или чебуречную какую-то.
      А потом я, найдя удачную позицию («понятие позиции является одной из ключевых в автостопе»), стал голосовать, повторяя про себя: «Я еду в Волгоград. Не хотите ли составить мне компанию?»
      И тут мне остановился самосвал, шедший аж в самый Волгоград!
      Всё правильно, так и должно было случиться. Антон-кротовский задор вылезал изо всех моих пор, заметный издали!
      Молодой водитель-дальнобойщик с жёсткой щёточкой усов оказался парнем серьёзным и замкнутым. Едет сегодня, сказал, аж от самого Саратова.
      Надо бы его развлечь! Рассказываю о Питере, о путешествии – молчит. О «Радуге» – молчит. Ну, и я замолчал. Чего навязываться? Километров двадцать так и проехали в молчании, а впереди ещё сотни полторы! Я подрёмывать начал. Как бы тоже чего не нажать носом! Где тут кнопки эти, что кузов поднимают?.. И вдруг я заметил под передним окном натянутую поперёк синюю шёлковую ленту, на которой разобрал слова золочёными буквами:

«...моленiе къ благосердiю Твоему, и отврати от меня всякiя несчас…»

      – Что это? – спросил я.
      – Оберегательная молитва, – кратко ответил он.
      Выходит, верующий! Может, и возле источника того выходил помолиться? Тут я ему и рассказал о Крестном ходе (раньше-то не стал, думал, смешно и неинтересно ему будет, работяге), и он неожиданно заинтересовался, оживился… Ну, я ему по такому случаю и выложил в подробностях всё от и до! Потом ещё и о Макарьевском монастыре поведал. Он слушал с явным интересом. Расспрашивал, разговор у нас полился – прямо как на «Радуге»!
      И дальнейший наш путь от Дубовки до Волгограда прошёл, как говорится, в тёплой и дружеской обстановке. Раз сам из Саратова, то я и поговорил с ним о его родном городе (так товарищ Кротов советует). Водитель оказался ярым приверженцем саратовского губернатора Д.Ф.Аяцкова, личности своеобразной и весьма непокладистой, я о нём слышал по ТВ. Помимо дерзких преобразований в городе, товарищ Аяцков уже полгода с успехом борется за его чистоту; это он и развешивает по трассе призывающие к тому плакаты. Шофёр увлечённо говорил мне о независимости и прямоте Аяцкова.
      Так незаметно и добрались мы до города. Отличным парнем оказался этот саратовец!
      Перед бензоколонкой, куда он завернул заправиться, я сошёл с самосвала.
      Улыбались друг другу – я с земли, он с верхотуры сиденья:
      – Счастливо добраться!
      – Спасибо, – отвечал я. И добавил фразу, слышанную вчера от выпивохи:
      – Может, и я тебе пригожусь когда-нибудь. Земля круглая!



ГлАвА пЯтНаДцАтАя
На «Квадрате»


      И вот – Волгоград. Он же Сталинград, он же Царицын. Легендарный город, известный прежде всего тем, что именно в этих краях «был сломлен хребет фашистскому зверю» (как говорили нам в школе), здесь решился исход Второй мировой. Мамаев курган, площадь Павших борцов, Аллея Героев…
      Самый длинный (что там Сызрань!) из приволжских городов.
      Однако экскурсией по нему мне пока заниматься недосуг, вечереть начнёт скоро. А надо, во-первых, найти почту, чтобы отправить домой ещё одну телеграмму (я обещал родителям периодически информировать их о своих перемещениях, дабы не волновать почём зря), во-вторых, разведать на вокзале – а ведь до него ещё ехать на двух троллейбусах, как я узнал у местных, – о поездах на Астрахань, и в-третьих, если останется время, разыскать тот самый «Квадрат» с целью пообщаться лишний раз с «пиплом». А может быть, у кого-нибудь из них и вписаться на ночь, если обломаюсь с поездами. А потом уж, если время останется (не сегодня, так завтра), уделить его знакомству с городом.
      Отправление телеграммы ознаменовались ещё одним денежным поступлением в мою «мошну», в дополнение к десятке Мусы. Накатав наспех не совсем серьёзный текст на бланке, я сунул его в окошечко девушке-телеграфистке и призадумался, встав у окна с озабоченной миной: всё ли составлено правильно? Озабоченность моей физиономии привлекла внимание фланировавшего мимо мужичка под хмельком (и чего это их всех ко мне, непьющему, тянет?):
      – Какие проблемы?
      – Да никаких, пожалуй, – отвечал я беззаботно, и добавил на всякий случай:
      – Кроме денежных разве что.
      А он, вопреки ожидаемому попрошайничеству, напротив, сунул руку во внутренний карман телогрейки и широким жестом вынул оттуда три мятых «червонца».
      – Держи, на!
      – Да ладно, не надо, – засмущался я. А он потребовал:
      – Дер-жи! Пока есть. А то к вечеру, может, не будет уж. Душа-то горит!
      – Ну, спасибо! Есть ещё добрые люди!
      (Так я всем говорил, кто мне помогал в дорогах). И, окупюренный, я сел в троллейбус искать вокал.
      Работяга, видать, премию получил - вот и гуляет. Русская душа! Всё равно бы сегодня же у него не осталось к ночи ни бумажки. А мне – прибавка существенная. Как-никак, пять долларов тоже на дороге не валяются! Как правило.
      На радостях от двух сегодняшних материальных вливаний плюнул я опять на принцип безденежности транспортных перемещений и схватил, долго не раздумывая, билет на 606-й поезд «Волгоград - Астрахань», раз в сутки отходящий в 22 часа с копейками и имеющий, в отличие от других поездов, недорогой общий вагон. Всё равно электричек в те края не ходит, я узнал в справочном, а «автостопный аккумулятор» во мне уже как-то подразрядился. Конечно, билет-то я взял, как обычно, не до конца, а на чуть меньше половины пути, до Ахтубы, надеясь на то, что удастся затеряться ночью среди пассажиров и проникнуть таким манером в Астрахань. Да и то чуть ли не в «четвертной» (25 тысяч) встал мне тот билет. Осталось только на мешок пряников да бутылку лимонада, коими я и обзавёлся здесь же, в здании вокзала.
      До отправления поезда ещё часа полтора почти, дождик вроде как собирается накрапывать, – пойду-ка в зал ожидания, пересижу и перекушу там. Всё равно на «Квадрате» уже не успею побывать: Сергей говорила – туда ехать от набережной на каком-то скоростном трамвае. А далеко ли отсюда, от вокзала, та набережная - я без понятия. Не буду рисковать, заблужусь ещё. Жаль, конечно, страсть как! Может, зря я поспешил с билетом?
      Зал ожидания – разбежался, «пересижу»! – оказался, как теперь стремительно входит в практику многих вокзалов, небесплатным. Правда, всего «тысчонку» стоит подышать его воздухом, но у меня уже и её нет, а и была бы – лучше бы хлеба на неё купил, больше выгоды. На всякий случай, подойдя к вахтёрше в седине и строгих очках, махнул перед ней своим студенческим билетом – авось проскочу? Она спросила:
      – Это что?
      А я ей невинно так:
      – Студентов бесплатно не пускаете?
      – Каких ещё студентов?!
      – Ну, обыкновенных. Бедных, – с обречённостию ответил я. Она вдруг подобрела и разрешила:
      – Ладно уж, сидите, если деваться некуда.
      Я благодарно прошёл мимо неё и, не найдя свободного сиденья – народу была уйма! – сел на рюкзак возле стены. Перекусывать уже не хотелось, поскольку духота стояла жуткая. А я её совершенно не выношу. И за это ещё платить!
      Через полчаса сидения понял, что от недостатка кислорода вот-вот могу шмякнуться в обморок, словно перезанимавшаяся юная студентка, и выкатился на улицу. Лучше уж где-нибудь в скверике подожду! Если, конечно, дождь не начнётся, а то он всё-таки вроде как грозится пойти: ветер во всяком случае какой-то не слишком ласкающий.
      И тут посетила мысль: а ведь в аптеках бывают удобные мягкие кресла и столики рядом, а посему не посидеть ли мне лучше там за книгой? Прошёл я по Привокзальной улице до ближайшей аптеки и втиснулся в узкую стеклянную дверь со своим длинным рюкзаком. На безмолвное удивление продавщицы сказал ей:
      – Прошу прощения, можно у вас тут переждать часок до поезда?
      – Я бы вам позволила, вид у вас культурный, да мы закрываемся уже!
      У прилавка стояла единственная пара покупателей – парень в кроссовках, очках и бейсболке и девушка в джинсовом костюме. Они посоветовали мне:
      – Рядом есть магазин, в нём тоже удобные сиденья. Он работает круглосуточно.
      И тут что-то толкнуло меня – к новому удивлению продавщицы – спросить их:
      – А вы не знаете – ну, может быть, чисто случайно, – где тут в городе «Квадрат»?
      Я уверен был, что они переспросят, что это за”Квадрат” такой, но девушка вдруг сказала:
      – Знаем, конечно! Это здесь, недалеко.
      – Мы в ту сторону идём, можем проводить, – прибавил парень.
      Я был в полном обалдении от такого великолепного сюрприза. Вот оно как обернулось! Принесли же меня ноги именно в эту аптеку! Неужели успею я всё же побывать сегодня на том самом «Квадрате», о чём всякая надежда была уже оставлена?
      Мы вышли втроём. По дороге парень давал мне советы касательно дальнейшего продвижения в Астрахань:
      – Если стопом будешь дальше ехать, то лучше по левому берегу Волги. Трасса хорошая. Да и берут лучше!
      О происхождении названия «Квадрат» он поведал:
      – Там четыре кафешки по углам сквера – потому и прилепилось.
      – Ага, вроде как у нас в Питере – «Труба», – ответил я по поводу места сбора неформалов в подземном переходе под Невским у Гостиного Двора.
      Потом уж я узнал, что «Квадрат» – это знаменитый пятачок в центре города, где ещё с 80-х годов собиралась всякая андеграундно-богемная тусовка – рок-музыканты с гитарами, поэты и живописцы, ну и конечно же – местные (и не только) хиппи, создававшие хотя бы на этом малюсеньком островке свой мирок.
      – Вот и пришли, – сказала девушка. – Там, за углом, под большими такими каштанами, стоят скамейки, на них олдовый и неформальный народ и собирается. И сейчас наверняка кто-то есть на них. Ну, пока!
      Поблагодарив за помощь, я отправился к скамейкам под каштанами.
      Гляжу – и в самом деле: пёстрая молодёжь самой что ни на есть «системной» внешности их оккупировала. Человек десять-пятнадцать. Этим ветер нипочём – и внимания не обращают на грозящий дождь!
      Я подсел и заговорил с ближайшими из них:
      – Привет! Из Саратова еду. Ну, как вы тут?
      – Да нормально, – отвечали они неуверенно, а голосе слышалось: «Что это ещё за тип к нам затесался?»
      Близстоящие стали из любопытства подтягиваться ко мне.
      Поначалу обитатели «Квадрата» отнеслись к моему появлению в их стане не слишком доверчиво, но когда я вынул фотографии – те, что уже показывал в Саратове, – все они облепили меня кругом:
      – Ой, да это же Умка! А вот Энди, Доктор, Циклоп
      – А вот Стрекоза! А это её парень, Скиф.
      – Так ты питерский! А Волоса давно видел? А Зелёного, а Махмуда, а Птицу?
      – Как там саратовские – Чип, Мартин, Суслик? Как девчонки – Мишель, Серый?
      – Серый – это Сергей, да? – догадался я. – Она мне и рассказала про вас. Кстати, Серый просила передать привет Розовому Кролику и Тучке. Есть такие?
      – Есть, это мы! – тут же откликнулись две подружки. – А ты, в Астрахани когда будешь, передай от нас приветы Ардо, Барабану и Пухлому. Наши там у Главпочтамта собираются, это возле Кремля.
      – Ладно, передам! Если доберусь.
      Вот я и вновь – с в о й, как и в Саратове. Приятное, чёрт возьми, ощущение!
      И тут подходит ко мне молоденькая такая девчоночка и спрашивает:
      – А вы случайно не Хранитель радуги?
      Я – в недоумении:
      – А кто это?
      Мне объясняют, что сейчас проходит экологический фестиваль Хранителей радуги. Это акция такая в защиту окружающий среды. Проходит она под городом Волгодонском, километрах в 200-х отсюда, по другую сторону Цимлянского водохранилища. И ещё недели с три будет длиться. Там у них какой-то палаточный городок.
      Вот это да! Опять – «радужные» дела. Везёт мне с радугой в этой поездке! К тому же и в защиту окружающей среды. Это мне близко, не зря я всё в заповедник под Рязанью мотаюсь.
      – А из вас кто-нибудь там побывал?
      – Нас папы-мамы не пускают!.. Мы для них ещё дети.
      – Да ведь это и недалеко вроде бы! Если электричками…
      – Электрички у нас только по городу ходят, дальше – нет.
      – Но я же видел сейчас на вокзале по схеме на стене, чеканка там висит такая: веток много отходит, куча разветвлений, и на каждой - станций десятки!
      – Всё равно: это всё - только в пределах города. Такой он у нас большой!
      – Ну и дела! У нас в Питере, например, пять вокзалов, и по каждой линии три-четыре станции только в черте города, а остальные уже - пригород. Да и в Москве так же.
      – Не-а, нам предки за город не дают самим ездить! Далеко.
     …Ясно, «пионеры» ещё, маменькины - как и те, саратовские. Какая тут может быть вписка!.. Да и билет у меня уже на руках.
      …Хотя может, и не ехать в Астрахань, а сразу туда, в Волгодонск, доверясь указанию Верховного Существа, кем бы оно ни было?
      Эх, нет со мной Наташи… Она бы разгадала его замысел быстро и определённо. Она бы даже и поехала, пожалуй, не раздумывая.
      Может, и мне так? Чёрт с ним, с «четвертным», пусть пропадает! Как и она тогда заехала на «Радугу»: повернуть круто в сторону от намеченного маршрута и - навстречу судьбе?..
      Не-ет, не умею я быстро перестраиваться. Мне нужно для этого какое-то время. Разве что на обратном пути из Астрахани (коли доберусь) туда заглянуть? А сейчас я могу только дивиться таким совпадениям в цепи событий, случайных или нет – не знаю: не перенял бы я у хиппи манеру одеваться и держать себя – не подцепили бы меня те, в Саратове, не узнал бы я у них об этом вот «Квадрате», а здесь, следовательно – и о Хранителях.
      Тут же, на скамейке, я и поужинал с ними вместе: у них были какие-то гамбургеры, у меня - лимонад с пряниками, которых ещё и в дорогу осталась половина. Они спросили:
      – А чем живешь вообще? Аском?
      – Да нет, не умею я это. Зарабатывать стараюсь, на флейте вот играю.
      – Да ну! Сыграй, а?
      Я достал из кармана рюкзака свою деревянную блокфлейту и сыграл им «Город золотой», а затем «Зелёные рукава». Им страшно понравилось, попросили сыграть ещё что-нибудь. Тогда я изобразил несколько мелодий из «Битлз». А потом сказал:
      – Ну, пора мне, ребята. Хоть и здорово было с вами! Поезд скоро.
      – Пока!.. Так не забыл? – у Главпочтамта, где Кремль астраханский!
      – Ладно, попробую заглянуть!
      И ушёл я на вокзал.
      Вот и посидел в скверике, как и собирался, выйдя из зала ожидания. Да ещё с какой пользой для себя! И пообщался приятно, и новую информацию получил.
      Ну и поездочка у меня получается, я обалдеваю! С хиппейской «Радуги» – в православный центр «Радуга», и затем, через радуги средней полосы – на фестиваль этих… экологических Хранителей радуги.
      Прямо радужный вояж какой-то!
      Думал ли я о таком, переступая порог дома?



ГлАвА шЕсТнАдЦаТаЯ
Автостоп второго рода


      «Тогда я предложил нетрадиционный для автостопщика вариант – поехать в Новосибирск цивильно, с билетом, на поезде…
      «Это неспортивно!» – восклицали, узнав об этом впоследствии, некоторые люди, просвещённые в автостопе. «Ну, это маразм, это же непрофессионально», – снисходительно улыбались другие…
      Но я никогда не видел смысла в «автостопе-ради-автостопа», в «бесплатно-как-принцип», в «трассе-ради-трассы». Впереди у нас лежали более сложные участки, более серьёзные испытания… Освобождаясь от привычки только к цивильным путешествиям, нельзя отягощать себя другою, ещё более странною привязанностью – привычкой ездить только нецивильно». (А.Кротов «Вперёд, к Магадану!»)


      И вот я возлежу на верхней боковой полке, ближайшей к концу вагона. Самое нелюбимое народом место: спёртый воздух, ежеминутно отворяемая дверь истерически взвизгивает и тут же хлопает над ухом, ноздри ловят утончённый букет туалетно-тамбурных запахов - сигаретный дым и всё такое. Но мне после всего испытанного – комфорт абсолютнейший! Полный, короче, улёт.
      Спальный мешок расстегнул, расстелил и вытянулся на нём, балдея от давно забытого удобства и покачиваясь от двойной системы рессор. Лежу и кайфую.
      Пол-одиннадцатого вечера. Сейчас самое мудрое – успокоиться, расслабиться, прийти в себя от передряг последних суток, от многочисленных знакомств и… плавно перейти к дремотному состоянию до самой Астрахани. Потому как давно мне по-человечески не спалось, всё урывками.
     А я – наоборот: лежу, как на иголках. Проклятая интеллигентская совестливость очередной неуместный раз высунула нос наружу: билет-то у меня до Ахтубы только! А если контроль, а если позор на весь вагон, а если проводникам достанется? Иное дело - пригородные поезда, но этот же пассажирский.
      Моральный мазохизм, короче. Типично русская, как говорил папаша Фрейд, черта!
      Два часа проворочался, и незадолго до Ахтубы (точнее, Владимировки) всё же не выдержал, спустился со вздохом на пол и направился в проводниковое купе. Там сидела женщина средних лет. Рядом подрёмывал на нижней полке напарник, пожилой тёмноглазый мужчина.
      Я им: так, мол, и так - позвольте ехать до конца, билет до Ахтубы только… денег нет, часы вот… устроиться на поля…
      Она ответила:
      - Мы не хотим работу терять. Да, Артур?
     Низкорослый Артур поднялся. Сказал:
      - Мы-то не против. И не надо нам ничего. Но ревизоры могут подсесть.
      - Это здесь-то? – удивился я. – Где нибудь в районе Саратова или Москвы – ещё понятно, но в такой дали, да ещё ночью…
      - У нас самая проверяемая ветка по всей России! – сказала проводница то ли с досадой, то ли с гордостью.
      - Миля, пусть он сходит в девятый, - предложил Артур. И мне:
      - Идите в девятый вагон, к начальнице поезда. Если она позволит…
     Начальница оказалась особой сравнительно молодой, с высокой причёской и претензией на красоту. А также на власть.
      - Нет! Я не разрешаю остаться.
      - Но ведь проводники согласны. Эти… Артур и Ми…
      - А что мне проводники? Я, я одна все вопросы решаю в поезде! Как скажу, так и будет. Я не разрешаю!
     Ну и тётя мне попалась, надо ж так!..

                Я знал красавиц недоступных,
                холодных, чистых, как зима,
                неумолимых, неподкупных,
                непостижимых для ума…

     Эх, если б не рыпался - может, доехал бы спокойно до Астрахани.
     А теперь…

                Над их бровями надпись ада:
                «Оставь надежду навсегда!»

      Ну, что ж … Вернулся в свой вагон.
      Стал собирать вещи.

      «Находясь в вагоне, заведите дружбу с проводниками, сопровождающими поезд милиционерами и другими официальными лицами. Если же вас решили высадить – например, уверовав в скорое пришествие контролёров, – спокойно выйдите и не пытайтесь, замаскировавшись в вагоне, проехать больше, чем позволено».

      На подходе – Владимировка. Артур тихонько наклонился ко мне:
      – Ладно. Минут сорок ещё проедь, в Баскунчаке выйдешь. Дальше – нельзя, могут нагрянуть.
      Я поблагодарил. Проехал. И в два часа ночи вышел на станции Верхний Баскунчак. Это название я знал с детства: отца часто командировали из Ленинграда сюда, в Ахтубинск – лучше него никто не мог отладить новую модель установки для космической обороны. Теперь-то об этом можно говорить. Но где это географически - я представлял себе смутно.
      Сошёл с подножки вагона – и пошкандыбал с рюкзаком по платформе вдоль состава. Дошёл до локомотива. А там как раз происходит акт прицепки нового тепловоза, и машинист за этим священнодействием надзирает.
      Ага! Значит, здесь, на полпути между Волгоградом и Астраханью – станция переприцепки: смена тепловозов и их бригад.
      Оп!.. «Техника движения в кабинах локомотивов» – этому ведь посвящена одна из глав кротовской книжечки!

      «Если начальник поезда не убедился в вашей мудрости, идите к машинисту. Вас легко могут взять в локомотив пассажирского поезда, ну а в локомотив пригородного – тем более».

      У Антона этот способ наименован наукообразно: автостоп 2-го рода. (Далее у него на полном серьёзе следуют 3-й и 4-й род, то есть гидро- и авиастоп. Такое тоже возможно и не единожды проверено практикой. А у Станислава Лема я встретил даже упоминание о ракетостопе, но пока что при всём желании этот метод нельзя отнести к научным.) Да и шофёр, добровольно подобравший меня в Антиповке, советовал, крутя баранку: «Как до «железки» доберёшься – просись к машинисту. Мы студентами частенько в кабинах катались!» Это и есть тот совет, о котором я говорил.
      Поодаль стоит молоденький помощник машиниста. Я – к нему (к самому-то машинисту не решился):
      – Не подбросите ли до Астрахани?
      А он мне:
      – Иди в вагон!
      – Да не могу я. Ну прихватите, а?
      – Нет! Иди в вагон.
      Да был я уже там, в вагоне! Как же – «легко могут взять»!
      Ладно, не хотят – не надо. Себя обидели, не меня. К хвосту, что ли, прицепиться?
      Быстренько бросаю кости в хвост состава. Гляжу на торец последнего вагона.

      «Прикрепляться надо, пока поезд дал свисток и начал ехать, но ещё не разогнался… Не подавать никакого вида, что хочешь прикрепиться… Самое безопасное место – хвост последнего вагона, где можно сесть на заднюю ступеньку и привязаться».

      Нет уж, не умещусь я с рюкзаком на этот муравьиный уступчик позади тамбура. Да и вон тётя в оранжевой жилетке, что рельсы метёт, явно проявляет интерес к моему интересу к задней двери. Если и стану привязываться к ступеньке, как рекомендуется, это не пройдёт незамечено и безнаказанно.
      Зелёный зажёгся! Нехай ехает, леший с ним. Не судьба, стало быть…
      Не солоно хлебавши, побрёл я в здание вокзала, даже не сделав на прощанье ручкой отчаливающему поезду.
      В кассе выяснил, что пассажирских составов на Астрахань теперь не будет аж до полудня! Правда, кассирша тут же прибавила, что не было ещё московского скорого, он опаздывает на час.
      А ещё «скорый»! Ну, в этот-то, столичный, меня ни в жисть не подсадят. Да ещё за какие-то там часы!
      И всё же, а попробовать?
      Встал я под фонарём и прохладным ветерком, открыл в который уж раз антонову «Практику…», эту Библию вольнопутешественника, чтобы быть во всеоружии…
      Листаем, читаем… ага, вот оно:

      «Езда в локомотивах. Случалось ли вам ездить в локомотивах товарных поездов? Нет, для этого не обязательно поступать в техникум железнодорожного транспорта и становиться машинистом…
      Хиппи называют это ездой на оленях (по аналогии с ездой на собаках). Автостоп 2-го рода оказывается весьма удобным, а порой и единственным средством передвижения. Изучим сущность его».


      Так-так…

      «Распространено мнение, что в локомотивы подсаживать не будут, потому, мол, что это запрещено. Однако подсаживают! Технология езды в локомотивах детально разработана Алексеем Воровым.»

      Ну, это опять же всё теория. А конкретно?

      «В локомотивах машинист сидит справа, а помощник – слева. Обращаться нужно именно к машинисту».

      Ага! Вот где моя ошибка.
      И ещё: «Не задавать отрицательных вопросов типа: «Не возьмёте ли в сторону Новгорода?» Отрицание и неуверенность вызывают подобную же реакцию.»

      Выходит, я всё делал не так! Кстати, и не поздоровался сначала, как советуется.

      «Важно: сначала просьба, а потом мотивация».

      Вот что значит - наука!
      Сразу уверенно почувствовал себя, с книжечкой великой справившись. Великой! – хотя она без проблем в кармане умещается.
      Продрог я, читамши: хоть и лето, а – ночь. Припарковался к ларьку на перроне, что призывно подмигивал радужными гирляндами лампочек. За стеклом – обычный ширпотребовский ассортимент: сигареты, жвачки, шоколадки, напитки типа джин-тоника. А мне-то горячего хочется, ветерок-то ночной пробирает неслабо! Гляжу – блондинистая девушка внутри пьёт кофе. И тут мне тоже зверски захотелось его хлебнуть.
      – Кофейку не плеснёте?
      – Нет в продаже!
      – Что, вообще горячего ничего?
      – Ничего.
      – Но вы-то пьёте?
      – Мы тут с утра до вечера сидим!
      – А я вот наоборот… С вечера до утра.
      – Это как?
      – Проездом.
      – Ну и куда направляетесь?
      Рассказал ей слегка о поездке. Она тут сидит, света белого не видит, а молодая - вот ей и любопытно. Кончилось тем, короче, что пустила к себе, попили кофе вместе (у меня как раз и пряники из Волгограда - нам на закуску). Так что знайте: если занесёт вас судьба ночью в Верхний Баскунчак, то в станционном киоске обитает светлая девушка Алёна, которая – при известном усилии с вашей стороны – может обогреть и напоить кофе.
     Т ут и московский скорый подчалил к перрону. Я поспешил к его голове. Машинист с помощником уже сошли на землю, я не успел заметить, кто из них кто, то есть кто сидел справа, кто - слева. А впрочем, зачем мне это: бригада ведь, скорее всего, будет сменяться.
      Хотя нет… похоже, эти-то и повезут - новые. Машинист, по всей вероятности, тот, что постарше и посолиднее.
      Точно так же, как и к тому составу, прицепляли тепловоз, и машинист контролировал сцепку, а потом проверял её надёжность. Помощник же, усатый и молчаливый, чем-то похожий на того водителя самосвала, стоял рядом.
      Ну, теперь-то я учёный, идейно подкованный! Улучив момент, когда машинист направился к кабине, подкатил прямиком к нему:
      – Доброй ночи! (как советуется.) До Астрахани, будьте добры, прихватите путешественника! Из Питера добираюсь. Деньги кончились, а доехать надо - там уж надеюсь подработать.
      Молча дослушав до конца мою тираду (просьбу и мотивацию), машинист, чуть помешкав, предельно лаконично ответил басом:
      – Нас за это е..т!
      И пошёл к лесенке, ведущей на его пост.
      Вот и всё!.. Коротко и ясно. Я остался стоять в недоумении. Как это понимать: как отказ или, может, напротив того - приглашение? Если приглашение - не чересчур ли оно изысканно?

      «Если машинист сказал «нет», попробуйте уговорить его. Помните: автостоп 2-го рода существует!»;
      «Главное – ваше спокойствие, уверенное поведение»;
      «Повторите процедуру впрашивания... объясните, что вы не простые бомжи».


      Но как объяснить, когда он уже там, наверху, а я ещё тут, на земле-матушке? Не кричать же во всеуслышание: «Я не бо-о-о-мж!» Народ смешить только.
      Помощник машиниста, слышавший наш диалог, постояв ещё с полминуты внизу, поднял голову наверх, к кабине шефа, обменялся с ним взглядами, а затем подошёл ко мне:
      – Документы есть?
      Просмотрев мрачно мой паспорт, сказал тихо:
      – Лезь!
      Что это? Я не ослышался?
      Кажется, нет…
      Ур-ра-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

      «Когда согласие получено, быстро поднимайтесь в дверь, ведущую в заднюю секцию локомотива (если машинист специально не пригласил в переднюю)»

      Не успела эта фраза отзвучать во мне песней, как я уже взлетел по ступенькам и облегчённо сбросил на пол рюкзак. Победа! Виктория!

      «Распространена гипотеза, что, в отличие от товарных, локомотивы пассажирских поездов «вообще не берут». Если грузовая станция совмещена с пассажирской - попробуйте!»

      Попробовал! Получилось!!
      Отдышался и осмотрелся. Рычагов, тумблеров и циферблатов – масса. Выглянув в заднее окно, с удивлением обнаружил, что находится кабина почти на уровне крыш всех прочих вагонов. Никогда я на такой высоте не ездил по рельсам. Голова чуть кружится от восторга. Два кожаных кресла, рядом – никого. Помощник ушёл по узенькому коридору в переднюю кабину, к машинисту. Из неё-таки легче поездом управлять, нежели отсюда, нет?
      Расположился: в одно кресло сел, в другое посадил рюкзак. Тут тепловоз ожил, загудел и затрясся, как в лихорадке, от колёс до трубы; выпустил мощный клуб угольно-чёрного дыма, заволокшего перспективу нашего поезда, и натужно потащил за собой змеиное тело состава.
      Да, только находясь в локомотиве, понимаешь, каких усилий стоит сдвинуть с места махину поезда. Одна жена машиниста мне рассказывала в позапрошлом году, что у её мужа спина потеет, когда он ведёт в гору грузовой состав. Сейчас наконец я этому поверил.
      При разгоне стало поматывать из стороны в сторону. Ещё бы – я ведь на высоте оказался! В самом буквальном смысле, конечно.
      Поразительно всё-таки, что со второй попытки взяли. Да ещё в скорый, да ещё в столичный!

      «Конечно, здесь вас возьмёт далеко не каждый машинист. Но - примеров успешного проезда предостаточно. Пробуйте!»

     Мотает всё сильнее. Несёмся за 130 – смотрю по спидометру, что дрожит стрелкой рядом. Голова у меня болтается, как у китайского болванчика, перекатываясь из стороны в сторону, не унять. Ко всему прочему весьма претерпеваю от сизого дыма, просачивающегося в каждую оконную щель, а может, в дверь. Как они тут всё это выдерживают? Вот работёнка! Не слаще, нежели у охранников товарного состава. Вообще на железной дороге работать тяжко, хоть и романтика, конечно. Пару лет назад я устроился на лето по найму путевым рабочим – моей обязанностью было вырубать на прилегающей к рельсам 10-метровой полосе кусты и деревья. Это занятие мне в общем-то нравилось – свежий воздух, график свободный, как и объёмы работ, - вот только жалко было рубить иные очень уж симпатичные берёзки. А потом одна моя знакомая девушка-изотеричка с философией вроде наташиной стала доказывать, что такая деятельность не для меня: с моими качествами надо работать не на уничтожение, а на созидание. И я это дело бросил.
      Совсем закашлялся с непривычки от дымовой завесы.

      «Если дорога не электрифицирована, избегайте первых вагонов, в коих дым от тепловоза достанет вас». («Наружная езда»)

      А у меня вагон не то, что первый, а - нулевой.

      «Пребывая в задней кабине локомотива, ведите себя тихо, не трогайте никаких рычагов.»

      Это мне вовсе ни к чему, не четыре годика.

      «Можно лечь спать на полу кабины, постелив предварительно коврик.»

      Это тоже не обязательно, и так в мягком кресле сижу. А передо мной – столик малый. Расстелил на нём карту железных дорог, гляжу, мимо чего проезжаем.

      «Несколько раз в час в заднюю кабину заходит помощник машиниста, щёлкает тумблерами, смотрит на приборы. Подружитесь с ним».

      Усач и в самом деле заходил каждые 15 – 20 минут, но таким суровым и молчаливым он был, что я только сидел мышонком в своём комфортном уголочке и не решался даже взглянуть на него прямо.
      Кругом - степь. И бесподобная заря занимается, красящая всё окрест в мечтательные тона. Степь – в розовом свете. Несёмся по просторам, как чапаевская конница.
      Сижу и наслаждаюсь, кашляя от дыма, панорамой.
      Ну и болтанка! Красота, конечно, вокруг, но с другой стороны – скорей бы уж доехать! Немногим же тут удобнее, нежели в безрессорном вагоне товарняка.
     …А вот и остановка на станции со смешным названием Чапчачи. Параллельно нашему ещё один поезд пассажирский стоит. Мне с верхотуры хорошо видны все его вагоны и платформа, куда сошли проветриться седоки с проводниками.
      Э, да вон и старая знакомая – неприступная красотка-начальница 606-го поезда!
      Это же тот самый поезд, с которого я сошёл несколько часов назад, мы его догнали!! И должны даже перегнать, ведь наш московский состав по идее, то есть по расписанию, должен идти прежде волгоградского. А в этих Чапчачах (так, что ли, склонять?) – как раз, должно быть, станция обгона.

      «Обгонный пункт – раздельный пункт на двухпутных линиях, имеющий путевое развитие, допускающее обгон поездов и в необходимых случаях – перевод поезда с одного главного пути на другой». Этот сухой абзац из книги «Правила технической эксплуатации железных дорог СССР» вспомнился мне теперь, как строчки прекрасной поэмы.

      Так и есть: мы стронулись! А они остались.
      Ля-ля-ля! Вот вам!
      Чертовски подмывало выглянуть полностью в окно и сделать «носик» властолюбивой начальнице. Я еле-еле удержался от мстительного поступка: не хотел подвести вписавших меня ребят и поэтому старался не светиться и на станциях не высовываться, – ну, разве что немножечко, с краешка окна.
      Опять мчимся сквозь пространство. Степь да степь кругом. Апельсин солнца уже висит над горизонтом полностью.
      В кабине стало оранжево, и глазеть в окно не представилось возможным из-за слепящего солнечного круга. Я прилёг на расстеленную железнодорожную карту и задремал. А когда в очередной раз зашёл сверхсерьёзный помощник машиниста и увидел, как голова у меня катается по карте, он наконец чуть улыбнулся под усами – это я точно успел заметить сквозь щёлку век, пока он возился с переключателями.
      Ссадили меня за одну остановку этого поезда до Астрахани, на Аксарайской - на самом-то астраханском вокзале нельзя. Три предложенных сигаретных пачки помощник машиниста мне вернул, и, поблагодарив его изустно за бесплатный проезд, я выгрузился из тепловоза на землю.
      Солнечное утро – в разгаре. На душе – радость победителя. «Дориносима чинми»!
      Вот и прокатился я от Санкт-Петербурга до Астрахани всеми основными кротовскими способами. Всё к лучшему: хорошо, что начальница та, местный гений красоты, выгнала меня из поезда – зато такая романтическая поездка выпала на мою долю!
      Просто замечательно сложилось дело сегодня! Это всё ещё тот настрой действует, что получил я вчера от чтения кротовской книжки.
      И то, что здесь же, на платформе Аксарайской, стоял пригородный поезд с мягкими голубыми сиденьями, готовый вот-вот отправиться в Астрахань, меня уже не удивило. Я влез, устроился на свободное место - и конечно, у всех проверили билеты, а меня обошли вниманием, чему я не слишком огорчился.
      Этот поезд ходит дважды в сутки из Астрахани в Аксарайскую и обратно; отсюда же тянется железнодорожная ветка в Казахстан, на Гурьев и Бейнеу, и далее, через Мангышлакскую и Каракалпакскую области – в Среднюю Азию. По той железной дороге мне приходилось ездить прежде не раз. Ужасно это утомительное занятие - пересекать казахстанские степи.
      Теперь-то перегон поменее, километров восемьдесят. Полтора часа – это не двое суток. Проехали песками, камышами и мостами ещё через две станции, Дельту и Рычинский (через Ахтубу, Бузан, Кривую и Прямую Болды), остров Обливной между ними и – привет, старушка Астрахань!
      "Наука победила", как любит говорить господин Кротов.
      Ура три раза!



ГлАвА сЕмНаДцАтАя
Подзависнем-ка в Астрахани


      А вот кабы не отвечал я людям на их вопросы о моем маршруте весьма неопределенно, боясь сглазить: «…а бог даст - и до Астрахани доберусь», - кто знает, добрался ли бы.
      Теперь позволительно расслабиться, застрять тут дней на несколько, обмозговать обратный путь. Так брошенный вверх камень устанавливается в высшей точке траектории перед полетом обратно. И глава эта – о наиюжном пункте моего пути – угодила аккурат в «золотое сечение» повествования, так же, как и времени путешествия: две трети сзади, треть впереди. А треть эта, между прочим – пара тысяч верст. Их ведь надо каким-то макаром преодолеть.
      А может, и поболее выйдет - смотря какое из северных направлений выбрать. Возвращаюсь я всегда другим путем.
      Можно, «скажем-допустим-предположим» (так говаривал у нас в институте препод по фольклору Лобанов Михал-Саныч), забрать влево и двинуть мимо Украины к Воронежу – тогда уж и на тот самый фестиваль Хранителей радуги, о коем узнал на «Квадрате», заглянуть. Это по пути. А можно загнуть и ещё западнее: через Элисту взять курс на Ставрополь, там, в Солнечнодольске под Изобильном обитает мой дядюшка с семьёй, давно звал навестить, – и податься через Ростов-на-Дону в земли малороссийские; тогда мой маршрут на Санкт-Петербург ляжет через Донецкую и Луганскую области, где тоже имеются у меня родные и друзья в нескольких местах. Ах, да! - не выйдет: в ближнее зарубежье мне путь заказан, ведь особый вкладыш, что я – гражданин России, остался в паспорте. Иначе не впустят. Правда, хиппари умудряются, минуя таможенников, пересекать лесными тропами и прибалтийские границы, то есть нынешнее уже дальнее зарубежье, но я не мастак в подобного рода авантюрах.
      Тогда, может, напротив того – махнуть на восток? Только не в Среднюю Азию, там я бывал уже, а прямиком на алтайскую «Радугу», что намеревались рейнбовцы устроить в августе сего года где-то за Барнаулом, на реке Бие? За слёт на Алтае, будучи в Кафтино, агитировали на «круге» народ Алекс и Ольга Медведевы, старейшие хиппи в стране, там у них хипповая коммуна. Сотня человек туда после Кафтино вообще-то собиралась, а о конкретном месте сбора было известно ещё весной: помимо обычного устного распространения сквозь тусовочные места информация о «Радугах» в Кафтино и на Алтае была вывешена в нашем питерском магазине «Роза мира» на Садовой, где директорствует тот самый Саша Голод, что построил экологическую пирамиду на Селигере.
     Нет, перебор – далековато. За оставшиеся мне для вольной жизни дни просто не осилить такой километраж. Тут надо быть абсолютно свободным и достаточно продвинутым в стопе и других премудростях перемещения своего тела. И опять же, если возвращаться через восточный берег Волги, то значит – вновь пересекать Урал, а я и там пожил уж в прошлом году с рейнбовцами. Новизны хочу, новизны. Остаётся, в общем, либо Ставрополь без Украины, либо Волгодонск.
      Ладно, обдумаем ещё. Будет время.
      А пока на повестке дня – Астрахань. Город, который не мог не возникнуть в своё время на перекрёстке древнейших путей между Европой и Азией, как караванных, так и водных. Потому и намешано не меряно тут народностей и, соответственно, верований. Одного христианства вон сколько вариаций! Плюс ещё - буддисты, магометане, католики... И, конечно, православных храмов хватает.
      В Астрахани у меня тоже имеются фамильные (православные!) корни, об этом как-нибудь после. Да и сам город не был мне вовсе незнаком: летом 1992-го я пообитал тут недели две, и потому ориентировался сейчас без проблем.
      В теперешний мой приезд я пробыл в Астрахани почти столько же – 11 дней, так получилось. Где? Это я знал заранее: на Зелёном острове. Есть такое милое местечко под боком у города, но почти им не затронутое, - там, где Волга начинает размножаться на дельту, образуя разновеликие рукава. По левому краю этого рыбообразного, километра на 4 вытянутого острова раскинулся городской пляж (отсюда официальное название острова – Городской), а остальная территория – почти безлюдные леса и поляны, сады и болота, по весне обильно затопляемые волжской, об эту пору года мутно-жёлтой от почвенных примесей, водой. Если не поленитесь и пересечёте всё это по узкой песчаной тропинке, то минут через 15 – 20 выйдете к концу, или лучше, к началу острова, на уютный пятачок. Тут, среди кустарников, на чистом светлом песочке каждое лето располагается лагерь Ассоциации астраханских натуристов. Побывав в нём пять лет назад из любопытства со своей семьёй, я обрёл здесь новых знакомых - а значит, прибыл теперь не на пустое место.
      Мы откликнулись тогда на объявление в газете «Аргументы и факты». Оно было таким:

      «Ассоциация астраханских натуристов приглашает всех друзей нудизма к обмену идеями и опытом. Приглашаем разделить с нами отдых в стиле «ню» на живописном острове в дельте Волги. Семьям с детьми предоставляются льготы».

      Приглашение заинтересовало, планы на лето в те дни как раз определялись. А новое всегда привлекает: ничего подобного в прессе до того времени не всплывало. Не слишком веря в серьёзность этого воззвания, опубликованного в 1-м же, новогоднем выпуске издания, я отправил в Астрахань по указанному адресу письмо в пару слов (желаем, мол, приехать) и получил подробный ободряющий ответ: «Будем рады приветствовать вас… лагерь расположен… транспорт из Астрахани организуем… ждём». А затем и ещё пару информационных писем в течение весны, каковые рассылались всем завязавшим переписку.
      Мы и поехали. Пожили необычайной, не виданной ранее жизнью, поднабрались свежих впечатлений и ощущений.
      Натуристы - убеждённые в своей правоте люди. Их лозунг: «Такими мы рождены!» И ещё они говорят: «Натуризм – это движение, направленное на бережение тела и гуманизацию души».

      Понимаю, не все приемлют саму идею «свободного пляжа». Кто-то принимается рассуждать о нравственности и социально-этических, а затем и эстетических нормах, плавно переходя к истории европейского костюма, кто-то противодействует ей цитатами из Святого писания, иные просто возмущённо плюются. На мой взгляд это - дело вкуса и воспитания. Сам я сторонник меры во всём («Умеренность есть лучший пир!» – предупреждал старик Державин), в том числе и обнажении, но не ханжа и, в принципе, не возражаю против пребывания на пляже без купальных костюмов – на то он и пляж (разумеется, не каждый).
      Вообще-то тема эта не стоит той шумихи, часто нарочно раздувавшейся падкими до «клубнички» журналистами, что была поднята вокруг нудизма несколькими годами прежде. Оставлена ли на теле последняя полоска ткани, или же явлено взору то, что и без того угадывалось под ней – глубину разницы определяет здесь культурная традиция. А она, как известно, переменчива. Одежда, кстати, таит в себе зачастую гораздо больше эротизма, нежели нагое тело при непосредственном поведении его обладателя.
      В Астрахани проблема голого отдыха нашла соломоново решение. По примеру цивилизованных западных стран дальнюю часть городского острова выделили для желающих загорать без комплексов, а остальную пляжную территорию оставили «текстильщикам» – приверженцам традиции в виде купальников (роскошь которых нередко намеренно демонстрируется). И нудистский пятачок со временем перестал быть для местных жителей экзотикой. Уже не удивлялись, не возмущались и не глумились они над его обитателями, проплывая мимо на моторках и байдарках. Более того - многие из врагов перековались в сторонников натуристов и стали проводить досуг в натурлагере, помогая его обустраивать и благоустраивать.




                  1) Алекс на "Радуге" в Кафтино призывает народ подорваться на Алтай;
                  2) Ассоциация астраханских натуристов (ААН) – фото на память;
                  3) Организатор ААН Валерий Карпов;
                  4) Эмблема астраханских натуристов.
                  5) Блаженство...
                  6) Всё под контролем!

      Местечко - и впрямь курорт! Светло, чисто, лесочек рядом. Загорай и купайся в чём мать родила, забывай о своих взрослых проблемах и возвращайся к детской радости бытия. Кругом десятки таких же неодетых мужчин и женщин, совершенно нормальных, разве что чуть проще и открытее обычных. Стесняться некого. Да и бояться тоже: возле моста, перерезающего остров и оба волжских рукава двумя огромными крыльями, прилепился пост ГАИ, он же – линейный пункт милиции, и форменные сержанты регулярно объезжают на конях свои владения, заглядывая частенько на пятачок. Польза обоюдная: и натуристам спокойнее обитается под крылышком родного МВД, и «мильтончики» не без приятности проводят служебное время, катая голых девушек в седле. Не потому ли и был в своё время зарегистрирован без особых проволочек этот лагерь? – между прочим, впервые в истории России.
      Сам я далёк от современного процесса упорядочивания нудистского движения и считаю себя среди этих людей человеком случайным, точнее, эпизодическим. Меня привело сюда, пожалуй, то самое летнее стремление к простоте, о котором я как-то говорил уже, - стремление, толкающее на бродяжничество.
      И всё же хочу заметить, что в сравнении с другими легализованными теперь у нас организациями натуристов именно астраханская (а не московская, питерская или сарапульская) больше других импонирует мне здоровым отношением к социальной наготе, безо всяких эротических примесей. Оно проявлено здесь стройной системой взглядов на зависимость свободы духа от свободы тела, которое – лишь инструмент для осознания себя частью природы и сближения с ней через наготу, физкультуру на свежем воздухе, естественное питание, безалкогольный и бестабачный образ жизни и прочие далеко не новые средства. Что же до опасности посягновений сексуального порядка на людях, то истинные натуристы избегают компрометировать себя ими: освобождённое тело не освобождает от традиционной культуры отношения полов. Нагота, считают они - не отклонение от приличий, не вызов обществу и не самоцель. Она - оптимальная униформа для равноправного свободного общения. Плюс к тому давно замечено, что многим психически зажатым горожанам, особенно из интеллигенции, пребывание среди открытых во всех отношениях себе подобных даёт разрядку, излечивает от неврозов и комплексов, а у подростков сглаживает непростой период созревания.
      Такая вот философия исповедуется в ААН. И она, на мой взгляд, не из худших, хотя миссионерствовать и призывать всех окружающих становиться под знамёна телесного цвета с лозунгами на тему «Вперёд, к победе натуризма!» я не собираюсь: всяк волен сам выбирать, как ему относиться к натурдвижению. Но коли уж оно имеет быть, то любопытно было бы в нём разобраться и при случае познакомиться изнутри. А для этого достаточным оказалось мне пожить немного на острове в прошлый приезд.




Фотографии автора, сделанные во время пребывания среди участников ААН в 1992 году
(на фото 6 и 7 – Павел Бритвин).


     И вот через пять лет я снова здесь.
     Яркое утро середины лета, 17-е июля. Около часа ходьбы от вокзала по знакомому маршруту: Привокзальная площадь - проспект Анри Барбюса - километровой длины мост и - вперёд, по тропе сквозь остров!
     С трудом я узнавал эти места: берега сильно подмыло за весну, и Волга ощутимо наступила на сушу, высохшая после паводков тина свисала с лесных деревьев ведьмиными космами. Пятачок сократился в размерах, но народ обитал в лагере так же, как и тогда. Нашлись и старые знакомые, вспомнившие меня ко взаимной радости.
     Я раскинул палатку, влился в их свободную семью и стал жить их свободной жизнью. Проще говоря – разгильдяйствовать: загорать, купаться, рыбачить, играть в волейбол и крутиться на турнике, общими усилиями сооружённом. Кругом, помимо солнца-воздуха-воды – лишь первосортный ровный белый песок, годный для производства богемского хрусталя, камыши и кустарники; пройти вглубь – лес, полумрачный и прохладный. Вечерами - нежно-морковные закаты, ночью - разговоры у костра, а по утрам вместо будильника – доносящиеся из теплоходных динамиков голоса экскурсоводш, ведь здесь проходит одна из оживлённых магистралей водного туризма, часть Волго-Балтийско-го пути. Не знаю точно, что там говорилось экскурсантам, слова долетали слабо – может быть, и такое: «А сейчас вооружитесь биноклями и посмотрите на правый берег. Мы проплываем одну из астраханских достопримечательностей - нудистский лагерь».




Фотографии автора, сделанные в этом же месте в июле 1997 года (о причине ухудшения их качества читайте ниже).


     …Погода почти все эти 11 дней стояла обалденная, в смысле - великолепная. Тепло и ясно. Раз, правда, пролился изряднейший ливень, какие меня и по пути сюда доставали, но палатка моя с честью его выдержала. Зато по окончании его над Волгой взошла роскошная радуга, вот тогда-то я окончательно и решил заехать по возвращении в Волгодонск, посмотреть на тех самых Хранителей радуги. Что-то я тоже начал придавать значение знакам свыше.
     Кормился в основном рыбой, которой тут – навалом: не ленись забрасывать удочку и таскай прямо у берега судаков и окушков, небольших щучек и всякую прочую тараньку, а повезёт - сазанов или краснопёрку. Более десятка видов рыбы я насчитал из тех только, что ловятся на простенькую удочку. Причём все как одна запросто берут на малька, ловимого на мели с помощью куска марли. И не обязательно варить уху, ещё вкуснее запекать рыбу прямо в костре, тогда она даже без соли и приправ - объедение!
      Пригодился детский рыболовный опыт - на реке Мге и в Чёрном море. И не зря, значит, запасся я в Зеленограде, даже супротив наташиных доводов, снастями: двумя десятками крючков, леской и поплавком с грузилами – как чувствовал, что выручат меня! Да ещё вот сеточку ставили мы с напарником Сергеем, из местных, – браконьерствовали-с, признаться. Несерьёзная, конечно, затея: хорошо, если одна рыба заплывёт за ночь, много две, но чаще всего наутро вынимали сеть пустой. А сколько ради этого проваландаешься вечером, вкручивая до посинения в песок на глубине своего роста неотесанные колья, между которыми она натягивается!
      Но зато уж это действительно была р ы б и н а, которую не совестно было принести на рынок «СЕЛЕНСКИЕ ИСАДЫ». Сюда заглядывали поутру хозяйки, желавшие приготовить семье на завтрак свежее рыбное блюдо. Мы с Сергеем вставали спозаранку за прилавок, выкладывали эту нашу рыбину в окружении мелких рыбёшек, натасканных на рассвете удочкой (продавали сразу кучками) и терпеливо ждали свою хозяйку, как ждал я на трассе своего шофёра. Рыба должна быть поймана обязательно в утро продажи, а не накануне: хозяйки не дуры, моментально определяли по цвету жабр, сколько времени назад эта рыба ещё плавала.




Автор во время обитания среди натуристов, июль 1997 (2 – с Валерием Карповым, 3 – с Валентиной).

      Никогда раньше я не видел такого рыбного изобилия, как внутри «СЕЛЕНСКИХ ИСАДОВ». Осетры, сельди, чехони, лещи, воблы громоздились на рынке и возле него штабелями во всех видах - живом, свежем, вяленом, солёном, копчёном и сушёном. И всё это из одной реки! – которая, правда, зовётся Волгой.
     На заработанные таким образом деньги можно было разжиться здесь же арбузами, хлебом и овощами (одной-то рыбой питаться запарно), а при удачной выручке и любимым моим напитком – чаем. Чай я могу пить в любых количествах, как следователь Рябинин – герой детективов Станислава Родионова. К пушкинским строкам: «…Из наслаждений жизни одной любви музЫка уступает», - я бы прибавил: «Но высшее блаженство – в чашке чая».
     Кроме рыбного бизнеса, приходилось делать вылазки в город и по другим надобностям, а таковые случались от нуля до двух раз в день, как то: запастись питьевой водой всё для того же чая (брали её у нас и из Волги, но я предпочитал – из колонки); сдать собранные на острове бутылки (опять же бизнес, а точнее - охота жить); посетить железнодорожный и автовокзалы, чтобы иметь информацию к размышлению в виде списанных расписаний (когда ещё я не определился с маршрутом); найти неформалов у Главпочтамта (место тусовок, сказали на «Квадрате»); попытаться устроиться в Центре занятости на полевые работы (ещё не оставил эту мысль), - и другое всякое.
     В Центре занятости мне сказали, что на такой короткий срок они не устраивают – вот если бы месяца на три-четыре… по договору… до холодов… По поводу же пути возвращения домой выяснил на автовокзале из бесед со знающими людьми: в Элисту лучше из Астрахани через пески не ехать, грабят машины, а в Ставрополь попасть проблемно, поезда не ходят – проезжать-то пришлось бы в районе Грозного, там сейчас воюют. Это я узнал уже на жэдэ-вокзале. Так и вызрел у меня Волгодонск. Правда, была ещё одна идейка: напроситься за какую-нибудь работу (палубы, типа, драить) в туртеплоход, возвращающийся вверх по Волге – заняться, короче, гидростопом.

     «Гидростоп известен издревле. Так, более 2500 лет назад библейский пророк Иона, договорившись с капитаном, пытался переплыть на попутном корабле из Ниневии в Фарсис. Впрочем, во время шторма гидростопщик-неудачник был выброшен за борт и проглочен большой рыбой. Проведя в желудке рыбы около 3 суток, он попал рыбостопом обратно в Ниневию» (точнее китостопом   –   М.С.) . (А.Кротов, всё та же «ПВП»)

     Да как-то не удалось разнюхать ни про один такой кораблик во время моих посещений речного вокзала, возле коего всегда тусуются на набережной праздные пивобулькающие толпы. Может, у них, у экскурсионных, где-то в другом месте стоянки? Вроде как у того, что в Макарьево прямо к берегу причаливал безо всякой пристани.
     Попутно с выходами по делу и город осматривал. Посетил астраханский Кремль с его семью башнями-музеями, видел Большой театр, Консерваторию, Цирк, Центральный универмаг, Татар-базар. В Астрахани скрестились Европа и Азия, старое и новое, красивое и уродливое. Всюду контрасты.
     Автовокзал – дело безусловно для города необходимое, но зачем было превращать в него прекрасный Владимирский собор, который для Астрахани – то же, что Казанский или Троице-Измайловский для Петербурга? За прилавком вместо свечей продают билеты, алтарная часть превращена в буфет, а свободное пространство собора покрыто скамьями, словно в костёле. Дисгармонично как-то на душе от этого. Смею надеяться, что когда-нибудь автовокзалу отведут положенное ему место, не таких уж больших вложений и потребует постройка его павильона где-нибудь на окраине города, а собор вернут Епархии. И он снова станет действующим, каким и был в те времена, когда в нём служил протоиереем Всеволод Фёдорович Виноградов, супруг высокой статной госпожи Лидии Петровны Строковой, прапрадедовой дочери.
     При том, что была она четырьмя годами младше батюшки-мужа (даты жизни которого, кстати, совпадают с ленинскими), Лидия приходилась ему троюродной тёткой по линии Каталонских – Облязовских – Иллюминатовых. Старший сын их, Мстислав, стал профессором Московской Консерватории по классу фортепиано, где и проработал не одно десятилетие бок о бок с такими выдающимися музыкантами-педагогами, как Г.Г.Нейгауз, К.Н.Игумнов, Л.Н.Оборин, А.Б.Гольденвейзер и множество других. Он глубоко знал историю музыки, мировой литературы и живописи, владел 20-ю языками и был образованнейшим для своего времени человеком. Консерваторское образование и диплом из рук А.Н.Глазунова (у меня хранится его подлинник – огромных размеров, с многочисленными интересными подписями) получила и другая их дочь, пианистка Нина Федотова.
     Вот здесь, под этим асфальтом, и покоится его прах. Могилу заровняли при строительстве автовокзала. А там, поодаль, стоял большой деревянный дом, снесённый всего лишь 25 лет тому назад, известный мне по старинным стереофото, в котором ещё с 19-го века жила вся их семья с четырьмя детьми. В доме Лидии часто гостил её племянник и мой дед, Вячеслав Всеволодович Строков который родился тоже здесь, в Астрахани. Тут он и прожил несколько первых лет своей жизни вместе с родителями и сёстрами. Может, оттого и меня потянуло теперь сюда...
      В страшные для священников двадцатые годы Всеволод Фёдорович спрятал в свой подвал церковную утварь - хватило смелости! Её обнаружили только через полвека, в 1970-м, и передали в дар Краеведческому музею. Старое и новое мирно воссоединились.
     …В моих брожениях по астраханским улицам меня прежде всего удручала грязь на них, помойки-свалки едва ли не в каждом дворе, а то и просто на тротуарах. Понятно теперь, почему эпидемии гостили здесь так часто. История Астрахани даже нашего, недавнего времени знает случаи, когда закрывали город, объявляли карантин и никого не выпускали на выезд. Это мне рассказывал на пляже один астраханец.
     Ещё удивляли низенькие окна в квартирах, аккурат на уровне тротуара. И как в таких домах живут? Я бы не смог. Из-под ног и колёс – грязь и камешки прямо в стекло. А проветривать? Моя пригородная комнатушка показалась мне княжескими хоромами после увиденного.
     У счастливых же обитателей верхних этажей с балконами почти на каждом из них по всему городу вялятся балыки, обёрнутые марлей от мух. Местные жители учили меня делать осетровый балык, я даже записал подробный рецепт, хотя не знаю, пригодится ли когда-нибудь. Эти местные были как приходящими ежедневно на наш пляж из города, так и постоянно живущими там обитателями - в дополнение к приезжим иногородцам.
     Прежде всего из этих людей надо выделить Валерия Карпова – главного виновника образования этого райского уголка, пламенного борца за натуристические идеи, филолога, писателя, преподавателя истории и английского языка, переводчика, образцового семьянина и отца двух дочерей, а также президента СНР – Содружества Натуристов России. Благодаря его усилиям и возник этот междугородный лагерь в 1992 году. Это он решился дать ту объяву в «АиФ», что и свела нас всех с ним и с островом. Он хорошо помнил меня по прошлому разу, хотя и минуло 5 лет.
     Валерий – страстный поборник единственно правильного, научно обоснованного и ведущего к светлому нудистскому будущему учения натуристов, основоположниками которого считаются два немца… нет, не Маркс и Энгельс, а Пудор и Вайдерман – с их книгами соответственно «Культ наготы» и «Обнажённые люди – ликующее будущее». (Хотя стихийно нудизм проявлялся и в прошлом – на древнегреческих олимпийских играх, в русских общественных банях и прочих многолюдных мероприятиях). Развивая их идеологию, Валерий мечтает о том времени, когда люди всего мира станут «содружеством людей, объединённых универсальной и чистой идеей». «Нудизм – это не просто освобождение Человека от бессмысленной традиции купальников и плавок. Это одновременно и путь в общество открытых, прямых, доброжелательных и искренних отношений между людьми», – так пишет он в своих статьях и письмах.
     «Мы создаём совершенно новую поведенческую модель. Пробиваем свою дорогу в толще обывательских представлений об этике… У нас не политические бирюльки. Мы предлагаем людям качественно новый взгляд на себя, на общество и на мир»;
     «…Нудизм - это не одно из проявлений сексуальности, это стремление к здоровому образу жизни»;
     «Нудизм – это выражение подсознательного желания человека вернуть себе потерянный рай. А рай – это нагие люди среди чистой природы».
     «Быть голым в обществе таких же голых людей и наедине с природой – это быть радостным, безмятежным, свободным… Ведь социальный нудизм - это не просто отсутствие на человеке одежды. Это наличие своего мировоззрения и образа жизни – гуманного и открытого».

     Этими идеями и живёт последнее десятилетие Карпов – сорокадвухлетний, пышноусый, полноватый, активный и нервный, замечательно владеющий словом и даром убеждения. Тот же Карпов круглый год занимается организационными делами: конференциями натуристов, координированием работы свежеиспечённых ню-организаций и созданием новых, юридическим статусом натур-клубов, ответами на тысячи писем и проч. Тот же Карпов неутомимо защищает чистоту понятия нудизма от всевозможных отклонений в какую бы то ни было сексуальную сторону – от розово-голубой до групповой. Нудизм – это воздух и солнце, это открытость тела и души. Но «интимное должно быть именно интимным».
     И в этой борьбе обиднее всего получать удары в спину от своих же бывших соратников, вроде небезызвестного Игоря Незовибатько - молодого театрального режиссёра и журналиста, бывшего студента ГИТИСа и нынешнего председателя МОН (Московского общества натуристов), человека яркого, интересного и красивого, однако очень уж себялюбивого. Я хорошо помню, как в сентябре 1992-го Игорь блестяще выступил, к вящему восхищению Валерия, в посвященном нудизму выпуске популярной колючей передачи «Тема» на ОРТ, которую вёл Влад Листьев. Но вскорости Незовибатько взял да и увёл это движение совсем не в ту степь - в степь его коммерциализации, чуть ли не до стриптиз-шоу, которые сам же и режиссировал, – после чего стал активно и бесцеремонно тянуть одеяло управления российским натуризмом на себя (путём создания альтернативной СНРу организации САН - «Свободной ассоциации натуристов»), и уже совсем было стянул его с не слишком честолюбивого и, к несчастью, отдалённого географически от столицы Карпова. Некоторое время – кажется, около полутора лет - незовибатькинская «шарашкина контора», приписавшая себе достижения СНР-овцев, числилась в Международной Федерации натуризма (INF), с её президентом голландцем Б.Вийнбергом, как единственная реально существующая у нас в стране. В конце концов Игорь доигрался и попал в опалу к Западу, с которым он заигрывал в течение 3-х лет, топя коллегу. Прекратились его тысячедолларовые гонорары и загранвояжи. Хотя при его деловых и некоторых других человеческих качествах реванш ещё вполне возможен. Сочувствуя Валере, остро переживавшему эти «голые распри», я пытался его успокоить, говоря:
      - В любом новом течении, образовании на первых порах неизбежны раскол и борьба за лидерство, политическая борьба. Это диалектика! Вспомни «Великий раскол» православия в 17-м веке на Руси. А «славянофилы» и «западники»? А большевики и меньшевики? А мафиозные разборки за сферы влияния? А баталии за власть в среде нашей «российской демократии»?…Да вот и на «Радуге», где я совсем недавно был (у нас в Кафтино, кстати, тоже пляж был полностью нудистским!) - и там ведь случился раскол на «цивилов» и хиппи. Как говорил Ленин: «Чтобы объединиться, надо размежеваться». Не опускай руки! Ты у нас - голый пассионарий, держись!
     Хорошо, что он не обиделся на «голого пассионария» (а то уж меня чего-то занесло в пылу!), и даже напротив, принял этот эпитет со скорбным удовлетворением:
      – Если б от пассионарности моей толк вышел! А то хоть к врачу иди, чтоб от неё избавиться. Знать бы, что всё не зря…
     Вокруг Валерия, самоотверженно несущего человечеству свет нудизма, постепенно сплачиваются единомышленники. В 1990-м году их было всего 7 человек, через год стало 15, на сегодня же количество активистов движения, растя в геометрической прогрессии, достигло несколько сотен. Многие из этих людей – его давние знакомые.
      В их числе приходила каждый день на наш пляж Валентина Байкина – мать восьмерых детей от 5 до 17 лет. Хоть и поднимает она их всех в одиночку, но старается не унывать и надеется на лучшие времена. Погрев на солнце крупное пышногрудое тело, накупавшись и наобщавшись с нами, она начинала ближе к вечеру размышлять вслух:
      - Так… Владик на занятиях, Вася с Валей уже пришли, они Алёнку накормят… Маринку Женя заберёт из садика, Катя Павлушку из музыкалки приведёт… Всё в порядке, ещё полчасика могу здесь потусоваться!
      Хорошая женщина. Жаль, что личная жизнь не сложилась. Мы всё хотели её свести с молодым массажистом Сашей – тихим, симпатичным, с ямочками на щеках, он тоже приходил ежедневно к нам на пятачок. Жил он всегда вдвоём с мамой, семейной жизни и отцовства не знал. И вроде бы у него с Валей уже что-то стало налаживаться, дети её полюбили «дядю Сашу»; но как-то раз я побеседовал с ней откровенно, сидя в тенёчке, и мы сошлись с нею на том, что в его лице приобретёт она просто девятого ребёнка – и только. Слишком он несамостоятелен. Не её вариант!
      Из местных был также и 33-летний Сергей - тот самый, с которым мы рыбачили, он даже и ночевал почти всё лето здесь же, на берегу, соорудив себе шалашик, чтоб не возвращаться домой в город. С моим приездом он перебрался жить ко мне в палатку – комары донимали, а у меня ведь антимоскитный полог, он меня всегда спасал (особенно когда работал позднее в Окском заповеднике, где жить приходилось у лесного паводка реки Пры, там уж комары плодились несметными тучами).
      С Сергеем мне было вполне вольготно в двухместной палатке, куда он к тому же притащил из дома матрасы. Мы даже как-то вписали к себе на ночёвку, в тот самый дождь, безработного врача-терапевта Ирину, что ежедневно приносила на пляж новые газеты с кроссвордами и любила разгадывать их со мной, сидя рядом на горячем песке.
      Хорошо, что я тогда сфотографировал их всех – Валеру, Сашу с Валентиной, Сергея, Ирину и множество других новых и старых приятелей, и теперь их фото приятно волнуют память. Кстати, фотографировать в астраханском нудистском лагере можно сколько, когда, кого и кому угодно, - и этим он тоже нравится мне как фотолюбителю больше других подобных ему мест, где дело с фотосъёмкой, случается, обстоит гораздо строже (у нас в Курорте на берегу Финского залива я в начале 90-х столкнулся прямо-таки с драконовскими законами по этому поводу). Ещё с прошлого приезда сюда остался у меня целый астраханский нуди-фотоальбом. Были здесь и высококлассные профессионалы-фотографы из Самары, Ставрополя, Москвы… оттуда один Павел Бритвин чего стоит! – снимки этого темпераментного рыжебородого фоторепортёра, «зубра московской фотонатуринианы» (по определению В.Карпова) не раз публиковались в столичных газетах и журналах.
      Преданные делу Валерия люди, приезжавшие сюда на лето в одиночку и семьями, постоянно придумывали что-нибудь для нас: устраивали спортивные игры, развлечения, фотовыставки о жизни натуристов России и конкурсы боди-арта – расписывания гуашью обнажённого тела (такое традиционное празднество запечатлено во многих зарубежных нуди-журналах, имевшихся в лагере). Или поднимали народ на то, чтобы совершить акцию «Долой мусор!» - с целью показать этим «фанатам текстиля», в какой чистоте должна содержаться своя пляжная территория – отправившись для этого на заре дружной ватагой на их пляж, чтобы увидели они, на что способны «голозадые».
      Это всё, так сказать, положительные личности, с которыми мне довелось встретиться в Астрахани. Были и отрицательные, как же без них - только не из нашего стана, разумеется. Какой-то подвыпивший охотник из местных, заплыв однажды поздно вечером к нам на пятачок и сердечно проникшись его идеями, вздумал салютовать нашему лагерю из ружья; этому придурку было категорически отказано в посещении нашего общего дома в дальнейшем, здесь ведь были женщины и дети, а такое развлечение могло плохо кончиться… Шайка товарищей с дружественного нам Востока - не с нашего пляжа, а опять же с «текстильного» – обвинила меня в краже какой-то ценной сумки, которую я и в глаза не видел, по поводу чего я был отколочен ими за здорово живёшь в одно не совсем прекрасное утро, когда рыбачил на рассвете; правда, потом наши ребята вместе со знакомыми милиционерами отстояли меня, а массажист Саша помог своими руками быстрее рассосаться моим синякам на теле. (Вот и второй случай не слишком сильного избиения из двух упоминавшихся в самом начале; первым были пинки кайфоломного охранника на нижегородском мосту).
     Ещё приходил к нам изредка загадочный тип Николай, «Ник», по-аполлоновски сложенный, но крививший одним глазом, словно багдадский вор, и никогда не снимавший плавок (тоже, значит, из «текстильщиков») – уже одним этим он разнился с обитателями кемпинга. Он возникал неизвестно откуда, ел со мной у костра печёную рыбу, рассказывал при этом какие-то истории – и так же незаметно исчезал. «Один у меня недостаток: чифирить люблю!» – говорил он, переводя все мои запасы чая на чифирь. Как выяснилось позже - не один.
      Накануне моего объявленного отъезда он явился вдруг с приходом ночи, приготовил на костре какое-то варево в кастрюльке, и на мой вопрос: что это за кушанье? - принялся угощать: «Отличный суп! Я туда и телятину, и утятину заправил. Ешь да похваливай!» А сам полночи рассказывал мне, как служил в десантных войсках, как сбросили их по одному на парашютах над лесами Латвии с ножом и куском хлеба: испытание им было такое - через три недели появиться в определённом месте. Не все выжили, а ему повезло: набрёл на хижину староверов, его приютили и откормили. Вот такая "телега"... Под конец спросил: «У тебя плёнка есть в фотоаппарате?» – «Кончается уже, – ответил я, – кадра 3 – 4 осталось» - « Дай мне, я тебе утром такие снимки сделаю, что проявишь потом – обалдеешь! А днём, перед твоим отъездом, занесу». Ну, я и дал по простоте душевной. И ушёл спать. Больше ни кривого Аполлона, ни фотоаппарата я никогда не увидел! Жаль, хороший был у меня этот немецкий “Unomat”, из лучших первых моделей и недешёвый по тем временам. Вместе с плёнкой в аппарате лишился я и доброй половины кадров, отснятых в среде натуристов. (Вот и второй случай кражи из тех двух; первым был мешок с одеждой, компенсированный отчасти наташиной рубашкой – единственной теперь вещественной памятью о ней).
      Перед отъездом ходил я в город смотреть речной праздник: масса кораблей на Волге, масса народу на набережной, флаги, красочная иллюминация и салют. Весьма зрелищно и впечатляюще!



      Однако не всё коту масленица, пора думать и об отъезде. Я всё тянул с ним - и оттого, что хорошо мне тут было, и оттого, что всё надеялся на появление здесь Наташи с Верой, которым рассказал об этом местечке и разъяснил дорогу. Наташа ведь собиралась после Дивеево осуществить свой план - съездить в Среднюю Азию, а это почти по пути. Они вроде бы и согласились заглянуть в Астрахань. По расчетам, к 20-му числу должны бы они уже дойти до монастыря… Неделю то есть назад. Но так и не дождался: дошли, как я уже говорил, к 1-му августа только. А Валере бы очень нужны были здесь девушки для количественного равновесия полов, их всегда дефицит в подобных сообществах.
      Поскольку в Волгодонск надо ехать опять же через Волгоград, я решил добираться туда не «самоходом» (по выражению Карпова, - поражённого, кстати, способом моего прибытия к ним: это же какую, мол, надо иметь верность их идеям!), а вновь на том же самом поезде «Волгоград – Астрахань», но взял билет только до Аксарайской, рассчитывая на этот раз просто не «светиться», а доехать за ночь до конца. Специально подгадал число, чтобы были другие проводники (они через день сменяются) на случай, если попаду в тот же самый вагон. Он, кажется, один-то всего, общий – номер четыре.
      В день отъезда, 28 июля, с грустию сердечною попрощался я с друзьями, обнял Валерия, Иру, Валентину, Сашу с Сергеем и красивую девушку Гулю (Гульнару из Харабали), которая замечательно подстригла меня; Валя дала мне в дорогу немного денег, 20 тысяч, чтобы выслал ей потом фотографии, а Валерий подарил свою книгу о развитии нудистского движения, написав на обложке: «Дорогому другу Мише от голого автора», а также банку вишнёвого варенья от своей супруги – чтоб не загнулся от голода, пока еду «самоходом» назад. Я предупредил их, что могут появиться здесь со дня на день две девушки, «мои люди», их обещали принять со всею ласковостию.
      …А теперь – прощай, старушка Астрахань! (Так любовно называет свой город Валера.) Вновь окунаюсь в реалии вольных путешествий, от которых отвык уж малость, живя по-курортному.



ГлАвА вОсЕмНаДцАтАя
О пользе колючек


     Но коварный мой замысел относительно нелегального проезда позорно провалился. Потерпел, можно сказать, полнейшее нифигаско! Общий вагон на сей раз оказался сидячим, с креслами. Всё и все на виду, хоть мне и в дальнем ряду досталось место. А бригада проводников к тому же почему-то была вопреки расчётам тою же - Артур и Миля. И через три часа я был ссажен с поезда всего лишь на одну станцию дальше Аксарайской. О чём-то просить на этот раз язык не повернулся.
     И всё же мне удалось за эти два часа колёсного перестука интересно и полезно пообщаться с пареньком Денисом из соседнего кресла. Студент медицинского института, летом он подрабатывал, как и многие теперь, торговлей мясопродуктами в коммерческом ларьке. А сейчас ехал, отпущенный шефом на сутки, навестить ещё более молоденькую, чем сам, жену с 3-месячным сынишкой.
     Бойкий такой, разговорчивый живчик, Денис успел просветить меня касательно многих сторон жизни. Я узнал о тонкостях работы в торговле, о качестве различных сортов колбас, об истории его села Золотушки и о хитростях сдачи сессии студентами-медиками. А что всего важнее - о том, что прежде он тоже путешествовал автостопом.
      – Главное, понимаешь, грузить и грузить водителя во время дороги! Вот прям так, грузить и грузить, не переставая: истории всякие, анекдоты, о себе чего-нибудь забавное – в общем, занять его в пути, – наставлял меня Денис.
     Углядев на другом конце вагона смазливых девочек, он убежал к ним знакомиться. Я же полюбовался закатом в Астраханской низменности, таким же красочным, как и восходом по пути сюда, а когда стемнело, пристроился вздремнуть, натянув козырёк бейсболки на самый нос. Сделал я это не просто так, ибо проводник, когда не вышел на Аксарайской кто-то из пассажиров, у кого был билет до неё только (то есть ваш покорный слуга), пошёл медленно и методично вдоль кресел с пачкой билетов в руке, пристально всматриваясь в каждое лицо при жалком полусвете всех двух тщедушных люминесцентных лампочек.
     Я замер, закрыв глаза и старательно изображая крепко спящего. Звук шагов, приблизившись с неумолимостью стрелки часов к моему ряду, затих возле меня. Ах, чёрт возьми, разыскал всё-таки, хоть лицо у меня закрыто и нарочно я сел в другое кресло. Молодец, чисто работает!
     Пришлось мне опознать свой билет с фамилией в нём, после чего произошла вежливая процедура выдворения меня из состава. В продолжение оной Артур вспомнил меня, я по его глазам это понял. Сгорая от стыда, я молча собрал вещи под любопытно-осуждающе-злорадно-сочувственными взглядами соседей и направился к выходу. Поравнявшись с Денисом, на третьей скорости увлечённо «грузившим» девиц, я успел бросить ему: «Вычислили! Выписываюсь. Здоровья тебе и малышу твоему, счастливо!»
     (Ах, тормоз я, не надо бы при девчонках про малыша! …А впрочем, он так гордится своим отцовством, что и от них вряд ли скрыл).
     И сошёл я на тёмной безлюдной станции с дурацким каким-то названием Досанг – калмыцким, что ли? Эх, знал бы – сел бы лучше утром на пригородный до Аксарайской, на коем я в Астрахань и прибыл, - втрое дешевле бы обошлось, даже если за полную стоимость брать билет.
     Темень вокруг. И никого. Только платформа да ветхий деревянный навес в середине станции. А кругом пески.
     Куда податься?
     Подался вбок, в пески. На станции ночевать неуютно как-то, лучше при неопределённом или затруднительном положении находиться там, где тебя никто не видит. Тогда спокойнее думается о выходах из него.
      Звёзд на небе – обалдеть!.. Ночь тиха и тепла, как спящая под бочком женщина. А там, подальше, огоньки села мерцают. И пробегают вспышки фар от редких машин - значит, шоссе где-то там. Пойти поголосовать? Эта затея почти «без мазы». Разумней поспать до утра.
     Расстелил спальный мешок на песочке между барханами. Тени какие-то вокруг бегают. Суслики, что ли, или тушканчики? Интересно, а змеи ядовитые здесь есть? Говорят, в этих краях гюрза водится. Один укус – боль нестерпимая, опухоль, и через восемь часов капут тебе. Причём кусает внезапно, без предупреждения «иду на вы» - не то, что благородная кобра. Когда-то, ещё и 20-ти не стукнуло, нарочно ходил я на берег Кара-Кумского канала, пока жил в одной туркменской деревне - очень уж хотел увидеть в камышах живую кобру. Меня успокоили, что она никогда не нападает вдруг, а перед броском шипит и раздувает капюшон, так что вполне можно успеть отойти. Но не повезло мне с кобрами, встречал там лишь удивительных ярко-зелёных лягушек и, как ни странно, крабов – тех, что с детства привык ловить в Чёрном море. Да ещё шакальего воя наслушался всласть.
     …Лёг, на звёзды любуясь. Огромный мешок золотых монет вытряхнут русским разгульным купцом на чёрный бархатный ковёр…
     Йоги вот запросто общаются с высшими силами в любое время, - а мы, простые городские смертные - только в такие драгоценные часы нашей жизни, когда выпадает нам глядеть на звёзды…
     Нет, не зря всё-таки я сел на этот поезд! И не зря с него сошёл. Иначе без такой красотищи остался бы!
     … Любовался, пока глаза не сомкнулись…
      Наутро сходил на станцию, в деревянное строение досангского «вокзала», больше похожего на сарай. Скрипучая дверь разбудила толстого господина, вытянувшегося с ногами вдоль скамьи, положив такой же толстый портфель на живот. Этот и без звёзд неплохо выспался. Господин сообщил, что первый поезд на Волгоград пойдёт только после обеда. А касса закрыта. По идее - в смысле, по Антону – надо бы пойти к начальнику станции, чтобы узнать расписание грузовых поездов. Но где они, грузовые-то? Да и впишут ли меня? А начальник, скорее всего, сидит себе дома, как и кассиры, что подходят в кассу незадолго до поезда. Какого лешего им здесь торчать весь день, если поездов нет?
      Придётся продолжать постижение премудростей автостопа, искать выход на трассу. Хотя какой выход, иди себе через степь напрямик! Точнее, через полупустыню.
      Пошёл… Да вот проблемка ещё свалилась нежданно-негаданно: почувствовал я себя неважно. Голова - будто котёл пустой, гудящий. Тошнота какая-то подступила. И с подъёмом дневного светила нехорошесть эта всё усиливалась. Хоть бы озеро какое подвернулось или пруд – нырнуть в водичку, всё полегчало б. Пусть даже в ледяную, лишь бы оклематься побыстрей.
      (Вспомнилось: «Я решил пойти искупаться на озере. «Если крепости хватит», – предупредил отец Зосима. Но когда я выглянул за ворота монастыря, то понял, что «крепости» явно не хватит. По озеру ходили волны с белыми барашками, а ветер был прямо невыносимым. «Крепости» хватило едва только на то, чтобы постирать в Святом озере носки.» А.Кротов «Русский север» )
      И всё же поплёлся искать трассу. Оказалось - это через село. Небось, тоже Досанг называется, а может, и ещё помудрёнее. Народу нет, все от жары попрятались. Заплутал во дворах-лабиринтах. Брожу, брожу, тыркаюсь в огороды и заборчики, хватаю ртом горячий пыльный воздух. С чего бы это недомогание?..
      Через один из заборов углядел пожилую калмычку в радужной косынке, спросил дорогу. Она указала мне выход на шоссе. Потащился туда.
      И – вон уж оно, шоссе, недалеко, а чувствую – не дойду. Совсем поплохело. А ведь ел только хлеб, да с водой из колонки. Может, вода дурная оказалась? Я вспомнил об астраханских эпидемиях. Только этого мне не хватало!
     Прицепилась мысль: если доеду живым до дома – немедленно взяться за уничтожение архивов, там куча всяких глупостей и незаконченностей. Всё лишнее - в расход! А начатое – дописывать, хотя бы по часу в день выкроить.
     В такие-то минуты и начинаешь охватывать жизнь свою назад и вперёд. Умка мне такую телегу толкнула у костра про Васудэву: в горах Кавказа он соскользнул с тропы и повис над пропастью. В тот миг и решил, по его словам: «Если спасусь - посвящу себя служению людям». После этого и появилась его известная коммуна в Карелии. Сдаётся мне, впрочем, что у каждой звезды должна быть подобная байка припасена.
     Сижу, прислонившись к забору, и дышу, как рыба на берегу. Не надо было перед отъездом этой пакости нажираться, что Ник-гад сварганил! Небось, из мусорного бачка вытащил по пути к нам.
     С полчаса так просидел – всё то же; а что толку? - двигаться надо! Через силу поднялся, выполз на трассу, а стопить не могу, дурно мне вконец. Впятеро хуже, чем после поездки в товарном вагоне. Да ещё в машину влезать, дышать бензином - фр-р-р!..
     Перешёл я на ту сторону и – подальше, в пески. Так собаки делают, когда помирать готовятся. Взобрался на пригорок с саксаулом и лёг в его символической тени, но зато на ветерке. А солнце – всё выше. Жарит нещадно.
     И вот так бесславно погибнуть в славной Калмыкии, родине древнего эпоса «Джангар»… Как глупо!
     Вдова писателя А.С.Грина, Нина Николаевна, рассказывала моей бабушке, как в молодости он отправился с голодухи побродяжничать с луком и стрелами в районе Старого Крыма, заплутал и едва не погиб от жажды. Не подбери его, обессилевшего, прохожие путники – не было бы на свете гениальных «Алых парусов», да и других его романов.
      Нет, дуба давать никак нельзя. У меня-то запас воды ещё есть! Только не помогает она. Зря я таблетки не признавал, эту «тяжёлую артиллерию» - может, и подняла бы меня на ноги какая-нибудь но-шпа, будь она взята с собой на этот случай.
      (Тогда ещё не было у меня книжечки новосибирского приятеля А.Кротова по имени Манко (Рауля Нахмансона) «Медицинские проблемы вольных путешествий», подаренной мне Антоном в одну из наших встреч.)
      А теперь уповай единственно на милость Божью.

      «Ты убо, Владыко, предлежащая всем нам во благое изравняй, по коегождо своей потребе: плавающим сплавай, путешествующим спутешествуй, недугующия исцели, Врачу душ и телес».(Молитва Господня на Литургии по чину святого Иоанна Златоуста)

      Лежу за пригорком, распластавшись. Худо мне, худо...
      Ещё какие-то колючки в бок колют! Как их там называют – верблюдка, что ли?..
      Некстати вспомнились слова детской песенки:

                        Может быть, верблюд любил бы апельсины –
                       Как их не любить, ведь нет на то причины!
                       Жалко, что в песках, где пасётся верблюд,
                       Они не растут, ну никак не растут.

                       И всё же, и всё же, и всё же
                       Есть у верблюда тоже
                       Солнышко, солнышко жгучее,
                       Колючки, колючки колючие.

     …Бли-и-ин!.. А ведь они должны быть целебными - жаропонижающими, болеутоляющими, бактерицидными или какими там ещё – мне уже это монопенисуально, лишь бы сработало! Ведь диагноз-то у меня, как говорится, «АХЕЗ» ( «…a hren yego znayet» по-латыни)! То ли давление, то ли отравление, а может, что и пошибче...
     Я налил остаток воды в алюминиевую кружку, наломал трясущимися руками саксаула и сухостоя и с трудом развёл огонь. Меня едва не стошнило от ядрёного запаха дыма. Перочинным ножиком нарезал в быстро вскипевшую воду сочную и терпкую мякоть, до крови исколов руки; дал настояться; получилось нечто вроде зелёного чая, которым я лечился когда-то в Туркмении. И маленькими глотками выпил это горькое, едко-зелёное варево.
     Поверите ли? – не прошло и получаса, как я уже смог спуститься на дорогу, выволок туда рюкзак и вскоре, уже совсем оправившись и воспрянув, начал голосовать!
     Ай да колючки – спасибо вам, зелёненькие мои!
     Теперь, когда появился у меня тот самый тонус, как после Антиповки, и когда припомнил я советы Умки, Телека, Юли, Антона и Дениса, дело пошло резво. Сейчас ведь только чисто физическое недомогание было, а не как тогда - ещё и моральное, так что заряд на автостоп не пришлось в себе особо взращивать. Первый же подвернувшийся мужичок на 412-м «Москвиче» провёз меня почти до Харабали. Он ездит сюда за арбузами из Нового Иерусалима, что в Подмосковье, и я, конечно же, не преминул восторженно отозваться о Новоиерусалимском монастыре, где был позапрошлым летом. Душой я не кривил, монастырь действительно незабываемый.
      Затем таким же образом подкинула меня ещё пара-тройка легковушек, после чего я прокатился километров 40 с ветерком в кузове грузовика, в компании студентов медицинского техникума города ткачей Иваново, возвращавшихся на обед с полевых работ (устроились летом на заработки, как и я хотел).
      Часть пути шёл пеши. Русские и калмыцкие ребятишки в сёлах (где вновь запасался водой) выпяливали на меня глаза, некоторые бежали следом и кричали: «Вы путешественник?» Бедные, при местной убогой жизни вид нездешнего человека с рюкзаком – уже событие.
      Два службиста одиноко стоящего среди долины ровныя поста ГАИ проверили мои документы, но «…гаишник обычно так занят извлечением штрафов из водителей, что к нашему пешему житию относится более сочувственно». Так было и здесь: проверили – гуляй!
      Отойдя от гаишников километра на полтора, я вновь поднапрягся на стоп: после поста шофёры расслабляются, легче могут взять. Половина пути до Волгограда была за сегодня уже оставлена позади, чувствовал я себя благодаря колючкиному отвару превосходно и, несмотря на послеобеденный зной, бодро двигался по шоссе. Всё правильно, по трассе добираюсь левым берегом, как и советовал мне тот парень из аптеки в Волгограде.
      И тут мне несказанно повезло. Меня нагнала вереница из 25 маленьких голубых автобусов (типа ритуальных), в них транспортировались семьи русских беженцев из Еревана, таких вот, как тот Василий, что прилепился ко мне в Саранске. Третий же автобус подобрал меня, он ехал почти пустым, всего 3 человека, если не считать шофёра-таджика и ещё горы тюфяков, чемоданов и громадной, литров на 500, цистерны с бензином. Мать и два сына-подростка перемещались на постоянное поселение в районе Лотошина, родственники там у них; и я весьма кстати им подвернулся со своими картами, ибо они не знали даже, в какой области это Лотошино искать! Оказалось – в Московской. Общими усилиями мы кое-как выработали предстоящий им в ближайшие дни маршрут. У меня даже пронеслась мысль: не проехать ли с ними и дальше, до самого Подмосковья? Но очень уж пахло бензином из бочки, и ещё - весь караван дико крутил в каждом населённом пункте, головной автобус постоянно плутал, путаясь в дорожных указателях; вся цепочка, стоило ей въехать в какое-нибудь село, сразу рвалась светофорами, приходилось поджидать отставших, простаивая на обочине. Да плюс к этому каждые два-три часа азербайджанцы и таджики - начальник колонны, дежурный и водители - расстилали на придорожной траве ковры и пировали (арбузы, плов и проч.), а мы с завистью глядели на них сквозь окошко. Эти бесконечные стоянки утомили меня, и к тому же, когда я узнал, что от Еревана они едут уже 11 дней (одиннадцать! - когда вполне хватило бы и трёх), то прикинул, что такими темпами они достигнут Москвы не раньше, чем через неделю, и окончательно решил выйти всё-таки в Волгограде. Лучше уж я побываю за это время в Волгодонске и претерплю кучу приключений, будет хотя бы что вспомнить.
      Особенно долго крутили в Волжске, это уже район Волгограда, но ещё по другую сторону от Волги, как Энгельс для Саратова. Никак не могли найти мост (он же шлюз). Я уж хотел было сойти и быстрее найти его пешком. Но пригрелся и промедлил, а когда наконец к нему подъехали уже в темноте, то понял, что сам бы фиг перебрался. Он и для машин оказался зверски платным, а пешком бы меня не пустили однозначно, да и хватит с меня мостов. Пока стояли в очереди на въезд, я любовался зрелищем ночного Волгограда на той стороне, что переливался огнями, как нью-йоркские небоскрёбы, положенные набок.
      Когда переправились, меня уже ничто не удерживало оставаться с ними, и я сошёл во время очередного «пикника на обочине», оставив шофёру Ибрагиму на капоте пару пачек «Далласа» и пожелав русской семье благополучно добраться до своих.
      В подвернувшемся полночном троллейбусе узнал у весёлой кучки молодёжи, как проехать отсюда на «Квадрат», но тут же получил совет:
      – Ты это, слышь… не суйся туда сегодня, там голимо стало. На днях махалово было и полисы гнилые всех, блин, повинтили!
      Ясно. Бог с ним, с «Квадратом»!
      Не доезжая до вокзала, забрёл во двор подковообразного старого дома и устроился там на скамейке – переспать до утра.



ГлАвА дЕвЯтНаДцАтАя
Приятный Красноармейск


      Спалось неплохо, даже с удобством: нашлась рядом такая роскошь, как куски толстого рифлёного картона от коробок из-под диковинных каких-то фруктов, маракуйи или манго – они послужили недурственным матрасом, на котором я и вытянулся вдоль скамьи. Рюкзак положил под голову. Единственной помехой спанью были кошка с котом, полночи выяснявшие вокруг меня отношения дурными голосами. Один рьяно преследовал другую, и лишь после того, как ему удалось настичь её прямо на скамейке у моих ног, они утихомирились.
      Наутро вместе с лучами солнца покрыли соседние скамейки пенсионеры с пенсионерками. Проснувшись, я увидел, что их интерес к моей бродягообразной персоне в их дворе как раз подошёл к грани нездорового, и поспешил удалиться, вспомнив попытку ночёвки в парадном дома Нижнего Новгорода.
      Пошёл на вокзал. Там по схеме-чеканке на стене убедился, что разветвлённая сеть пригородного сообщения и в самом деле, как говорили мне на «Квадрате», не выходит за пределы границ города, растянутого на 100 км вдоль Волги. Одна ветка, правда, тянется в нужном мне направлении, то есть к Волгодонску, и по ней раз в сутки ходит грузо-пассажирский поезд через Котельниково, но отправляется он по ночам. Да я гораздо раньше доберусь до этого самого Котельниково, не буду ждать!
      Запасся хлебом в ларьке и водой в какой-то поликлинике, разузнал у местных, где находится трасса в нужном мне направлении, и проехал в электричке несколько станций до Красноармейска, откуда, как прикинул, проще до неё доберусь.
      Красноармейск… Раньше я и не знал о таком городе - точнее, районе Волгограда, – да и теперь не отложился бы он в мозгу, как и десятки других пройденных городов (тем более что название его самое типичное и ни о чём не говорит), если бы не случай, что оставил о нём добрую память.
      Без особой цели я прошёл после электрички в такой же стереотипный, как и название города, квартал из девяти- и пятиэтажек, совсем как у нас где-нибудь на Гражданке или в Озерках, в Купчино или Весёлом Посёлке. Сел на скамейку во дворе - перевести дух и осмотреться.
      Поблизости играл мальчик лет пяти. Играл, как и все мальчики – гонял мячик, залезал на дерево, а выгуливала его молодо выглядевшая женщина. Думал – мама, оказалось потом - бабушка. Она присела на другой конец скамейки, и тут чутьё мне подсказало: надо с ней заговорить! Уж очень благожелательный вид у неё был. Я спросил смиренно: не подскажет ли она, где поблизости находятся магазины – хозяйственный и галантерейный, прикупить некоторые мелочи вроде ниток, молний и прочего. Она любезно и обстоятельно мне всё разъяснила, а после спросила:
      – Как же вы будете ходить с таким рюкзаком?
      – Да как-то негде оставить.
      – А вы оставьте у нас! Мы тут живём, на втором этаже.
      – Это было бы замечательно. Очень буду вам благодарен!
      – Ну, пойдёмте! Вы что, путешествуете?
      – Да, уже возвращаюсь.
      – Куда, если не секрет?
      – В Петербург.
      – Ой, да мы ведь тоже туда едем через неделю! На своей машине. Хотите – давайте с нами!
      – Спасибо, но… я сам доберусь, пожалуй, даже раньше. У вас там родные?
      – Да, у меня там сестра живёт.
      – Через неделю – слишком долго, да ещё на дорогу накиньте пару дней. Мне бы надо числу к 5-му уже вернуться, чтобы успеть на работу.
      – А вы кем работаете?
      – Музыке учу.
      – Какой вы молодец, прекрасное занятие! А у меня сестра, которая живёт там, поёт в хоре. Хор Сандлера, знаете?
      – Конечно, знаю! Я и сам когда-то хотел к нему в хор устроиться, ещё при жизни самого Григория Моисеевича, проходил прослушивание. Только не было времени посещать.
      – А она туда ходит уже давно, много лет.
      Вот так, слово за слово, мы и пришли к ним домой. Можете не верить, но есть же ещё такие люди! Простые и отзывчивые к каждому встречному. Возможно, эти традиции привезены издалека: три года назад они переехали сюда с Камчатки. А может быть, и в центральной полосе русское гостеприимство ещё не перевелось? Валентина Николаевна преподаёт языки в школе. Есть дочь и сын, от тех – внук и внучка.
      Рюкзак я оставил у них в прихожей. Договорились, что вернусь часа через три – четыре. И пошёл налегке знакомиться с городом.
      После походов по магазинам я отправился мимо Дворца Культуры в парк, где находятся шлюзы имени Сталина, полюбовался этим внушительным массивным сооружением и долго не мог накупаться в одном из тихих волжских заливов. На обратном пути купил большой арбуз в подарок хозяевам. Возвращаюсь – а там меня уже ждёт обед из трёх блюд, а вместо Валентины Николаевны – её мама Мария Абрамовна Субботина (мы потом переписывались, потому я и знаю полное имя). Та-то ушла на работу или ещё куда – не помню уж, больше я с ней не встречался, а с мамашей мы после обеда незабываемо провели время: музицировали на пианино, пели рождественские песни на немецком языке, которые я помнил с детства (она из поволжских немцев) и листали семейные альбомы. Обожаю рассматривать пожелтевшие фотографии, пусть даже и не своих предков, а вовсе незнакомых людей, – меня привлекает то, что называется ароматом эпохи. Мальчику Никите я подарил детскую книжку.
      И когда я покинул эту доброжелательную квартиру, у меня остались о Красноармейске самые приятные воспоминания, о чём я потом сюда и написал, а присланное заодно фото меня с детьми было вклеено в тот самый альбом, о чём Мария Абрамовна с удовольствием сообщила мне в ответном письме.
      Город проводил меня фруктами: урожай в этом году отменный, и они поэтому валялись на земле повсюду; я наподбирал, идя окраинными домиками, несколько килограммов абрикосов, яблок и черешен, что нападали с веток из-за заборов. Рюкзак заметно отяжелел, зато продовольственная программа была решена по крайней мере на пару дней пути.
      Счастливо, Красноармейск!
      До новых приятных встреч!



ГлАвА дВаДцАтАя
Сквозь волгоградские поля


     Хорошего понемножку, пора двигаться дальше. И я двинулся через частный сектор в поисках автовокзала и шоссе к Ростову (не Великому, а который -на-Дону). Почему Ростову? Потому, что в Волгодонск, куда я, ещё будучи в Астрахани, надумал заглянуть обратною дорогою, можно попасть отсюда только в объезд Цимлянского водохранилища, я это выяснил по «стопнику»; а из этого следует, что отрезок пути километров в полтораста необходимо проехать по трассе на Ростов - через Октябрьский, Котельниково и Дубовское, от которого уже и отходит дорога на Волгодонск. Таким образом, после почти четырёхсот вёрст следования на север приходилось резко свернуть практически на юго-запад. Ранее срезать никак было невозможно, там сухие калмыцкие степи, где я мог бы увязнуть вроде юноши Грина. Оттого и острый угол в моём маршруте. И как же замечательно, что на этом крутом повороте повстречались мне такие прекрасные люди!
     Найдя автовокзал и лишний раз убедившись в кусаемости цен на цивильные разъезды (автобус из Красноармейска в Волгодонск ходит дважды в сутки и стоит, помнится мне, 86 тысяч!), я протопал с пяток километров по шоссе к выходу из города, вновь готовясь морально к автостопу. Ничего не попишешь, надобно продолжать эту практику.
     Пока что неуверенно, переступая внутренний барьер (помня ещё начало перегона Саратов - Волгоград), вздымал руку навстречу пробегающим автомашинам.
     И всё же меня брали. Брали! – вот что значит опыт. К ночи удалось достичь Котельникова, где я и заночевал.
     Дорогою шли всё больше поля – ржаные, овсяные, пшеничные. Колосья зреют, наливаются и… осыпаются неубранными. Безотрадная вообще-то картина. Причина – перешибленная на сегодня аграрная экономика: на уборку полей положено бросить, допустим, двадцать штук комбайнов, а председатель колхоза в состоянии выделить только десять, да и из десятка того реально выходит на уборку лишь половина, остальные неисправны. А на ремонт, как водится, нет ни денег, ни запчастей.
     О таком положении полевых дел поведали местные жители, что подбрасывали меня.
     Теперь понятно, почему не удалось мне прокатиться на товарном поезде в зерне, где «можно мягко лежать и смотреть в небо».
     Я поинтересовался: а нельзя ли убрать хлеб по старинке, жатвой вручную? Нет, отвечали, где ж набрать на такие пространства людей, умеющих это делать, да серпов на всех, да, опять-таки, денег?
      Словом, уборка урожая – самая больная здесь проблема.
     Бритый мускулистый парень за рулём «Нивы», с голосом сиплым и грубым, но неожиданно культурной речью, безо всякой предполагаемой нецензурщины, рассказал мне, пока подвозил до Октябрьского, что одно время он держал своё поле, бахчу. На прополку нанимал людей - 4 тысячи рублей за проход одной гряды. А больше трёх-четырёх гряд даже физически выносливый человек не в силах пройти за день. Я удивился: всего 15 тысяч в день!? За такую каторгу? Такие у нас расценки, ответил он. Здесь и это считается деньгами. А куда деваться, если заказать товарный вагон для перевозки бахчевых, например, в ту же Москву стоит 18 миллионов! Прибыли, выходит, почти никакой, больше мороки. Пришлось своё фермерство оставить, заключил он. А как хотелось бы развернуться, да и людям дать работу! Душат налоговики.
     Мне этот парень понравился: настоящий хозяин. Таким бы и доверить землю! Не осыпались бы тогда колосья, не простаивала бы техника.
     … Тощий анемичный водитель допотопного «Москвича-302», углядев по пути в Котельниково на мне крестик, подарок макарьевского священника, протянул разочаровано:
      – А-а, так ты из этих… как вас там называют – мессиями, что ли? Подвозил я на днях таких. Всё в Писание своё мне тыкали – как, значит, жить надо по-правильному, по-ихнему.
      Из его рассказа я понял, что были то адвентисты Седьмого Дня, баптисты либо представители подобной протестантской конфессии. И поспешил успокоить его, сказав, что я не «из этих» и отягощать его своими проповедями не собираюсь. Те вообще, между прочим, крестов не носят.
      …Под утро, когда я спал в лесочке неподалёку от котельниковского элеватора, прогремел вдалеке поезд – тот самый, на который я мог бы сесть ночью в Волгограде, но хорошо, что не сел: и выспался, и сэкономил, и пообщался интересно.
      Общение продолжалось и на следующий день – в автомобилях, грузовичках и прочих колёсных средствах. Объясняя свой заезд в Волгодонск, я говорил о Хранителях радуги. И слышал о них самые разные отзывы.
      – Хорошие парни! Благое дело делают, борются за экологию.
      – Ублюдки! Работать не дают. Из-за них столько людей могут место потерять!
      – Отчаянные ребята! Представляете, что сделали? Перекрыли подъезд к атомной станции металлическими бочками, залили их бетоном и сами себя приковали к ним цепями! Теперь не проехать туда. Озлобились, конечно, рабочие. Но эти пока держатся! Стойкие они.
      – Эй, ты поосторожней там! Вчера передача была по местному телевидению о заварухе у них в лагере: местные работяги избили этих Хранителей и палатки их разнесли. Поберегись лучше!
      – Это герои настоящие! О них надо большой фильм снять и всем показать.
      – Дурью маются! Всё равно без электричества страна – ни туда, ни сюда. И атомные станции стояли и будут стоять, они самые выгодные. Ничего пока лучшего не придумано. А эти – не работают и другим не дают!
      Такого мнения держался мой последний водитель, хозяин «Ауди», содравший с меня 5 тысяч, но зато подбросивший прямо к центру города. Я ответил ему, что хочу только посмотреть на них и составить мнение, что они за человеки такие.
      – Что ж! Посмотри, посмотри, – и вывез меня с этими словами на одну из центральных площадей. – Вон они стоят, соколы. Иди, смотри!



ГлАвА дВаДцАтЬ ПеРвАя
Волгодонск: Хранители радуги
Приятный Красноармейск

     Хранителей на площади было с полтора десятка. Одни из них стоя держали плакаты с обращениями к народу, другие сидели рядом на подстилках, пили «Пепси» и готовы были сменить стоявших. На листах ватмана были выведены плакатными перьями лозунги большей частью эмоционального свойства:

«РАБОЧИМ  РАЭС  -  ПОЗОР !»

«ХВАТИТ   ОТРАВЛЯТЬ   ПРИРОДУ !»

«ЭЙ !  А   ЧТО   Т Ы   СДЕЛАЛ,  ЧТОБЫ  НЕ  БЫЛО  ВТОРОГО  ЧЕРНОБЫЛЯ ?»


«АТОМ   МИРНЫМ   НЕ  БЫВАЕТ!»

      Державшие их за края парни и девушки своими пёстрыми одеждами напомнили мне «Радугу». Поэтому здесь мой «радужный» вид был вполне уместен, так что я не испытал особой скованности, когда подходил к ним. И – удивительное дело: едва я переступил незримую черту в радиусе полутора-двух метров от них, как стал своим среди своих! Не имело значения, кто я и какими путями оказался здесь.
      Без лишних слов мне, жаждущему путнику, протянули трёхлитровую банку с вишнёвым компотом, наполовину уже опустошённую: «Пить будешь?» Было за полдень, солнце пекло вовсю и я отхлебнул пару раз от края горлышка. Потом, втянутый уже своим появлением здесь в общее дело, взял за свободный угол один из поднимаемых плакатов:

«ПРИОСТАНОВКА  ДВУХ  БЛОКОВ  АЭС   -   ЭТО  ПОЛУМЕРА !»

      Он понравился мне конкретным содержанием. Другие воззвания были явно с перебором.
      И вот мы вытарчиваем в центре города, стараясь привлечь к себе внимание общественности. Площадь находится у пересечения двух проспектов, кругом высятся дома и магазины, снуют автомобили, троллейбусы и общественность. Кое-кто из неё останавливается и взирает на нас с любопытством. Иные подходят поговорить. Но многие здешние жители успели за месяц привыкнуть к вызывающему виду группы людей и их плакатов. Не оборачиваясь, они торопливо проходят мимо. Того интереса к себе у населения, которого добиваются гринписы, я поначалу не заметил. Возможно, вялость его объяснялась жарой, но лично я чувствовал себя в дурацком положении, изображая пюпитр без музыканта.
      Зато по ходу стояния появились у меня новые знакомые: Юра из Тольятти, Диана из Ростова-на-Дону, чешский журналист Владек, польская студентка Катажина («Можьно Катья» – сказала она) и Дима из Киева – такой ас по евростопу, что, услышав о его маршрутах, я своё путешествие и считать перестал за таковое.
      Здесь, на площади, дежурила лишь малая часть участников акции, и эта часть постоянно менялась числом и обличьем. Остальные были кто в палаточном городке за чертой города, кто в Штабе на одной из квартир, кто работал над выставкой, посвящённой Хранителям, в краеведческом музее. Со знакомством здесь, в общем-то, и ни к чему было лезть, как я понял.



   1)"Хранители радуги"; 2 - 5) Кадры из документального фильма "Хранители радуги в Волгодонске, 1997"; 6) С плакатами в руках стою с "Хранителями радуги" (снисхождения покорно просим за качество фото и скринов, "более лутшего" не получилось выжать из исходников).


      Чтобы стать своим в общем деле, имя собственное значения не имеет. Своей была здесь сама идея, а не её носители, все такие разные. Ежедневно десятки людей приезжали и уезжали, беспрерывно обновляя «неограниченный контингент» защитников окружающей среды. Было, конечно, и ядро этого радикально-экологического движения (причём, аж международного, как я увидел) – люди, изначально и постоянно в нём участвующие. Они-то и назвали себя Хранителями радуги: радуга – объяснили мне – символ природной целостности, не должной нарушаться никем.
      Движение, возглавляемое ими, существует уже восемь лет и каждый год выбирает своей мишенью наиболее зловредный промышленный объект. Поначалу они добились остановки технологических линий завода по переработке химического оружия в Чапаевске; на следующий год перенесли огонь на вредное предприятие «Химволокно» в Балаково; затем на подобные ему – в Горьком (тогдашнем); ещё через год ради закрытия двух цехов коксохимического производства в Запорожье они две недели провели на трубах с горячей водой, привязавшись к ним ремнями; после этого, объявив сухую голодовку, блокировали кабинет главы администрации фирмы «Викинг Краббс» в Липецке, производившей ракетное масло; затем последовала акция против взрывов в меловых забоях заказника Самарской Луки (это изгиб Волги в Жигулёвских горах); потом – против нефтеналивного терминала в Одессе и газоналивного под Таманью; теперь вот взялись за Ростовскую атомную... Примерно такая последовательность примерно таких акций мне запомнилась, хотя конечно же, каждый из их участников может меня поправить, ибо знает своё дело лучше меня.
      Не каждый раз удавалось взять верх, но даже половина успешных акций – великое достижение, говорят они, «зелёные мстители». Такая вот Молодая Гвардия наших дней.
      От души желаю им успехов, хоть и признаю в их деятельности не всё. Приковывать себя цепями, сидеть сутками на горячих трубах, спускаться в забой, пресекая грохот динамита в нём – такое самопожертвование восхищает. Но прыскать из баллончика в сторожа-пенсионера, закутавшись при этом для неузнавания в палестинский платок, чтобы затем ворваться на территорию завода и вывести из строя устаревшее и экологически опасное оборудование, а после этого ускользать по пожарным лестницам от прибывших охранников – это уже, по-моему, сомнительные методы борьбы.
      Насилие никогда к добру не приводило, какими бы благими намерениями оно ни подпитывалось. Конечно, можно сделать снисхождение для молодости, коей простительно донкихотство.
      Может, и не прав я? Пишу так, как понялось за те сутки, что пробыл среди этих людей.
      Мне рассказали подробности заварушки, происшедшей позавчера. За то, что была проведена блокада подъездных путей к станции (а закрытие её грозило сотням людей потерей работы), несколько зачинщиков натравили на Хранителей подвыпивших рабочих с вечерней смены и охранников. Результат – суперпотасовка и сожжение части палаток в лагере. Тридцать активистов были избиты, в том числе девушки. Девять Хранителей угодило в больницу.
      – Вчера нам выделили зал в местном краеведческом музее. Сделаем выставку, будет там и об этом инциденте. Всё как было покажем, пусть видят!
      … Да, не хотелось бы мне потерять в таких вот политико-экологических баталиях свою любимую палаточку, на которую я копил, как Акакий Акакиевич на шинель, как Мышка на брезент для типи. Что ж, авось да небось пронесёт!
      Новые Хранители подвозили тем временем новые плакаты, бесперебойно изготовлявшиеся в Штабе. Краска не успевала просыхать, поэтому брали за края с осторожностью. Сменяли друг друга плакатодержальщики. Изредка подходили местные жители. Среди них – и работники самой атомной станции.
      – Правильно делаете, ребята, что требуете закрытия! Я там работал, знаю. Были ведь у нас аварийные ситуации: под «калашниковым» заставляли работать!
      – И я тридцать лет на ней отбатрачил. Страшная штука эта станция! Вы смелый народ, что заговорили в открытую.
      – Молодцы, молодёжь, так держите! Если что – поддержим. Пиши мой адрес и телефон!
     Я тоже оставил зачем-то свой адрес, данные паспорта и расписался в документах, где показали. А потом предложил заменить плакат, где позорились рабочие РАЭС:
      – Видите, не все же там против вас! От силы половина.
      Они согласились, и очередным рейсом плакат был увезён на переделку.
      Так произошло моё однодневное вливание в движение Хранителей радуги.
      Очень хотелось оставить на память о нашем стоянии на площади хотя бы одну фотографию. Но мой фотоаппарат был уведён три дня назад, когда я был ещё за полтысячи километров отсюда. Я стал вопрошать у своих соседей: нет ли возможности сделать хоть кадрик? И молодой усатый Юра Миронов, реставратор икон по профессии, взял да и подарил мне свой «ФЭД» - старую, но вполне годную к употреблению фотокамеру (старшему поколению хорошо известен этот советский брэнд, «Феликс Эдмундович Дзержинский» переводится).
      За ней мне понадобилось съездить в реставрационную мастерскую (Юра посадил меня в автобус, а сам поехал сзади на велосипеде с флажком Хранителя на руле), где он работает заведующим и возвращает к жизни старинные иконы, фрески и мозаики. Заодно довелось мне познакомиться со сложным процессом реставрации с применением микрохимического анализа и ультрафиолетовых лучей. Теперь благодаря юриному подарку у меня остались снимки о пребывании в Волгодонске – правда, снимки скверного качества, с ретикуляцией («червячками»), поскольку цветная плёнка была мне тогда не по карману, а чёрно-белая, запас которой ещё оставался, при проявке оказалась сильно попорченной от жары – скорее всего, в астраханский период.
      Вечером мы, с десяток человек, отправились в палаточный городок. Кондуктора пригородных автобусов уже смирились со снующими из города и обратно такими, как мы – рюкзакастыми, аляповато одетыми, с рулонами плакатов в руках – и относились к Хранителям участливо, не требуя билетов. Население одобрительно гудело при нашем появлении на остановках и в автобусах. Вопреки первому моему впечатлению я увидел, что город ощутимо растревожен бушующей в нём «атомной войной».
      А вот и лагерь Хранителей, которых тут несколько сот человек. Он раскинулся на открытом месте возле самой атомной станции, в нескольких километрах от края города. На насыпи шоссе постовала милицейская машина – на случай возникновения новых беспорядков. Пониже, в поле, хаотично лепилось множество палаток. Среди них виднелись обгорелые, заплатанные и заштопанные. Посреди лагеря вздымался флаг Хранителей: кленовый лист с радугой над ним. Вроде как шест у рейнбовцев. Кое-где протянуты были меж палатками уцелевшие транспаранты:

«Требуем   отказаться  от   развития   ядерной   энергетики   в   России!»

     (Реально ли сие?)
«Я   объявляю   свой   дом   безъядерной   зоной!»

     (И это идеализм тоже!...)

      Поодаль возвышались метров на тридцать пять мертвенные, тускло-серые, без единого окошка бетонные стены Ростовской атомной электростанции, виновницы разыгравшихся страстей.
      Мы спустились с насыпи трассы в лагерь (для этого пришлось не без труда перелезть через трубы газопровода) и среди прочего народа встретили «площадных» знакомых. Они предложили нам поужинать. На траве расстелено было одеяло, где высилась горка буханок пшеничного хлеба и лежали в полиэтилене килограммы слив, яблок и овощей. Тут же громоздилась трёхсотлитровая бочка с питьевой водой.
      За едой было рассказано, что местные очень помогают природозащитникам продуктами. Шофёры грузовиков, например, притормаживают возле их стоянки и прямо из окна кабины протягивают кто колбасу, кто мешок сахара или фруктов. Не остаётся в стороне и Донское казачество. На сборе войсковой рады во главе с наказным атаманом казаки решили поддержать Хранителей. И ныне – регулярное снабжение хлебом и овощами от войска Донского.
      Я поставился на ночлег. Рядом с моей палаткой вздымался оранжевый шатёр двух молодых немок. С одной из них, блондиночкой с сиреневым отливом волос, я начал было упражняться у костра в разговорной практике на их языке, со скрипом освежая в памяти студенческий курс по «дойчу», но очень скоро мне пришлось прервать эту увлекательную завязку, ибо мужское население лагеря призывалось к походу по дрова. Поодаль от стоянки был заболоченный участок мёртвого лесного сухостоя. Мы отправились туда и за час, оставшийся до сумерек, нарубили, напилили и натаскали, уложив штабелями у центрального кострища, целую кучу стволов, чтобы хватило до утра.
      Тем временем быстро стемнело. Разгорался общий костёр, собирались вокруг него люди. Я тоже подошёл послушать разговоры и прилёг на траву.
      – А вы знаете, что в Европе ещё в прошлом веке был такой закон – он назывался концессионным порядком? Это значит: хочешь открыть промышленное предприятие – получай разрешение у полицейских властей. То есть концессию. Иначе могли репрессировать – закрыть принудительно, если признавали опасным для людей и природы. Это решали только специалисты, понимающие люди. Раз таких сейчас не находится – решаем сами!
     Так вещал один стриженый интеллектуал. Кругом сидело не меньше сотни человек, среди них довольно много подростков-панков с красно-зелёными гребнями: анархистское движение гринписов объединило это необузданное племя - и хорошо, что хотя бы здесь, в акции протеста они нашли применение буйным зелёным силам.
      Пламя плясало, щёлкали в костре угли. Дружными стайками светлячков взмывали в чёрное небо весёлые искры. Романтика, однако. И ощущение важности происходящего.
      Обсуждалась программа действий на завтра, распределялись обязанности. Долго я пытался «въехать» и проникнуться серьёзностью момента. Наконец не выдержал борьбы со сном и заполз в свою палатку. Немки уже спали. Заканчивался последний день июля, тридцать первое число.
      ... Наутро первого августа наш лагерь окутал противный рыхлый туман – всё же болото рядом. На фоне рассветного неба холодные стены станции выглядели ещё мрачнее, чем накануне вечером. Казалось, они тоже отсырели насквозь, как и наши палатки. Но люди не обращали внимания на зябкость рассвета и, стараясь сдержаться стойко, с преувеличенной бодростью вылезали из палаток. Их ждали великие дела, поэтому здесь народ не валялся по палаткам до обеда, как на «Радуге», и к восьми уже все расселись у костра для совещания. Чётко, по-военному перекусили, выпили обжигающего спросонок чаю и стали делиться на группы в соответствии с ночным планом: часть людей – в штаб, другая – на площадь, вы остаётесь здесь, мы отправляемся в музей заканчивать экспозицию, эти едут в Цимлянск договариваться о поддержке, а они направляются с очередной делегацией к городским властям...
      Я захотел побывать в штабе, чтобы лучше понять движение, и присоседился к штабному отряду; но предводительствовала им женщина с таким нетерпимо-фанатичным взором (ещё одна сектантка!), что я убоялся этого «комиссара в юбке» и перестроился в другой ряд, как говорят водители, – к парням и девчатам, едущим в Цимлянск. Это было мне как раз по дороге, потому как я намеревался трогаться сегодня в дальнейший путь на север, а Цимлянск лежит в двадцати километрах севернее Волгодонска. Вместе проехать часть пути и проще, и интереснее.
      Главным в этом подразделении был Дима из Киева, тот самый, что изъездил стопом всю Европу – тощий, с твёрдым характером и в больших очках. В дороге я пытался расколоть его на предмет чего-нибудь нового для меня об автостопе. Он сказал, что стопит всегда только легковушки. Почему - я выяснить не успел, оттащили девушки: накануне я вкратце рассказал им о «Радуге», они очень загорелись ею и теперь просили обменяться со мной адресами, чтоб поближе к будущему лету я смог сообщить им о новом месте проведения «Rainbow-98». Я пообещал черкнуть.
      На выезде из города мне стали советовать заглянуть в музей, невдалеке от которого мы проезжали, посмотреть готовящуюся выставку. Одна девушка, Лариса, вышла проводить меня, ей так и так надо было забежать домой, это рядом. Я распрощался с остальными и вышел из автобуса. Лариса довела меня почти до музея, я отыскал входную дверь и вошёл в его полутёмное нутро. Контролёрши пропустили меня беспрепятственно – билетом послужил мой рюкзак и потрёпанный дорожный вид - и сразу указали, не дожидаясь моего вопроса, дорогу в нужный зал.
     Я зашёл. Несколько парней трудились над будущими экспонатами. Двое из них рисовали эскизы, пристроившись на полу, третий развешивал эти эскизы на стенах, примеряя высоту и расположение по специальным верёвочкам. На эскизах изображались грибы атомных взрывов и страшные жертвы радиации – дети и животные. Всё это – в чёрно-красной графике. Страшновато.
      Ещё двое были заняты изготовлением главного экспоната, гвоздя выставки, занимавшего середину зала. Это был какой-то конгломерат из ствола дерева и части лужайки под ним, где валялись в беспорядке полуобугленные вещи: одежда, часть палатки, котелок с мисками и обрывки плакатов, а центр композиции занимала фигура лежащего человека в вязаной шапке, натянутой на лицо и прожжённой в нескольких местах. Фигура, призванная изображать жертву побоища, была сделана из соломы и ваты.
      В целом будущая выставка производила тягостное впечатление. Не думаю, что оно было иным у пришедших сюда после открытия. И много ли народу, интересно знать, посетило её?
      Люди устали от чернухи. Может, напротив, надо было выполнить экспозицию в светлом ключе, показать картины будущей природной чистоты, без атомных станций и взрывов? Впрочем, на совет я в данном случае права не имею.
      Я походил, посмотрел ещё. Всё те же пострадавшие от беспорядков предметы быта, вернее, их остатки. Сломанный чайник, драная куртка, обгорелый матрас, разбитые фонарь и зеркало... Предложил помощь, её не потребовалось, я и сам это видел. Сделал несколько снимков и стал прощаться, собираясь в дорогу. Пожелал этим самоотверженным ребятам успеха и пожалел, что по поводу нашей питерской АЭС в Сосновом Бору никто такой тревоги не бьёт. А надо бы давно.
      И отправился в путь. А путь мой лежал мимо Цимлянского водохранилища, через великую реку Дон, что его образует. По нему ещё гулял, помнится, казак молодой.
     По поводу строительства водохранилища (тогда оно гордо именовалось морем - как, например, Московское или Куйбышевское) есть рассказ у Зощенко под названием «23 и 8 десятых» – такой была в метрах проектируемая высота подъёма воды... Жаль, не осталось у меня времени подзависнуть в этих местах – говорят, тут классно!
      Позднее я узнал, что на другой день после моего отъезда из Волгодонска вновь случилась там заваруха. Теперь уже на Хранителей напали более организованно, местные жители и казаки Всевеликого Войска Донского встали на защиту – и получилось настоящее сражение с привлечением десантных частей и городской власти. На этот раз скандал был покрупнее, показали сюжет даже по Центральному телевидению.
      Выходит, попал я аккурат в день затишья.
      И теперь, освежённый новыми впечатлениями, направлялся к Морозовску. От него надеялся добраться по железной дороге до Лихой, это станция такая. А далее - накатанный бродячим пиплом «собачий» путь из Ростова-на-Дону в Москву через Воронеж: Лихая – Чертково – Россошь – Лиски – Воронеж – Грязи – Мичуринск – Ряжск – Рязань – Коломна, а там уж и Московская область, значит – уже почти дома, почти в Питере.



ГлАвА дВаДцАтЬ вТоРаЯ
К Воронежу по ростовской трассе


     О днако вышло по-иному: ближайшие три дня аж до самого Воронежа я добирался машинами. Автостоп наладился клёво, и никак было не свернуть с дороги, чтобы преодолеть эти десять (а местами и тридцать) километров, отделяющие трассу от в общем и целом параллельных ей рельс. По идее, можно бы и за день простопить этот путь до Воронежа, но я шёл без напрягов: зависал в особо ягодных местах, отсыпался вволю в палатке, так что чистого колёсного времени получилось едва ли не четверть от общего.
     Машинобоязнь улетучилась окончательно и бесповоротно, и я в полной мере осознал антоновы слова: «Человек, освоивший методы автостопа... увидит и узнает то, чего никогда бы не узнал, почувствует настоящий аромат дороги».
     Мне его посчастливилось почувствовать, аромат. …Мчишься, мчишься через поля без конца и без края, и восторг свободы кружит голову, и ветер бьёт через приопущенное стекло, за которым - ослепительная желтизна подсолнухов до горизонта - ярко-жёлтое море, и воздух над ними, много знойного, ароматного воздуха, миллиарды кубометров воздуха моей России.

                  Ты не замечаешь
                  ни дня, ни часа -
                  есть только дорога,
                  есть только трасса…

      Это из песни Умки, той самой хиппейской рок-звезды.
      Уже и неловкость исчезла: знаешь заранее - что, когда и как сказать водителю при посадке, в пути и на прощание, чтобы оба мы остались довольны встречей и общением. Ведь и правда - автостопом ездить удобно, не привязан к расписанию поездов и вокзалов.
      Вокзал в Морозовске к тому же по отношению ко мне нехорошо себя повёл в лице своих охранников. При подходе к нему я вскарабкался на мост, привлечённый абрикосовым деревом возле него, и забыв, что с жэдэ-мостами лучше не связываться, насшибал целый мешок усыпавших траву абрикосов - а тут и они, архангелы! Зацапали, привели в комендатуру.
      «Российский мент имеет привычку спрашивать документ. Если его показать, - почти всегда неприятностей не возникает. Действия мента обычно сводятся к «проверке личности» - для этого он может задержать вас и отвести в отделение (на что следует мирно согласиться)».
      Человек пять их там было, в отделении. Главный - костлявый такой, с уныло обвисшими усами - допрашивал тусклым сипом: кто такой, да откуда, да зачем тут шастаю. Пожелал содрать с меня штраф в размере пяти минимальных зарплат за «захождение на запрещённую территорию»; я ответил, что наличности у меня найдётся только в размере пяти максимальных, но советской эпохи, зарплат - то есть две с половиной тысячи (пять леденцов на палочке, или булка хлеба, или пачка «презиков» ныне). Не выгорело ему. Тогда он попробовал с другого боку взять: посадим, мол, до выяснения личности, а она от двух до пяти суток выясняется. Выясняйте, говорю, мне скрывать нечего, кормите только. Вы, сказал я - десятые, кто останавливает меня с проверкой документов за время путешествия. Юбилейные, можно сказать.
      Видит он - мне всё фиолетово. Решил отпустить. Напоследок ещё позанудствовал:
      - Не работаешь, что ли? Ах, работаешь! А что без “бабок” ездишь? Жене с детьми, говоришь, отдал на дачу? А сам, значит, дурака валяешь?..
      И всё таким нудным, бесцветным голосом, что мне его жаль стало: сидят они тут, аж позеленелые все (как там у Маяковского? - «Ты, чьё лицо от дел и тощищи помятое и зелёное, как трёшница…») и ничего более не видят, а мир так интересен...
      На прощание содрал-таки он с меня штраф в две тысячи: видать, для отчётности ему необходимо. Но я не жалел, потому как дали взамен стандартную квитанцию, какие в поездах продают безбилетникам, она мне могла пригодиться в случае контролёров до самого Ряжска, то бишь до границы Юго-Восточной железной дороги; да ещё через несколько минут девушка, с которой я для окончательного успокоения мило переулыбнулся на рынке через прилавок, угостила меня куском арбуза. В такую жару он - самое то, что душа просит.
      И вполне умиротворённый, я решил продолжать автостоп на запад до пересечения с «эм-четвёркой», трассой международного значения М4 «Москва - Ростов-на-Дону». С железной дорогой связываться расхотелось, успею ещё. Тем паче, что ближние поезда от Морозовска не ходили, как я выяснил, а в дальние впрашиваться обломно, они тут все курортные, то есть богатые и злые. Не фиг и губу раскатывать, всё одно не впишут.
      Уж очень лихо я домчался стопом всего на двух машинах от Волгодонска до Морозовска. И проникся уверенностью, что так оно и пойдёт. Не след ту уверенность упускать, она - моя выручалочка. И вот от Морозовска за несколько удачных приёмов, через посёлок Тацинский и город с красивым названием Белая Калитва («…при Николае Втором из белого камня строили», - так объяснил местный водила) я вышел к вечеру на ростовскую трассу. Заночевал в леске поодаль. А утром двинулся дальше, всё готовясь в случае неудачи перескочить на «железку». Но неудачи как-то всё не случалось, пуще того: я окончательно втянулся по уши в автостоп, который и впрямь оказался делом жутко увлекательным. «Вкус трассы»!
      ... И пошло! Подсядешь к какому-нибудь шофёру самосвала, наговоришься с ним за триста километров дороги от души, поведаем мы друг другу свою жизнь, а под конец ещё и адресами обменяемся - и мир вокруг замечателен, и все довольны. Какая уж тут оплата проезда, не стыдно ли и вспоминать об этом? Водители попадались кто родом из Саратова, кто из Горького, кто из Астрахани, а тут и я как раз на днях оттуда - и уже потёк разговор, и не нужно напрягаться, искать хорошие слова, всё бежит само собой. Поначалу я голосовал всё больше грузовичкам подряхлее, в них водители местные и с ними, мне казалось, будет проще: и денег не спросят, и о своих краях расскажут; но эти, оказалось, в основном неподалёку ездят, мне приходилось много скакать по машинам с рюкзаком, что не больно-то удобно (так вот почему Дима и стопил дальнобойные легковушки!), и поднаторев, я стал поднимать руку и частникам. Эти, как выяснилось, тоже люди!
     Несколько раз подсаживали меня семейные пары, на отдых или с отдыха едущие (ростовская трасса пришлась мне как раз на выходные). Они с интересом слушали рассказы подсевшего путника. И непременно женщина спрашивала:
      - И как вас жена отпустила?
      - У каждого свои увлечения, - отвечал я.
     Как-то подобрал меня бывший турист. Он был ужасно рад, углядев на просёлочной дороге человека с рюкзаком.
      - Прямо сердце взыграло: свой брат стоит! Я ведь инструктором был по спортивному ориентированию. Первый разряд имею. Теперь обзавёлся домом - семья, огород, скотина... Никуда не вырваться: сижу, как на привязи, тоскую по воле и походам. Хорошо, что есть ещё такие, как вы!
     Прощаясь, сунул мне «червонец», 10 тысяч. Настоял: «Возьми, не обидь, как турист туристу даю!» Классный мужик оказался.
     Однажды подбросили меня сотню километров геологи. У них не машина, а маленькая гостиница, точнее - холостяцкое общежитие: койки в два этажа, телевизор, газовая плитка. Усадили с собой за стол, поведали о несладкой своей доле: возраст предпенсионный, а руки и умения их стали вдруг невостребованными. Вот по стране и мотаются. Подхалтуривают: скважины бурят.
     А раз подцепили меня два весёлых поддатых парня на микроавтобусе. Тормознули рядом сами, я шёл вперёд в поисках позиции (по Антону). Садись, мол, ходок! Со свадьбы возвращались, потому оба - в дымину. И шофёр, и приятель его. От винных и бензинных паров внутри тачки шмон стоял адский. Я им: а ну как гаишники повинтят? А они - пофигисты: не стремайся, мол, один пост уже проскочили, другой через 30 км будет, а мы как раз перед ним в своё село сворачиваем. Если доедем...
     Я уж и сам не рад был, что подсел. Машина шла по синусоиде, бедный рюкзак мой танцевал по сиденьям. К тому же пришлось и общаться. Когда на вопрос их: чем, мол, живу в пути? - я упомянул, что зарабатываю флейтой, они прямо-таки прилипли: поиграй, мол, ну что тебе стоит!? Деваться было некуда, я извлёк свой инструмент и заиграл. Звуки флейты их совершенно потрясли. Ребята были в полном отпаде, синусоида опасно увеличилась. «Ата-ас! Может, нам под эту музыку до самой Москвы тебя довезти?» Я открестился, вылез на повороте и они, растроганные, подарили мне на прощание мешок помидоров с огурцами.
     «Голод можно удовлетворить путём питания… Питание бывает: покупное, приносимое с собой и бесплатное. Рассмотрим эти три вида питания...»
     Голодать мне вообще-то не приходилось. В полях - молочная кукуруза, турнепс, в лесу - та же смородина двух видов, жёлтая и чёрная. В одном селе не удержался и на деньги бывшего туриста купил у дороги банку душистого мёда почти килограммовую - с большой скидкой купил, и в придачу медовая бабуся отвалила мне за так десяток яблок и насыпала полный карман семечек. Видать, я ей поглянулся.
     Деньги – это ведь дело такое... Есть они – хорошо. Нет – и без них перебиться немудрено. Как сказала одна светлая голова современности, то есть уже не раз упоминавшийся здесь Антон Кротов: «Деньги экономить - что воздух экономить». Не правда ли, книжица его - кладезь премудростей?
     Медовое изобилие этого края поразило меня, как и рыбное изобилие на Волге. По краям шоссе - вереницы банок, насквозь светящихся всеми оттенками жёлтого цвета, от почти белого до почти коричневого. И совсем недорого: за «полтинник» можно взять трёхлитровку свежайшего мёда, разновеликие банки с коим продавцы выставляют в несколько этажей. Получается, будто едешь в тоннеле, стены которого - из янтаря, сердолика, опала... Картина незабываемая.
     Так и передвигался, после каждой машины обнаруживая себя в новом географическом пространстве, и не всегда удавалось сразу вжиться в него, потому что менялось оно неровно, скачками, по воле случая (всё же не дорос я ещё до «управляемого процесса» автостопа).
     Вот я в Каменск-Шахтинском.
     Купаюсь в Северском Донце. А там ещё раз Дон впереди пересечь надо.
     Богучар... Верхний Мамон… Ну, Павловска вряд ли уж сегодня достигну.
     А попробовать?..
     Надо же! Достиг. Вот я уже и в Павловске!
     А вот и Лосево. Теперь впереди Шестаково, после него каких-нибудь 200 километров – и я в Воронеже!
     Возле Шестаково стоп мой заклинило.
     Шо ж такое? Обычно теперь не более как минут по десяти-двадцати стою, как кто-либо мне останавливается. Я сразу: «Добрый день!» (и улыбка по Кротову). Далее: «В сторону Воронежа - сколько по пути...», - и сажусь. Но тут...
     Часа три проторчал на возвышенном месте трассы, рука уж отсохла подниматься, солнце печёт, а хоть бы какая-нибудь тачка тормознула! Вроде бы и позиция удачная, всё по науке, а вот на тебе... И уже просто с отчаяния голоснул шикарному «Фольксвагену» цвета металлик, невольно думая (вопреки наставлениям товарища Кротова): «Ну, этому я нужен как рыбке зонтик!» Ан нет, остановился драйвер. Английские усы, заморские шорты. Лет - под сороковник. Кивнул: садись, мол. А о плате ни слова.
     Ладно. Скорее всего, преуспевающий бизнесмен. Скучает в дороге и не прочь послушать разные байки. Ну, это мы умеем, подумал я - и с места в карьер сорвался грузить его рассказами о том, где побывал и что повидал. («Грузить и грузить!»)
     А он молчит. Беседу не поддерживает, хотя внимает с любопытством. Пришлось мне барахтаться в собственном соку. Он знай себе давит мускулистой ногой на акселератор и гонит за 130, хоть этого как-то и не ощущается: не машина, а люлечка, да и трасса международного значения не подводит.
     О себе шофёр кололся скупо. Только и удалось выудить из него, что москвич и что возвращается домой из Анапы, где проводил отпуск. И всё.
     Ага, если в Москву - значит, через Воронеж. Удача! Выходит, это последняя моя машина, дальше всяко по железке лучше двигаться. А не напроситься ли с ним до Москвы? Пожалуй, борзеть не стоит, да и с коммуникабельностью напряг.
     И ещё мысль появилась: ну, домчусь я с ним к исходу ночи до столицы, пусть и предельно быстро, но ведь ничего больше занимательного не встречу, а в «собаках» могут поджидать меня новые впечатления, типажи. Нет уж: поеду как задумал раньше - тем паче, что он мне и не предлагает, хоть я сказал, что собираюсь в Питер через Москву. Может, кстати, и подхалтурить он ещё надеялся, так что не буду встревать, с меня-то взятки гладки.
     Так я раздумывал, продолжая свои истории, а потом не выдержал и спросил:
      - Сам-то где работаешь?
      - Танцую.
     Вот те раз! Оказалось - артист московского танцевального ансамбля «Мазуры». Я ему в восторге:
      - Наконец-то родную душу встретил! Я ведь тоже где-то артист, на сцену часто вылезать приходится в качестве концертмейстера и хориста, - и рассказал ему о концертах у себя на работе, которых до 30-ти в год бывает - и «внутривенных», и выездных.
     Эх, Мишка, похоже, ты с ним не к месту фамильярничаешь! Это тебе не хохол Мыкола, общительный усач-здоровяк, водитель набитого кондитерскими изделиями грузовика, которому пришлось с половины нашего пути тащить на буксире с сотню километров «МАЗ 516-й», попросивший помощи на пути из Каменска в Богучар. С тем-то мы запросто болтали обо всём: о жизни, о семьях наших, о женщинах - и пили по пути кофе с пышками в придорожной забегаловке.
     С этим бы тоже можно о слабом поле потолковать («Найди тему!» - советует Антон), ведь артисты все бабники, знаем мы этот народ не понаслышке, а он к тому же собой недурён, ему бы девочек катать смазливеньких - с ними-то, небось, не молчал бы.
     Да он ведь и меня, верно, принял за девушку! - потому и остановился: волосня у меня почти до плеч, а бороду я сбрил ещё в Астрахани перед подстриганием Гулей, как и задумал - легче стопилось чтоб; а издаля-то фиг разберёшь, ху из ху, да ещё среди густой травы. Потом-то въехал он, да уж не откажешь!.. Догадка эта меня подкосила. И на краю Воронежа, куда мы домчались часа всего за полтора, я поспешил покинуть этот роскошный экипаж. Часы - те ещё, наташкины - он взять отказался, улыбнулся им и укатил в Москву танцевать. Счастливо, танцор! Может, в телеке тебя ещё встречу.
      Расспросив дорогу, я втиснулся в автобус, идущий к вокзалу. Ещё слегка обалдевший от лихого двухсоткилометрового пробега, с кружащейся головой, разглядываю с любопытством из заднего окна новые для меня места.
      Улицы - симпатичные, светлые такие, нарядные... Своеобразное чувство: ехать по совершенно незнакомому большому городу, о котором, кроме названия, ничегошеньки не знаешь!
      Вот и река впереди какая-то. Ух, велика же! Солнце переливается на широкой водной поверхности. Долго едем через мост. Как же она называется? Тщетно вспоминаю, на какой реке стоит Воронеж. Ой, стыд! При случае заведу карту Воронежской области.
      Даже как-то сладко от своего неведения, будто белую страницу приготовил для записей. Потом уж я узнал, что река зовётся, как и город - Воронежем, и течёт издалека, едва ли не из Рязанской области: через Тамбовскую, Липецкую и, понятное дело, Воронежскую, а ниже города впадает в Дон, который я уже не раз пересекал за обратный путь.
      После моста улицы пошли кривые, да ещё вверх-вниз - стало быть, это центр. В Нижнем тоже так. Где-то здесь и вокзал должен быть. Трамвайчики ездиют-снуют, и все окрашены в разные цвета - лимонные, голубые, пурпурные, салатовые, аквамариновые, и не то, чтобы под рекламу, сие новшество досюда ещё не докатилось, а - сами по себе. Трамваи всех цветов радуги - это, кажется, единственное, что запомнилось мне от проезда по городу Воронежу.
      Первым делом, сойдя с автобуса, я подошёл к двум голоногим девчонкам с вопросом: есть ли в городе такое место, где пипл тусуется? (Свести знакомство с местными неформалами - один из вариантов вписки, советуемых Кротовым в главе «Ночлег в незнакомом городе».) Мне отвечали, что да, есть тут неподалеку парк Петровский, где собирается нужный мне народ где-то с девяти вечера.
      Ништяк! Значит, и в Воронеже есть свой «Квадрат».
      Полезно иметь это в виду на случай облома с поездом.



ГлАвА дВаДцАтЬ тРеТьЯ
И вновь – «собаки»


     …А уж вторым делом отправился на вокзал разузнать об электричках на Грязи. И надо же: прямо сейчас намерена отойти последняя в этот день дальняя «собака» через Грязи аж до Мичуринска! А мне туда и надо. Выходит, не судьба нынче в Воронеже зависнуть.
      Ничего. Как-нибудь навещу эти края. Хотя бы за мёдом приеду! А то всё стоят у меня перед глазами ряды янтарных банок по обеим сторонам дороги...
      Давненько не сидел я в нормальных электричках – почитай, с Саратова!
      Поехали. Виды за окошком приятные: закат на реке Воронеже, в этих местах широченной, поля и сёла чернозёмной полосы. Гуси, овечки и жеребятки пасутся на лугах – здесь-то травка посочнее будет, нежели в калмыцких степях...
      Возле меня сидела пожилая женщина. У ног её стояла корзина, а в ней копошилось что-то из бело-коричневых пятен, пары чёрных носов и четырёх широких плюшевых ушей. Я пригляделся: два спаниелёнка, не больше двух месяцев от роду.
      – Какие милые! Можно подержать? – попросил я. Обычно хозяевам приятно такое внимание к их чадам, но эта ответила:
      – Нет! Я никому не даю. Не стоит их к рукам приучать!
      – Вообще-то правильно, – согласился я.
      А она, желая сгладить свою строгость, спросила:
      – Путешествуете?
      Да, отвечаю, путешествую. Домой вот возвращаюсь. В Петербург.
      Она заинтересовалась, я рассказал ей о поездке, потом о своей работе педагогической. Она тоже оказалась бывшей учительницей русского языка и литературы. Коллега, выходит. Сейчас на пенсии, завели с мужем-прибалтийцем дачу на Матыре под Казинкой и ездят туда на лето из Воронежа. Переключились на приусадебное хозяйство, надо выживать. Собачек раздобыла для мужа, он этим делом увлекается.
      Мы замечательно поговорили в пути и перед тем, как выходить, она подарила мне большой мешок спелых сладких вишен, да ещё и десятку денег. Деньги брать я не хотел, потому как знаю, что за жизнь у нашего брата учителя, но она меня убедила:
      – Я завтра пенсию получу, а вас ещё неизвестно что ждёт!
      Прекрасная оказалась женщина!
      Наталья Шепеля учила:
      – Если что дают – бери. Это не сам человек, это Господь даёт его руками!
      Наташа… Вот уж почти месяц прошёл с того дня, как мы с ней расстались, и столько всего произошло, – но я хорошо помнил её наставления и жизненные установки, её тёплое участие в моей судьбе. Только теперь, после пройденных дорог, я сумел наконец оценить её, и наши совместные скитания и испытания, наше общение и даже богословские споры вспоминались сегодня с отрадою, с душевным подъёмом. Может быть, всё же права она была в стойкости веры своей, в том, что и меня к ней привести пыталась?
      А может, встреча с Наташей на следующее же утро после начала путешествия была ниспослана мне для того, чтобы наполнить его духовным содержанием, о котором я и не помышлял, отправляясь из дому?..
      Путь продолжался. Темнело. На другом конце вагона ораторствовал подвыпивший ветеран войны, худощавый дедок лет за 80, весь в медалях и орденах. Энергично жестикулируя перед немногочисленными слушателями, он вещал о своих славных молодых годах:
      – Да мы всю войну... до Берлина... за вас, за детей ваших!..
      Люди слушали, кивали.
      – Жизнь я люблю! Потому – знаю ей цену. У-ух!.. Людей люблю! Всех.
      – Куда едешь-то, папаша?
      – В Москву еду! В Москву-у! По делам, и удостоверение надо мне продлить ветеранское, чтоб ездить опять бесплатно. Теперь ведь разрешили – заслужил, говорят. Оно и сейчас у меня уже просрочено, да сегодня контролёров не будет. Не будет, говорю вам точно! День железнодорожника. Они все справляют! И мы вот сегодня с товарищем в Воронеже... приложились...
      Хорошо, что не будет сегодня шмона. День железнодорожника! Можно ехать спокойно. Ветеран, выходит, как и я, добирается в Москву электричками через Мичуринск и Рязань. Из пенсионеров многие, видать, так ездят отсюда в столицу, дорожка-то нынче кусается... А я таких, как он, уважаю: несладкий всё же путь они прошли, воевали с верой, какую в наши дни и взять-то неоткуда. И многое заслужили в этой жизни, не только бесплатный проезд. Так что пей, дедуля, иногда оно дозволительно!
      ...Час ночи. Мы в Мичуринске.
      Побродил я по городу – темень, ни финты не видать. Был бы день - посетил бы дом-музей И.В.Мичурина, что где-то здесь, говорят, имеется.
      До рязанской электрички ещё два часа. Заправиться, что ли, чем-нибудь съедобным в ларьке да пересидеть в пассажирском зале ожидания? Там хоть почище и побезбомжовее, не то, что в зале пригородном.
      Но сначала – подзаправка. На «торпеду» с лимонадом и сдобную булочку наличности не хватило, всё на мёд ушло, - взял минералки с хлебом. Ладно, оно и к лучшему: для организьмы пользительней.
     Вошёл в зал. Он и здесь оказался платным, но я применил уже испытанный способ. Сказал вахтёрше:
      – Студентов не пускаете?
      – Каких студентов?
      – Бедных, - улыбнулся я.
      – Ну иди, – засмеялась она, – посиди. На рязанский, небось? Его уж скоро подадут.
      Старый вояка уже дремал в уголке зала – угомонился. Я пристроился в другом углу и коротал время, углубившись в оставленную кем-то местную газетёнку о новостях мичуринского житья-бытья.
      Подали долговязую 12-вагонную электричку, коей предстоял столь же длинный пяти-с-половиной-часовой путь до Рязани. Пассажиры нехотя переползли в неё из зала ожидания и разместились по вагонам досыпать. Я тоже лёг с ногами на скамейку, поставив под неё обувь, как делал всегда. В моём вагоне ехало человек десять.
      Поезд плавно тронулся. Уже я задремал было, как кто-то бесцеремонно потряс меня за плечо и бодрый голос предупредил:
      – Туфли-то, гляди, уведут!
      Без особого энтузиазма я приоткрыл глаза: курчавый парень, невысокий, но с плотным торсом ухмылялся мне с противоположного сиденья. Жёлтая, расстёгнутая наполовину рубаха не скрывала обильно татуированной груди. Я сонно пробормотал:
      – Да кому они нужны, старые да рваные.
      – Ни хрена, могут и эти стибрить. Слушай, ты пива хочешь?
      – Не тянет сейчас. Спать буду!
      – А я бы выпил. Гляди, у меня вот есть полторы тыщи, добавь! Я на станции выскочу, прихвачу бутыль. Ну, сообразим?
      Ага, вот зачем он подсел. Туфли – повод. Я колебался: дать, что ли, чтоб отмяк? А он наклонился ближе и доверительно сообщил:
      – Из колонии еду. Два года под Тамбовом отзвонил.
      – Что за колония? - вяло спросил я, чтобы показать свой интерес и отвлечь от пива.
      - Для несовершеннолетних. Я ж туда попал – ещё 18-ти не было. А сейчас мне двадцатник скоро, юбилеич.
     Выглядел он старше, чуть ли не на четвертной. Я спросил:
      – За что сидел-то?
      – «Девятку» толкнул палёную.
      – А-а. Ну и... куда теперь?
      – Домой, под Вязники. Я ж оттуда родом. Дочка у меня там осталась, два годика. Хорошенькая! – он мечтательно втянул голову в плечи и напустил на глаза слащавую плёнку мимолётного воспоминания. – Скучаю по ней. Поеду с тобой до Рязани, а там – дальше, на родину.
      Мне не улыбалась перспектива ехать с бывшим зэком (коли не врёт), к тому же я не слишком верил и в возраст его, и в дочурку. Похоже, тут он слегка переигрывал. Надо будет с ним поосторожнее!
      – Ну так что? Дашь, что ли, на пиво? – требовательно спросил он.
     Чтобы поскорей отделаться от этого подозрительного типа, я вынул свой кошелёк N 2 «для контролёров» и сказал с сожалением:
      – Вот, штуки две осталось мелочью, посчитай. Просадил остальное. Я ж издалека еду, из Астрахани.
      Конечно, он с самого начала схватил цепким взглядом мой потасканный дорожный вид и знал, что платежеспособность моя близка к нулю. Уверенно взял деньги, сунул, не пересчитывая, в карман и сказал:
      – Сиди, скоро приду. Да не бойся, не смоюсь! Что возьму – всё наше будет.
      Он растворился так внезапно, что я даже не углядел, в какую сторону вагона он направился. Я прильнул к рюкзаку и прикрыл глаза, но сон уже не шёл.
      Прошло минут сорок. Когда я окончательно уверился, что меня нажгли, он опять возник возле меня так же вдруг, как и исчез.
      – Сейчас, погоди! Не успел ещё, – вид у него был озабоченный. Несколько мгновений он думал о чём-то своём, а потом бросил как бы мимоходом:
      – Сиди пока. Я тут... по своим делам. – И вновь исчез.
      В следующий раз он вынырнул через полчаса; посидел возле меня, поболтал о пустяках, воровато обшаривая при этом глазами вагон (у меня заворочалась мысль, что за разговором со мной он скрывается от кого-то), потом опять пробормотал что-то про «свои дела» – и испарился.
      Так повторилось несколько раз. Это становилось интересным.
      В одно из посещений он похвалился мне пачкой дензнаков:
      – Гляди, настрелял! Тут за полтинник будет.
      Я начал понимать, что во время своих отлучек он заводит с пассажирами, как и со мной, всяческие разговорчики и выуживает из них деньги. А меня он что, избрал в поверенные? Зачем? Подстраховаться?
      – Ого! - сказал я. – Можно в вагон-ресторан идти.
      Он понял это как намёк и сказал нетерпеливо:
      – Да куплю я тебе пива! Мы ещё в Ряжске простоим хрен знает сколько, там и сбегаю.
      И вновь пропал.
      В очередное своё появление он приволок большую потрёпанную сумку. Помня, что ехал он с пустыми руками, я удивлённо спросил:
      – Твоя, что ли?
      – Ага, щас. Спёр!
      – Откуда?!
    – Из того вагона. Ну-ка быстро, – он расстегнул молнию, из сумки выглянули старые шмотки. – Помогай! Потрошить будем.
      – Да ну тебя! Сам давай.
    – Тьфу, ё! – он проворно принялся закидывать на скамью чьи-то поношенные рубахи, брюки, юбки, следом извлёк полбатона в пакете, пластиковую бутылку с остатками «Фанты» и штук восемь огурцов.
      – Нету ни хрена!
      – А ты что думал, – я был доволен, что добыча оказалась такой нищенской, – с изумрудами в электричках не ездят!
      – Держи! – он сунул в мои руки всю еду, а барахло запихал обратно в сумку. Я запротестовал:
      – Да не надо мне!
      – Тебе что, жрать не хочется?
      – Жратва-то чужая.
      – Какая разница, один хрен. Бери! Покушай в дороге.
      Это неожиданное «покушай» смутило меня. Тем более – еда как раз та, что не досталась мне на вокзале, лимонад с булкой. И я виновато затолкал в рюкзак нехитрую снедь.
     Теперь я окончательно понял, чем этот кадр занимается в ночных электричках, и мне осталось только восхититься тем, насколько чётко, не теряя ни минуты, выполняет он привычную работу. Подобно герою одной из новелл Цвейга, я стал невольным свидетелем промысла профессионального вора. Моё «купе», как видно, он выбрал временной базой для своей деятельности.
      Полегчавшую сумку он втолкнул под моё сидение:
      – На! Может, пригодится чего, возьмёшь.
     И без того чувствуя себя соучастником, я возмутился:
      – Убери! На фиг мне на краденом сидеть.
     Он взорвался замысловатым ругательством, но сумку забрал. Выбежал с ней в тамбур, вернулся пустой и сообщил:
      – Под откос сбросил. Хрен найдут! Слушай, у тебя кусачки есть?
      – Зачем?
      – В том вагоне дрыхнет старикан с орденами. Хочу звездануть парочку. Как думаешь, за сколь можно щас орден толкнуть?
      Тут уж я не выдержал, вспылил:
      – Ты его не трогай! Мужик до Берлина дошёл. За наше с тобой, блин, счастливое детство!
      – А ты что – знаешь его, что ли?
      – Знаю! Из Воронежа он.
      Поняв, что от меня толку не добьёшься, мой попутчик снова исчез.
      Мы подъезжали к Ряжску. Глухая ночь, на часах четыре. Поезд остановился на маленькой станции, сквозь темноту я не мог разобрать названия. В окно просматривалась только часть платформы в свете тусклого фонаря, да за ней арка у здания кассы.
      И вот в этой арке возникла фигура моего нового знакомого, имя которого я так и не узнал никогда. Да это он, в жёлтой рубахе! Но что это? Поезд уже отходит, а он и не спешит подсаживаться!
      И когда платформа за окном поплыла назад, я успел заметить, как к нему присоединился ещё один парнишка. Потом другой... и ещё двое... Они как бы стекались под эту арку со всех вагонов поезда. До чего же слаженной была, оказывается, их работа! Они поделили поезд на участки и орудовали в нём, воруя и выдаивая деньги из сонных граждан и страхуя друг друга. А на этой платформе должны были соединиться. Сейчас, вероятно, они собираются подсчитывать улов, вырученный артельно.
      Хорошенькую гоп-компанию посчастливилось мне встретить! Увидел в непосредственной близости ещё один социум – после «рейнбовцев» и крестноходцев, натуристов и «зелёных мстителей»!
      Легко же я отделался! Всё могло для меня обернуться гораздо хуже. Такой мастер запросто сумел бы меня обвести вокруг пальца и обшмонать или подставить при «засветке»: я бы ничего не смог придумать против отлаженных методов. Но... пожалел он меня, что ли?
      По большому-то счёту его, их надо жалеть…
      Светало. Я облегчённо задремал, оставшись один. Спали и несколько сохранившихся в вагоне пассажиров.
      А когда вновь открыл глаза, то увидел сидящего напротив меня... ветерана! Того самого. Он виновато улыбнулся:
      – Вот, подсел к вам. Всё спокойней, чем одному ехать. А то в моём вагоне все уже вышли.
      – Пожалуйста! – гостеприимно ответил я. (Лучше коротать путь со старым солдатом, чем с ночным воришкой.)
      Ветеран был уже трезвый и притихший.
      – А меня ведь обокрасть хотели, – сказал он. – Когда спал, документы из кармана повытаскивали да орден пытались отвернуть. Видите, как погнули? А документы рядом бросили, под скамейку.
      Ага! Значит, успел всё-таки тот пройдоха! А может, это его дружки постарались. Документы им не нужны, они среди них деньги искали. Не нашли – забросили под лавку.
      Я сказал:
      – Да, шастали тут по поезду всякие. Но уже сошли, они только в темноте смелые. А уж вон солнышко встанет скоро.
      – Солнце – оно нечистую силу разгоняет.
      – Да уж была бы и вправду сила!
      Он всё удивлялся:
      – И как умудрились!? Карман-то у меня внутренний глубокий. Хорошо навострились, ловкачи!
      – Работа у них такая.
      – Тут ведь у меня и пенсионная книжка, и ветеранское удостоверение. Еду вот в Москву продлевать, даже медали надел для этого, чтоб побыстрей всё сделали… Вас как звать? Михаилом? А меня – дядя Витя. Дослужился вот до удостоверения, но если потеряю – его уже не восстановят. Я ведь всю войну... – и он рассказал мне несколько фронтовых случаев, которые я не буду пересказывать, потому что все мы подобных историй от воевавших слышали немало.
      Поговорили мы ещё с ним за жизнь, рассказали друг другу эпизоды из похождений наших по свету, и как-то понемногу осмелев, я спросил его:
      – Дядя Витя! Вот вы много где побывали, мир видели. Скажите: каких людей по-вашему больше на земле – плохих или всё-таки хороших?
      Он понял меня. Поглядел в окно на рассветное солнце и не спеша ответил:
      – Да, много довелось пройти, в разных краях побывать. Мне уж восемьдесят пять скоро. Сколько людей перевидал – и не упомню. Но больше, прямо вам скажу – хороших! Меня принимали, кормили, когда туго было, поддерживали – и всегда, всегда выручали добрые люди... Нет, на мир я не в обиде!
      Он ответил то, что я безотчётно и хотел услышать, но ответил искренне. И если так говорит человек, проживший дольше меня в два с половиной раза, то мне и вовсе грех жаловаться!..
      В Рязани мы с дядей Витей разошлись по магазинам, собираясь встретиться в следующей электричке на Москву. Но я слишком долго рыскал по городу, забрёл куда-то к чёрту на кулички и прозевал ближайшую московскую «собаку».
      Ладно!.. Свою роль в моём пути дядя Витя всё-таки сыграл. Не подсядь он ко мне под утро – может, я и сам выдумал бы такой сюжетный поворот с новым появлением ветерана и моим наивным вопросом к нему, настолько удачно это появление вписалось в моё повествование. Но – так всё и случилось, ей-богу! В этой повести ничего, по счастью, мне сочинять не пришлось: путешествие само по себе выстроилось в законченную фабулу под знаком радуги, и я лишь попытался в меру сил одеть её словами. Что вижу – о том и пою, вроде как пастух азиатский. А ведь поедь я с танцором до Москвы – не появилось бы у меня этих новых типажей: воронежской учительницы, железнодорожного щипача и, наконец, дяди Вити!
      Правда, мысль о написании даже небольшого рассказика о поездке ещё не приходила мне в голову, когда после полудня я нёсся в переполненной электричке по направлению к столице. Впервые меня натолкнули на неё Ира Новосельская и Алёша Меладзе, у которых я остановился на ночлег: не доезжая Москвы, сошёл в Люберцах и заехал к ним в Лыткарино, где они тогда жили.
      В час моего прихода Лёша был чрезвычайно занят: играл с местным церковным батюшкой, в прошлом военным лётчиком, в захватывающую компьютерную игру с джойстиком – полёты над ночными городами Америки. А мы с Ириной и двумя их прелестными малышками-дочками тем временем сидели в кухне за чаем. Не удержавшись, я взахлёб делился впечатлениями от путешествия, а Ира, окончившая Литературный институт, вдруг предложила:
      – А почему бы тебе не написать обо всём этом?
      И верно, подумал я, можно состряпать что-нибудь на память, ведь через пару недель остригу свои патлы, нацеплю для пущей важности очки и костюм-тройку – и пойду вновь сеять разумное-доброе-вечное в души своих студенток. А воспоминания так нестойки и изменчивы...
    Ввалилась к нам нехилая масса бородатого Алексея, заполнив своими габаритами половину кухоньки. Стал он расспрашивать меня о Крестном ходе в Дивеево: был ли, видел ли? Я рассказал о своём невеликом участии в этом мероприятии, потом заодно и об иных местах и сообществах, где случилось мне побывать за истекший месяц.
      Он загудел своим «клиросным» баритоном:
      – «Радуга», «Хранители радуги»... Всё людей спасают, мир хотят из дыры вытащить! А кишка-то у них тонка: того не видят, что есть на свете оружие гораздо более мощное!
      Это он о вере христианской.
      Мы ещё посидели, побеседовали, я представил, сколько раз предстоит мне рассказывать разным людям о своей поездке – и окончательно решил, что лучше будет запечатлеть её на бумаге в виде, скажем, рассказа или даже небольшой повести в несколько глав (вот уж не предполагал, что число их в окончательном варианте разрастётся до 24-х! – один из явных признаков непрофессионализма).
      Как же назвать будущую писанину? «Страсти по Антону»?
      И тут впрыгнула идея: для логического завершения путешествия теперь не хватало мне только одного – встречи с самим автором великой книги! Это явилось бы, покуда я в Москве, достойным финалом проделанного вояжа, он как бы дал мне пропуск в славный орден вольнопутешественников( «мудрецов», как неоднократно именуются они в книге) и право пообщаться с их нынешним идеологом – пока ещё он доступен, пока не стал знаменитостью.
      С другой стороны – неловко: кто я такой?
      А с третьей… ведь в конце каждой книги Антон даёт свой телефон и адрес: пишите, звоните, заходите за книгами! «Буду рад встрече и знакомству». А мне не помешало бы приобрести ещё несколько «Практик» для раздаривания, да и другие его издания почитать охота! Это много дешевле обойдётся, без магазинных накруток, более того – он всегда пишет: «цену назначайте сами, по своему усмотрению» (в случае денежных переводов на его адрес за высылаемые книги).
      И я позвонил.
      Трубка была снята моментально. Высокий, жизнерадостный голос произнёс:
      – Слушаю!
      – Добрый вечер! Мне бы Антона...
      – Это я. Что угодно?
      – Здравствуйте. Я Миша из Питера, проездом, хотелось бы заглянуть к вам на предмет приобретения книг. Это возможно?
      – Почему нет? Разумеется. Адрес знаете?
      – Тут у вас написан... найду.
      – Значит, так. Я живу у метро «Речной вокзал», пара остановок троллейбусом по Ленинградскому шоссе до супермаркета, как раз по дороге в Петербург – если дальше по трассе поедете. У вас там, в Питере, какая станция метро ближе всего к Московскому шоссе? «Звёздная»? А «Речной вокзал» в Москве – станция, ближайшая к «Звёздной»! В общем, найдёте.
      – А когда вам удобно встретиться?
      – Сегодня не могу, завтра утром. Часов в 11. Хотя... могу вписать на ночь, если вам негде.
      – Спасибо, я уже вписался.
      – Ну и отлично. Значит, завтра в одиннадцать!



ГлАвА дВаДцАтЬ чЕтВёРтАя
Новое знакомство со столичным писателем


      Интересное у него географическое мышление: «Станция московского метро, ближайшая к «Звёздной» в Питере»!.. Так я думал, отправляясь утром, после встречи с ещё одними добрыми моими родственниками в Кузьминках (это на пути в Москву из Лыткарино), на поиски жилья Антона. Много же он, видно, успел в своей жизни поездить! Мне представлялся типичный такой интеллектуал в очках, лет за 30 – ведь книги его написаны грамотным слогом и хорошо выстроены тематически, а для этого предполагается наработать писательский опыт и иметь некоторый литературный багаж.
     Двенадцатиэтажных домов под нужным мне номером 112 оказалось несколько. Номера корпусов подписаны так мелко, что не разглядеть. У Антона - 2-й. Этот, что ли?.. Над дверьми подъездов – перечень квартир, вот и 547. Но какой этаж – не разберу никак.
     В стареньком лифте с деревянными створками жму наудачу кнопку 4-го этажа. Поднимаюсь, выхожу и стою, чтобы глаза привыкли к темноте площадки, в коей тонут номера квартир. Думаю: тот ли этаж? И тот ли вообще дом?
      И тут распахивается возле меня дверь, на пороге квартиры в широком солнечном луче стоит молоденький паренёк, по виду студент.
      – Ко мне?
      – Антон?
      – Он самый.
      – Тогда да.
      – Заходи!
      Люблю простоту. Я сразу понял, что с этим можно общаться без комплексов. Не то, что с литератором Пройминым.
      Как я и настроился давным-давно, с порога пожал ему руку за доблестный его труд, то бишь за полезную книгу, и сказал:
      – Я бы взял ещё несколько.
      – Пожалуйста! Сколько душе угодно. Да ты проходи!
      Маленькая двухкомнатная квартирка. Антон один - высокий, черноглазый и чернобородый, ярко сангвинический тип. Распирающие его килокалории так и брызжут из него обилием перемещений, взмахов длинных рук и торопливыми фразами, выстреливаемыми звонким петушиным голосом.
      Я прошёл в комнату, заваленную картами, книгами и туристским снаряжением, говоря:
      – Из путешествия возвращаюсь. Был на кафтинском «Рейнбоу», потом в Нижнем, Саратове, Астрахани – и обратно через Воронеж. Всякими вольными способами двигался, твоя книжка очень помогала.
      – Ну, замечательно.
      – Хочу ещё приобрести. У меня тут осталось десятки две, бери все: я всё равно завтра уже дома буду, в Питере. Сколько штук на них дашь?
      – Бери сколько надо. У меня твёрдых цен нет.
      – Ну... штук пять можно?
      – Конечно! Возьми вот ещё новое издание «Электричек», только что вышло, ни у кого пока нет. И если интересно, ещё вот эту книгу - «Пути по России», это моя первая, с неё начинал.
      Стопка книг в моих руках росла.
      – А «Вперёд, к Магадану» дашь? – спросил я, замирая от собственной наглости.
      – Держи! И вот ещё: сейчас я готовлю новую книгу, весной пойдёт в набор – так может, тебе вот этот листок пригодится, захвати тоже.
     Я прочёл: «Академия вольных путешествий приступила к сбору материалов для Вольной Энциклопедии. Наша цель – показать Россию с точки зрения именно вольного путешественника.» Далее говорилось о четырёх разделах Энциклопедии: города и географические объекты; трассы; расписания; другие сведения, - и следовал призыв: «НО ЭТО ВСЁ ЕЩЁ НАДО НАПИСАТЬ! Поэтому я (Антон Кротов) обращаюсь к вам с такими словами: напишите в Вольную Энциклопедию о городе, в котором вы живёте; о трассах, по которым вы ходили; о местах, в которых вы побывали... За участие вам гарантирован бесплатный экземпляр Вольной Энциклопедии, а ваше имя будет прославлено в среде всего прогрессивного человечества».
      – Да это же грандиозный труд! – изумился я. – Успеешь ли к весне?
      – А чего тут успевать? Материал собирай да обрабатывай.
      – Как ты на всё время находишь?
      – Между поездками. Я ведь два института оставил, путешествовать интереснее оказалось.
      – Сколько ж тебе сейчас?
      – Двадцать один.
     Вот это да! Я обалдел. Двадцать один – и столько уже успеть! Завидно даже. Он же не только книги пишет, он ещё и президентствует в Академии вольных путешествий, организует тренировочные походы по Подмосковью и лесные песенные слёты, распространяет газету «Вольный ветер» и пишет туда статьи в качестве журналиста и, кроме того, выпускает и редактирует журнал «Почтовый ящик» от клуба «Переписка» с литературным творчеством юных неформалов – и всё это параллельно с неустанными путешествиями! Одно интереснее другого, это я увидел по фотоальбомам, которые он мне показывал.
     А когда мы сидели с ним за чашкой кофе, я спросил:
      – С чего, интересно, у тебя всё началось?
      – С газетного объявления. Я написал так: «Приглашаются желающие для поездки на Русский Север». И в конце - забавная такая приписка: «Любителям комфорта не обращаться».
      – Ха! Интересно. И много людей набрал?
      – Откликнулось много, но к началу поездки большинство отсеялось. По разным причинам.
      – Но всё-таки съездили?
      - Съездили! Даже на Соловках пожили в монастыре. У меня последняя часть книги «Пути по России» - как раз об этом.
     Меня осенило:
      – Слушай-ка! А можно, я эту твою фразу – про комфорт – использую для названия рассказа? Это вроде как твоя интеллектуальная собственность, полагается спросить разрешения.
      – Почему нет? Легко! Дарю.
     Как с ним всё-таки просто, думал я, допивая кофе. Это тебе не нижегородский писатель! И дело тут даже не в возрасте…
      – Ты удачно зашёл сегодня, – сказал Антон. – Я завтра в новое путешествие отправляюсь! На этот раз за границу, впервые. Рассчитываю – месяца на полтора.
      – Куда?
      – В Иран. Автостопом через Грузию и Армению. Так ещё никто не проходил! Потом, может статься, и об этом книгу напишу.
      – Когда ж ты успеваешь писать?
      – В основном пишу в дорогах, время коротаю. Или дома, я ведь не работаю.
      – На что же ты, извини, живёшь?
      – Так и живу: съезжу куда-нибудь - напишу книгу об этом - её раскупят - у меня что-то появится на житьё.
      - Но ведь нельзя угадать, сколько купят! Да и платят по-разному - ты же сам пишешь: цена по вашему усмотрению.
      - Кто-то мало даст, а бывает, что и втрое больше, чем мне самому этот экземпляр обходится. В магазинах спортивных меня уже знают и берут охотно. Наценка им, остальное мне. В среднем получается нормально.
      – А на издательства много затрат?
      – Я сдаю в Раменскую типографию, на ризограф, тогда себестоимость поменьше выходит. Хлопот, понятно, с изданием хватает, и средства в целом уходят приличные, но они должны окупаться продажей. Ты вот пришёл, принёс сколько-то, другие тоже... Так и набирается.
      – Но это же нестабильно!
      – Нестабильность можно сгладить, если тратить разумно. В конце концов, много ли человеку нужно для счастливой жизни?
      И тогда, стоя уже в дверях, я сказал:
      – А ведь ты и есть счастливый человек! Живёшь так, как хочешь. Это не каждый может себе позволить.
      – Ерунда, любой может! Просто люди недостаточно сильно хотят. Вот пример: на моё объявление о поездке на Русский Север отозвалось 49 человек, но реально поехало только шесть! А остальные? Не у всех же внешние какие-то причины вклинились! Значит - просто обломались.
      – Да... Захотеть и сделать – две, как говорят в Одессе, большие разницы.
      На прощанье Антон сказал:
      – Забегай ещё! Скоро новые книги появятся.
      – А тебе, если в Питере будешь – вот мой адрес!
      Расстались мы приятелями, и я отправился прямиком в родной Санкт-Петербург.



   Книги Антона Кротова. Это из самых первых изданий. После этого он написал прегромаднейшее количество книг о путешествиях и пишет их по сей день.


      Прав Антон: главное – желание! Мы сами творим наши судьбы.
      В этом окончательно убедила меня ещё одна встреча, последняя за нынешнее путешествие. Когда я возвращался накатанным «собачьим» путём из Москвы – пять электричек, 19 часов езды (не считая тверской ночёвки), 205 станций: через Тверь, Бологое, Окуловку и Малую Вишеру, – девичий голос окликнул меня в толпе:
      – Миша Строков! Это ты, что ли?
      Оборачиваюсь – Лена Соколова: в ветхозаветные времена учились на соседних курсах в музпедучилище. Мы не виделись больше десяти лет! Лена и её мама возвращались с дачи в Боровёнке.
      В пути я узнал ленину историю. В своё время, уже после моего выпуска, случилось с ней драматическое событие: несправедливое исключение из комсомола. Что такое был комсомол ещё в 80-е годы, объяснять не надо. Реальная сила, супротив которой идти не моги! Кто-то, правда, плевал на неё и тогда, но другие, вроде Лены, относились к суду чести и исключению из рядов ВЛКСМ сверхсерьёзно. На нервной почве у Лены даже временно пропал голос. И хотя позднее она была морально реабилитирована, хотя в «Комсомолке» (номер за 6 августа 1986-го) появилась статья о ней под названием «Пропал голос», Лена так и не оправилась – до сих пор! – от пережитого потрясения. Десять лет наблюдается у психоневролога, периодически подлечивается, работает смотрительницей в Кунсткамере, а летом уединяется с матушкой на далёкой даче, как теперь.
      Какой же нелепой и вымученной условностями, подумалось мне, может оказаться причина, перевернувшая жизнь человека! Не лучше ли обратить свои душевные силы вовне, найти им разумный и здоровый выход в интереснейший мир, нас окружающий?
      В меру, конечно, но человеку нужны стрессы. Нужен адреналин, нужны преодоление, борьба. Вот оно – то главное, что толкает нас к путешествиям и приключениям! Тот самый «прикол».
      Куда же податься на будущий год? По уже пройденным антон-кротовским маршрутам – к истоку Волги, на Урал, на Русский Север? По зарубежью? А может, влиться в пеший 300-километровый поход «Новый Уренгой – Надым – Салехард» по заброшенной в тундре со сталинских времён одноколейке, уложенной когда-то зэками, – поход, который Антон разрабатывает в своей Академии для будущего лета?..
      Теперь, если кто-нибудь скажет мне: «Покажи счастливого человека на этой земле в наши дни!» – отвечу, не раздумывая:
      – Поезжайте к Антону Кротову в Москву – и увидите! Если, конечно, застанете его в перерывах между странствиями. Дерзайте! Адрес есть в любой из его книг. Он примет каждого...


(сентябрь - декабрь 1997)