На главную                         Содержание                         Аннотации


  Дневник студента
(наброски романа, 1995)


Часть 1.


1.


29 января 1992 года

      …Ну не утончённое ли измывательство над собой: везти казённый миллион, когда кишки слипаются с голодухи? В трамвае людно и душно, а на улице морозно и пустынно, и от этого ещё голоднее, а сейчас бы кашки гречневой погорячее, лучше б с котлетиной, или хоть бутербродик простенький с чаем... куда там! – у меня и на полбуханки не наскребётся своих, а вот эти купюры лиловенькие в полмиллиона, – «пол-лимона», как теперь говорят, мне и не снились такие, – трогать не моги, не про твою честь, я их и увидел-то впервые в жизни только сейчас, в Сбербанке, когда снял их по доверенности с профсоюзного счёта и затолкал понадёжнее в потёртый свой портфель. Стою, то есть вишу на поручне, одной рукой за него держась, и коченеющей ногой портфель придерживаю, трясясь и от холода, и за него, а то ещё, не дай бог, посею в пути или слямзят. Граждане пассажиры, вы и не представляете себе, какое «бабки» рядом с вами едут в этом стареньком, скрипящем и позвякивающем трамвае.
      И какого лешего ввязался я поехать в банк, чтобы снять энную сумму «на нужды профкома»? Это председатель и казначей наш Семён Ефимыч мне такое дело поручил, потому как скоро мадам Полянской, деканше, полтинник стукнет, а сие означает, что надо же это дело по обыкновению отметить попышнее, лишний раз полизать её круглый задочек, здесь это принято, – дамочка-то она вообще-то с шиком и ничего себе сохранилась, но уж взбалмошная с перебором, не по нутру мне таковые; мадам же лично и соизволила разрешить Семёнчику вызвать меня сегодня с презануднейшего совещания по профориентации, чтоб деньги те успеть до закрытия кассы снять с текущего счёта, – а если честно, я и сам вызвался; впрочем, и без моего рвения послали бы меня как самого молоденького, а значит, и самого скорого на ногу. И ведь не могла не понимать Сама, на что пустят львиную долю полученной суммы (хоть бы раз матпомощь особо нуждающимся раздали – как же, дадут и ишо поддадут!); да и я хорош, на побегушках до сих пор у них подряжаюсь, пора бы и посолиднее выглядеть.
      А зачем предложил себя? Да тут... в общем, дело такое: вечер сегодняшний я себе этим выцарапал, его-то и намереваюсь провести у неё, для неё, с ней; туда, к ней, сейчас и направляю нетерпеливые стопы свои; и знаю ведь, знаю, что вновь не выгорит мне, что будут дома и предки её, и Колька, но… впитать Элю хотя бы взглядом, вдохом ещё и ещё раз – не унять, не укротить мне это желание: третий день не видел её, это предел, сверх такого срока не выдерживаю – угораздило же втрюхаться, ну прям как зелёный студентик! Тили-тили-тесто...
      Хотя почему «как»? Я и есть он, студентик то бишь: четверокурсник Академии музыкального воспитания и образования. Студент АМВО – это звучит гордо! Ну и что из того, что дали мне в нашей «АМВОшке», помимо учёбы, ещё и подработать? Некрасивая, но милая «зам» по вечерникам, которой почему-то нравлюсь, пробила для меня педагогические часы в музыкальной школе при нашем ВУЗе («Класс преподавателя Ломакина» – а что, звучит!), вот и учу теперь дважды в неделю нерадивых школяров. Но всё равно я всего лишь студент предпоследнего курса, и как сотрудника никто меня не воспринимает, не тяну на такового. Да и не претендую, в общем-то, на почёт и уважение, если у своих же коллег сдаю экзамены и слушаю лекции! На коих Элина, кстати, не появлялась ни вчера, ни сегодня.
      Вряд ли, предполагаю, у неё что-то серьёзное – дело всего-навсего в том, что свою просторную, светлую комнату с небольшим кабинетным роялем и фотообоями с видом озера Байкал она любит больше, нежели все аудитории нашей «путяги», коя и существует на улице Калинникова под аббревиатурой АМВО! «Путяги» – так раньше ПТУ называли, так и мы теперь с Элькей кличем нашу «альма матер». Пять лет назад открывшаяся, она покамест не котируется среди питерских гуманитарных вузов – не то, что, например, Театральная академия, «Конса» или ЛГИТМиК, а также «Муха», «Репа» или даже «Кулёк» (Академия памяти советской культуры).
      ... Не трамвай – улитка! Переползает Петроградскую сторону уже полчаса. Спокойно, Славик, не дёргайся, во всём есть плюсы – полюбуемся-ка видом на Тучков мост.
      Город мой… В такие морозные дни он выглядит в голубоватой своей акварели как никогда, обретая своё лицо, свою изначальную гармонию. Да ещё, пожалуй, обретает он её в те промозглые, моросящие водяной пылью тускло-серые осенние дни, когда мокрый гранит зданий и набережных сливается с сизой невской водой и низким неприветливым небом. Иностранцы и прочие туристы паломничают к нам в основном летом – что поделаешь, другого времени года у большинства путешествующих не имеется. И не дано им наблюдать истинного лика нашего города, почти такого же лучшего в мире, как и их родной. Нет, он и летом хорош, конечно, но не тот – летом он сам не свой, лето не его сезон. Летом прекрасны Нижний Новгород, Киев, Кишинёв и ещё десятки-сотни-тысячи городов, но не наша северная столица, холодная по самой природе своей. Именно холодные тона ей и потребны – голубой, серый, фиолетовый со всеми их полу- и четвертьтонами, а такие бывают лишь в осенне-зимний сезон. Вот тогда-то мой город и оживает, являя собой созвучие уникальное!
      Дом-ориентир с островерхими башенками на том берегу Невы неуклонно приближается. Через десять минут появлюсь наконец в их старой петербургской квартире на 14-й линии Васильевского острова – просторной, четырёхкомнатной, с высокими потолками и длинным коридором... Эля сама, как обычно, возникнет в дверях – высокая, с неправильными, но дьявольски привлекательными чертами лица, и тут же обернётся, крича в глубь коридора, в самую кухню:
      – Ма-ать! Славка причапал. Готовь куси-куси!
      Как будто я за этим припёрся. Они, ясное дело, угощают от души, так здесь заведено, хотя для меня что-то к этому «от души» примешивается ещё, в чём я не разобрался пока, но что меня задевает, поэтому заранее знаю, что начну отказываться от стола и что это бесполезно.
      Вот и Анна Глебовна появляется из недр:
      – Славочка, дорогой, проходите! (Она со всеми на «вы», даже с ближайшими элькиными друзьями.) Мойте руки! Сейчас обедать будете.
      И ничего не попишешь. Таков устав местного монастыря.
      Иду в кухню, и наверняка сидит там за столом Колька-брат, и всенепременно уплетает что-нибудь за обе щеки – красную там рыбу или кнели куриные: десятый класс, растущий организм. И меня сажают рядом за стол, а я упираюсь по дурацкой своей привычке, хотя с трудом удерживаюсь, чтобы кнелю ту не выхватить из колькиной тарелки и не запихать себе в рот обеими руками. Я ведь что? – я ведь Элинку приехал повидать, а не чревоугодничать, – вроде как волнуются за неё однокурсники: не приболела ли? – это-то и стараюсь доказать своим нелепым поведением не столько им, сколько себе.
      – Мать, он опять выделывается! Садись, Ломакин, не соответствуй фамилию своему.
      Не может Элька без приколок.
      И усаживают меня после мытья рук в какое-то низенькое плетёное креслице для гостей, в котором я как лилипутик – только нос торчит над столом, хотя и без того я чуть не на голову ниже Эли. Что поделаешь, не мне выбирать, а то лучше б я сел на вон ту простенькую, но высокую табуретку, чтоб лишний раз не комплексовать по поводу роста. А мамаша колько-элькина, покуда не пришёл я в себя, набухивает передо мной в гжельскую глубокую тарелку египетскую пирамиду варёной фасоли, а поверх того неимоверные куски грудинки, и попробуй-ка всё это не умять – не поймут! – вместе с четырьмя пухлыми кусками серого хлеба, который ну никак не проходит всухомятку, а если заикнусь о запивке, то рядом с чайной чашищей тут же возникнет внушительная пиала с малиновым вареньем – своя малинка-то, с дачи! – и теперь бедный Славик сосредотачивается на единственной проблеме: как бы их не обидеть и впихнуть в себя всё это, исполнив тем самым традиционный ритуал появления в доме сём. Так надо! – убеждены они. Это как в Древней Руси: переступившего порог гостя первым делом принимали, мыли в бане, кормили-поили – и потом уж спрашивали: кто таков, из каких краёв и пошто пожаловал.
      Через полчаса, поддержав застольные беседы о ценах, погоде и выборах, осоловело отдуваясь и униженно благодаря хозяюшку, я зарабатываю наконец право побыть с Элей наедине в её комнате, с роялем и Байкалом. И вот тут-то начинаются мои новые «мильон терзаний» – терзаюсь непрерывно от тугодумия моего, попыток извиниться за вторжение и объяснить цель прихода. Умнице Эле не требуются мои оправдания (типа, принёс ей нужные ноты или конспекты, или настроечный ключ), она тут же прерывает меня:
      – Ладно-ладно: молчите уж, в молчании вы куда содержательнее!
      И я послушно умолкаю (к чему лишняя трата слов и остатков достоинства!), поверженный одномоментно её словами и уже лежащий лапками кверху, готовясь напрягать все свои невеликие мозговые ресурсы, чтобы хоть по чуть-чуть отражать словесно её дружеские пожаливания, в общении нашем немногословном постоянно проскальзывающие – уж на это она мастерица! Так что, Славик, имеет смысл не молоть покамест языком почём зря.
      Давно уж я вывел для себя аксиому: лучше не сказать и жалеть, чем сказать и жалеть.
      В безмолвии своём я лишь приникаю губами к тыльной стороны кисти, или к плечу, или даже колену её – и так замираю блаженно, ведь столько ждал.
      Молчу… А то ведь и вправду, что ни брякну при ней – тут же думаю: зачем оно у меня вырвалось? Действительно же неглупые, стОящие фразы вылетают из меня как-то мимоходом, мною же сразу и забываясь; мне потом уж кто-нибудь напоминает: молодец, говорил то-то и то-то, – а я только поражаюсь: да неужто это сказал не кто иной, как я? И когда меня случайно принимают за более умного, чем я есть – а так обычно случается при первом поверхностном знакомстве, – теряюсь, почуяв это, и тут же непроизвольно ляпаю что-нибудь совсем уж непотребное или совершаю очередную глупость действием. Тогда всё встаёт на мест!.
      …Так оно обычно бывает, когда появляюсь там. Так будет, видно, и сейчас. Не могу спорить со своей натурой, иду на заклание добровольно.



2.

      Грохочущий трамвай, протащившись кое-как над Невой, со звоном выворачивает на набережную.
      Сколько уж километров намотал я вот так, как сейчас, направляясь в её обитель! Лишь закрою глаза – и всплывает длинный коридор, хоть на роликах носись, и пальмочка в кухне, и желтоватая кафельная плитка в ванной со сценами из китайской жизни, и элина комната 30-метровая с дорогим роялем на фоне Байкала, и сама Эля в бежевом махровом халатике, с неизменной безмятежной улыбкой, с нежными и волнистыми волосами до пояса, в которые хорошо бы зарыться, но это теперь так редко бывает (однако бывает! – и от того распаляюсь ещё больше); а лучше бы зарыться в них, лёжа и обнимая её под одеялом, но это теперь тоже недосягаемое для меня счастье. Этого не случалось пять месяцев уж, за которые моя любовь переплавилась в болезненную страсть. Лучше б ничего не произошло у меня с Элей за полтора минувших года, чем произошло ровно настолько, чтобы разогреть меня до последнего предела – и живи дальше с этим, как хочешь!
      Стоп, хорош в облаках парить, троллейбус вон обгоняет нашу конку, и как раз нужный мне 47-й номер, имеет смысл подсуетиться и перескочить в него, так-то оно быстрей выйдет, уж в этом я соображаю. Бог соображалкой обидел, беру другим – количеством информации, например, маршруты вот знаю если не все, то почти-почти все (ага, успел перескочить)! Город мой… Скажу, средь ночи разбуди, чем из общественного транспорта добраться от Ржевки до Сосновой Поляны, из Уткиной Заводи на озеро Долгое, в две минуты набросаю по памяти всю схему нашего метро. Вам куда? В филиал Публички у студгородка? Ну, это просто: садитесь на 27-й троллейбус до Новоизмайловского, там пересаживаетесь на 17-й или же на автобус-«полтинник», 50-й то есть номер… Что, Володарский мост опять закрыт? Ну, тогда только метро остаётся: от «Ломоносовской» до «Гостинки», переходите с зелёной на синюю линию, станция «Невский проспект»...
      Ладно, разбахвалился тут!.. Присядь-ка лучше, студент, место свободно – напротив вон той юной красотки, не иначе тоже студентки. И ведь даже девушки у нас в Петербурге особенные – не те залётные птички, что приезжают торговать или учиться, а те, что выросли здесь сызмальства. Они содержательней как-то, что ли. А она ничего вообще-то; жаль, что место в моей душе уже занято. Меня, конечно, в упор не видит, я не из тех, кто притягивает к себе девичьи взоры. Наоборот: глядят на меня, как сквозь стекло, не за что уцепиться взгляду.
      Бог отвлёкся, когда создавал меня, на что-то более интересное. Начал работу и бросил. Не вышел покорный ваш слуга ни внешностью, ни интеллектуальными качествами. Излишней маскулинностью тоже не могу похвастать, её проблески остались где-то там, до исхода второго десятка. Щупленький весь такой из себя, на турнике подтягиваюсь раза полтора, больше ни в какую не получается, да и фигура неказистая: рубашку как ни гладь, всё висит мешком. Руки-ноги тощенькие, нос как шампиньон, уши можно бы и поменьше. И вообще – весь какой-то половинный, недоделанный по каждому пункту. Задатки, чувствую, были, но все способности мои проявляются где-то вполовину или даже меньше, а значит, их как бы и нет...
      То же и с материальным статусом. Никак не удаётся в этой жизни более или менее прочно утвердиться. Чуть разгонишься – и вновь безденежье! Тыркаюсь по разным подработкам, халтурю помаленьку: одним летом садовником, другой зимой дворником; а недавно нашёл себе нишу наконец-то по специальности – репетиторство: даю через газету «Сорока» объявления о занятиях на дому. Бегаю по ученикам, пряча во время занятий под стул ноги в драных носках (по два на ногу) и следя, чтобы дырки в обоих парах не совпадали. Теперь вот – полставки в музыкалке. Негусто, понятно...
      Так и гоняюсь, вечно голодный, за куском хлеба, подобно юному герою кнут-гамсуновского «Голода», только бы не попрошайничать. Шибко гордые мы!
      Моя финансовая несостоятельность доставляет мне массу далеко не возвышенных переживаний, частенько заталкивая в весьма прискорбные ситуации. Эля всё отлично видит, но никогда из деликатности и бровью не поведёт, зная эту мою ахиллесову пяту, почти такую же болезненную, как и мои нынешние чувства к ней.
      Понятное дело, я ей не пара. Не я ей пара. Я не ей пара. Всё так! Но что поделаешь, коли она стала той единственной, вокруг которой вертится для меня если не мир, то этот город, мой город. И опять еду сквозь мой город туда, к ней, чтобы пройти – в который уж раз! – через цепь разнородных страданий, моральных и физических: от голода к перееданию, от собственной наглости по поводу вторжения в её пенаты к растерянному чувству неполноценности.
      Хорошо ещё, что вообще принимают меня в доме оном – такого, какой есть, со всей массой моих минусов, с моей неприспособленностью к жизни.
      В этот мир я не очень-то вписываюсь, но пока что он меня терпит.
      ... На замёрзших стёклах троллейбуса изнутри – пышные дебри Амазонки. Со всею тщательностью выписаны букеты из веток толстых и тончайших, сотни прожилок на сахарных листьях. Отсветы фонарей весело пробегают на ходу по ледяным соцветиям, заставляя кристаллы сюрреалистической флоры переливаться и искриться в голубых лучах. В начале января рано темнеет.
      Обзор из окон нулевой, но он мне и не нужен, город мой, знаю его наощупь.
      Продрог… Курточка моя единственная успела прорваться и протереться кое-где. И сколько ни подкрашивай в облезлых местах чёрным фломастером – всё одно заметно! Ботинки вот тоже – давно кушать просят, да нет возможностев таких, чтоб заменить.
      Интересно, в чём она сейчас одета? Наверное, в том самом бежевом махровом халатике с пояском? Оный поясок редко-редко позволяется мне развязывать, когда случается нам остаться одним в комнате... Она всегда в нём ходит по дому. Со стажем халат, зато любимый её, как она говорит... («Ах, как бы мне хотелось, сударыня, быть Вашим халатиком, чтобы обнимать вашу стройную фигурку...», – фи, банальность какая, никогда так не скажу!)
      Эй, ты, дядька щекастый с дипломатом, зачем проверчиваешь дырку в этакой красотище? Надышал и трёт окно. Дай же мне полюбоваться ещё! А я тебе и так скажу, где выходить, город-то я знаю, город мой! Помню все его районы, и душа моя лежит не только к историческому центру, к нему и так у всех лежит, а и к прочей его площади. Люблю утопающую в зелени старую Гражданку, её пахнущие хрущёвской «оттепелью» пятиэтажки, и степные просторы новой, люблю продуваемое мокрым ветром залива Автово, интеллигентную тесноту Васильевского. Нравятся мне серо-жёлто-розовые лабиринты Юго-Запада и помпезные «сталинки» в конце Московского проспекта. Привлекательны все эти дома-коробки 606-х и 137-х серий на задворках Купчино, ещё без зелени и с распутицей вокруг, но с прицелом на будущую фешенебельность. И даже серые невыразительные коробки девятиэтажек и «точек», понатыканные по бывшей городской периферии, вызывают, случается, ностальгию по «застойной» эпохе. По-своему милы Ржевка-Пороховые, Ольгино, Весёлый посёлок… У каждого места свой характер.
      Это мой город, здесь я вырос, здесь и сейчас брожу по разным районам, отводя душу: на каждое настроение – свой район.
      А Эля отводит душу, слушая мою игру на рояле. Знаю, что отводит, хоть вида не показывает. Я часто играю ей на её рояле. Он у них стоит в гостиной, она же – элькина комната. В смысле, спальня её.
      Стараюсь исполнять всё время разное. Первый концерт Глазунова, весь такой раздольно-рахманиновский (сам придумал для Эли клавир, совмещающий рояль с оркестром), или. страстные прелюдии Скрябина, иногда интеллектуально-мелодичную Вторую сонату Шостаковича или хулигански-заводную и радостную «Токкату» Прокофьева; из зарубежной клавирной музыки – миниатюры французских клавесинистов или сонаты Гайдна и Бетховена, а ещё экспромты Шуберта и этюды Листа, ну и под настроение – утончённые прелюдии Дебюсси, либо рассудочные полифонические пьесы Хиндемита.
      Сегодня опять буду музицировать для неё. Если попросит. Она не говорит: «Сыграй, пожалуйста!» – как бы не так, никогда этого не бывает.
      Она просит иначе:
      - Ну, поиграйте что-нибудь! Может быть, вы мне и нравитесь только тогда, когда играете!
      Переход на «вы» для неё – выражение предельной близости и доверия, высшая степень интима.
      Со мной она давно перешла на «вы» после всего, что между нами произошло – ещё с прошлого лета, когда всё у меня с ней получалось легко и просто, когда сама она была влюблённой и доступной: оттого именно доступной, что не нужна была мне так, как нужна сейчас.
      Мне выходить. Закоченевшие в ступнях ноги не сгибаются, кое-как стрюхиваюсь с высоких ступенек троллейбуса на заснеженный асфальт. Остановка возле кафе, музыка грохочет сквозь закрытые окна и двери, аж занавесочки подпрыгивают. Свадьба, небось. Там пожарче, конечно, нежели здесь, но мне никогда не было в кайф оттягиваться под грохот динамиков. Отсталый я, люблю классику. Или хоть вот такую тоскующе-надтреснутую музыку, что исполняет на перекрёстке саксофонист. Тощий, седой, изогнутый так же, как и его инструмент, только в обратную сторону. Он всегда здесь стоит, между стеной и облупленным чемоданчиком для пожертвований прохожих, и вытягивает душу рыдающими мотивами.
      Вон её эркер на третьем этаже. В нём как раз окна элиной комнаты. Как мечтал я всегда иметь эркер! – он оживляет помещение, делает его светлее, да к тому же вмещает больше комнатных растений. А моя конура в девятиэтажке, где живу с семьей – унылый прямоугольник...
      Колька-десятиклассник, наверно, корпит над уроками через стенку от неё, если не сидит с родителями в просторной кухне. Или нет, отец их, скорее всего, в кабинете своём: некогда ему по столовым рассиживаться! Он в Военной академии что-то там преподаёт сурьёзное, военно-инженерное – это вам не фунт изюма, не музыка там какая-то эфемерная.
      Почему так волнуюсь всегда, когда подхожу к обитой чёрным дерматином двери? Почти так же, как волнуюсь последнее время, подъезжая к АМВО, где Элина может быть. А здесь она есть, мне сие ведомо точно – а точнее, почти точно. Домоседка! Хотя и вырваться гульнуть не прочь, теперь-то уж я знаю. И даже знаю – с кем. То есть: имя его знаю, ну и так, чуть-чуть внешне – пару раз встречал мельком. Видный парень. Сам-то я у Эльки не в счёт...
      Интересно, а матери её известно про элькины гулянки, про то, что Эля давно, э-э-э… не девочка? И что у неё в данный период жизни появился ещё и я? Подозреваю, что Анна Глебовна допускает такую возможность. Но при этом благоразумная мать надеется на благоразумие дочери, той ведь двадцать четвёртый уже, не грех хоть кого-то иметь под боком, пока не найдётся достойной пары для замужества. Меня же рассматривают, если и догадываются о чём-то, как временный дешёвый суррогат.
      Элина же в свою очередь надеется, что родители рано или поздно сами найдут ей жениха по своему разумению, а уж она сумеет его полюбить. Им она полностью доверяет в этом плане. Сама мне говорила.
      Весьма несовременно, правда? Образцовое для минувших веков дочернее послушание!



3.

      О чудо! Она была дома одна. Уникальный случай! В розовом халатике, да.
      – А, Славка! Заползай. А моя компашка семейная умотала вся в театр! – сообщила с ходу. – Так что час-полтора ещё намереваюсь одиночество справлять.
      Мне даже не поверилось поначалу в такую удачу. Мы, здесь... и наедине!?
      По канонам жанра мы должны были в этот вечер сойтись интимно, у нас должна была случиться первая физическая (и, конечно, романтическая, или хотя бы романтизированная) близость. Ну, так в беллетристике ещё всегда бывает, когда оба героя...
      Щяс-с, как бы не так. Близость, во-первых, была бы далеко не первая, а во-вторых, не только ничего такого меж нами не произошло (хотя я безумно ждал этого уже не один месяц, проигрывая разные ситуации), а напротив того: случилось отторжение даже тех моих завоеваний, что было между нами и этим, и прошлым летом. А было вообще-то всё, но теперь этого «было» как бы и не было.
      Сам же я дело и испортил, и вот каким диким образом.
      Вначале, как привыкли, пошли в кухню – или, как лучше гордо назвать сие место, в столовую: заставила-таки меня Эля по традиции усесться за стол – ну, чай там, пирожки какие-то с рисом... Домашние, разумеется, своего производства. Я не отказывался, ибо и вправду брюхо сводило.
      Со стороны всё выглядело традиционно – трапезничали, обменивались колкостями, попутно беседуя о делах в академии. А я всё томился, золотые минуты шли, я уж так настроил себя на интим (обстановка, ситуация меня настроила!), что иного и не ждал от сегодняшнего вечера уже. Но что-то заробел, как мальчик, не зная, с чего начать. Поэтому поддерживал беседу на какие-то дурацкие нейтральные темы, не зная, как развернуться.
      А потом взял да и сделал ошибку. И всё оттого лишь, что, завидев её в квартире одну, тут же завёлся и стал одержим единственной «идеей фикс»: вот он, наконец-то случай овладеть! И именно вот так, цивилизованно овладеть – в комнате, на кровати, а не на парте или столе где-нибудь в «путяге», как прежде. Вот она, мечта моя болезненная! Она застлала мне глаза этим выгодным для меня раскладом, я словно надел на глаза шоры и нёсся вперёд, как скаковой конь. Запрограммировал себя!
      Этот-то халатик бежевый и спровоцировал на то, что дальше произошло. Если б не он, если б не настроился я именно на него…
      В своих рассказах практически все мужики, когда дело касается женщин, очень любят выставлять себя этакими крутыми мачо, которым все любовные победы достаются мимоходом, безо всяких там душевных напряжений и страданий. Читаешь американские детективы, особенно написанные от первого лица – и в каждом из них, стоит лишь герою появиться «в кадре», красивейшие девушки тают и вешаются к нему на шею, впервые завидев. Идёт такой герой по страницам книжки – и все они, красотки, так и падают перед ним прямо в постель, как кегли в кегельбане.
      А на деле это не так, я-то знаю. Если парень не совсем уж какой-нибудь самоуверенный дебил с гипертрофированным самомнением по поводу своей внешности, он всё равно каждый раз перед возможной близостью хоть чуть-чуть, да комплексует: а получится ли? Без завода, без волнения только мумия может готовиться к постели.
      Ну, и вышло у меня с Элей сейчас как раз из-за того, что заведён был уже заранее, всё неуклюже как-то. А точнее - ни шиша не вышло!
      Вскочил я вдруг посреди беседы нашей светской и обнял Элю - нежданно для неё и потому неловко – за шею и плечи. Она автоматом сопротивлялась.
      А я заговорил какую-то чушь:
      – Сделай мне подарок! Ну, сегодня... давай же!..
      Она как будто не понимала, чего хочу.
      – Отпусти, Славка! Какой-то ты... неудобный.
      А я перевозбудился от ожидания, и мне сейчас надо было от неё только одно – отклик, утешение, собственно даже заурядное ЭТО было вовсе и не обязательно – разве что для самосознания, а не для физического удовлетворения. Но чтобы приласкала хотя бы как-то по-женски, поняла. Отзыва от неё, и только, вот чего жаждала каждая моя клеточка!
      Она же была безотзывной, далёкой, улыбалась неуверенно и всё отстранялась от меня чуть-чуть испуганно, всё сжималась и отдалялась, а я психовал, срывался и понимал уже, что ни черта у нас не получится. Время шло и шло, и от этого я только больше распалялся. А значит, становился всё более колючим и неудобным, это она правильно выразила.
      Оставалось уже, возможно, менее получаса до прихода всей её честной компании, а мы всё ещё находились в столовой. Я обнимал Элю, но она легко сопротивлялась и улыбалась обречённо, словно продолжала принимать меня лишь из чувства долга, чтоб не обидеть.
      Я всё не оставлял мысли завладеть ею и предчувствовал, что без этого останется жгучее чувство ущербности своей, ведущее меня по обыкновению к многодневной депрессии. Опять же повторю: не секс как таковой мне был нужен, я и не озабоченным был вовсе. Близость наша была бы только средством, чтобы мне опять в жизни утвердиться в своих глазах – после всего, что обрушила на меня Эля за последние месяцы в наших отношениях. Я хотел взмыть над собой, над судьбой-злодейкой, хотел показать ей язык! Эля этого не понимала. Что и естественно: я и сам-то смог сформулировать копошившееся во мне чувства и мысли только сейчас, когда записываю происшедшее несколько дней назад.
      Но если б догадалась она тогда, что у меня на душе (разрядки я ждал, разрядки от накопившегося комплекса!), если бы могла всего лишь чуть преодолеть себя, ведь не требовал же я невозможного, то могла бы очень и очень облегчить мне жизнь.
      Однако чуда не происходило…
      Впрочем, чего я хотел от неё? – думаю я теперь. Ведь относилась-то она всегда ко мне с симпатией, это уж я знаю, а вот всякий там интим… Тут уж как на неё найдёт, вещь непредсказуемая. Что поделаешь, не всегда женщина может и хочет, а Эля тем паче, всё у неё делается по настроению. А я хотел и в ней видеть такой же ответный порыв ко мне. В этом-то и вся моя драма!
      Если б в первый раз оно так – ну, то, что я овладеть ею хотел – тогда понятно ещё, а то ведь не раз уже у нас было, и много всего было! Вот и распалился я. И из того по логике ни фига не получилось.
      Ну сказала бы мне просто, по-доброму: спасибо за внимание, Славик, я его оценила, но сегодня ничего у нас не будет, ладно? Я бы сразу и успокоился. А так превратилось всё в какую-то дурацкую и игру. Обнимаю её – отстраняется. Пробую раздеть, снимаю халатик – сопротивляется! Пытаюсь ласкать интимно – изворачивается. И при всём том никаких враждебных или даже просто неприязненных чувств ко мне не питая, вижу, а просто как бы не желая сегодня разбавлять мой приезд постелью, не желая переступать порог дружбы – той, что установилась меж нами уже третий месяц.
      Наконец отчаянно кидаюсь к ней, аки коршун, пытаюсь завладеть силой – она, сидя на стуле, сворачивается в комок, аки ёжик, закрывается руками и повторяет несколько раз жалобно-шутливо:
      – Ну, пусти меня! Ну, пусти!
      Распалённый, ослеплённый сопротивлением, я принялся уже хищно бросаться на неё, но она положила лицо на стол, и прикрылась сверху платком, повторяя с детской интонацией:
      – Спряталась от тебя... ага!.. Спряталась от тебя...
      Глупая сценка, не правда ли?
      Это мне сейчас понятно, а тогда, думается, я просто слегка потерял рассудок от прежних потрясений в отношениях с Элей, и потому не владел собой. Не был, ну не был же я ей неприятен, а всего лишь относилась она ко мне, как к капризному ребёнку, который себя не умеет ещё контролировать.
      Может, и добился бы я её тогда, прояви я настойчивость, может, и не выдержала бы. Ведь нельзя сказать, что была она тогда совсем уж неподатливая: так, ускользала кокетливо-несерьёзно – и всё.. Но в том-то и дело, что сам я не был в себе уверен в смысле моей мужской состоятельности, вот и не хватило воли довести дело до конца.
      Такая диспозиция и сохранилась: Эля сидит у стола, прикрывшись платком, а я стою возле окна за занавеской, чтобы не видела она моей бледности и красных пятен на лице от волнения.
      Мучительно стыдно...
      Зачем-то я стал с нею груб:
      – Ну, чего расселась тут? Ведь звал же в комнату.
      – Да ну тебя, Славка! Зануда...
      – Вот тебе и «да ну»! Хоть бы что-то делала для друзей своих...
      – Да уж и так сделала...
      – Что, что ты сделала!? Я столько ждал... А ты так со мной!..
      Накричав на неё и испортив игру окончательно, я без всяких объяснений направляюсь в прихожую, пытаясь выразительной спиной сказать Элине: «И чёрт с тобою!»
      А что осталось делать? Упал сегодня Славик до нижайшего предела и в её глазах, и в своих. Теперь только – красиво ретироваться. Хотя позор не скроешь!
      В подобных случаях хочется оставить за собой последнее слово. Создать хотя бы видимость ухода победителем.
      Она, как бы не понимая моих действий, спрашивает отрывисто:
      – Ты куда? – хотя всё прекрасно чувствует, следуя за мной и останавливаясь в дверях.
      – Исчезаю. Хватит, – стараюсь спокойно констатировать свои действия (хорошо, что не сказал «исчезаю навсегда», а то бы уж очень по-книжному вышло). Она ничего не отвечает, а мне, одетому уже, кажется, что она не расслышала моего первого слова, а потому я оборачиваюсь и повторяю, глядя выразительно ей в глаза:
      – Исчезаю! (Ну зачем повторил? Какого лешего нужна здесь эта театральность?)
      – Да пожалуйста-пожалуйста, никто ж вас не держит, – произносит она сухой насмешливой скороговоркой, иронично глядя сверху вниз на меня, одевающего ботинки.
      Что сказать ещё – не нахожу, поэтому выхожу за дверь молча.
      Уже на улице понимаю: сегодня я проиграл. Это финиш!..
      Всё гораздо хуже, чем было семь месяцев назад, когда в конце июня ОНА уходила от меня. Но уходила совсем не так, как я сейчас, а достойно. Сдержанно и без истерик.
      Медленно бреду по 14-й линии, затем по Среднему проспекту – туда, где тоскливо бьётся о каменные стены подземного перехода раненый голос одинокого плачущего саксофона.


4.

31 января 1992 года

    Ну, и как же ты, Славик, докатился до жизни такой?
    (Тьфу ты вопросик, прям как у проститутки под одеялом!)
    Отчего всё так обернулось? И с чего началось?
    Колись и дальше, раз уж вообще это дело затеял. Опиши всё, как было.
    ...А было так.
    Затеялась вся эта круговерть двадцать месяцев назад (уже двадцать!) Мы, студенты-вечерники – не то, что дневники: посещение лекций у нас не обязательно, мы и на экзаменах-то не все встречаемся, а потому и не знал я, что учится у нас высокая такая студенточка, Элина Заостровцева. И как не замечал я её весь первый год обучения, то есть весь наш третий курс (мы поступили сразу на 3-й, после 11-летки), так и не заметил бы и дальше, не окажись мы однажды в тёплом ветреном конце мая 1990-го, когда почки-листочки лезли вовсю, в кабинете у нашей всеобщей нелюбви, преподавательши хорового дирижирования Нелли Птицыной. Особы весьма молодой, вчерашней студентки, но уже какой-то высушенной и при этом весьма заносчивой, в своём преподавательском апломбе активно претендующей на культ своей тощенькой личности и потому позволяющей себе резкий императивный тон и унизительные эпитеты в адрес отдельно взятых студентов. Я как раз стал свидетелем адресованного Элине очередного занудного птицынского разноса:
    – Вы тут, я вижу, совсем не цените моего дирижёрского образования и моих умений! Я не для того преподаю в ВУЗе, чтобы всякие невежды позорили моё педагогическое звание, – ну, и далее в таком духе.
    Элька слушала-слушала, а потом невозмутимо собрала с пюпитра ноты, хоры Танеева и Верди, и вышла из аудитории с безмятежной улыбкой. Несколько обескураженная в первый момент Птицына смолкла на полуслове, а Надя Кудрова, ещё одна однокурсница наша, стоявшая со мной у окна класса в ожидании своей порции «вливаний» уважительно прошептала мне на ухо:
    – Отчаянная девчонка! Так ведь можно и из академии вылететь.
    Я согласился. А с другой стороны, подумал тут же, что это не так уж неумно: уйти оттуда, где тебе не нравится! Особенно если тебя поливают прилюдно.
    Через день, встретив меня на крыльце академии, эта вышедшая из класса студентка, которую я хорошо запомнил, сказала просто:
    – Привет! Слушай-ка, ты не мог бы у той грымзы клавир «Садко» забрать? Мне в библиотеку сдавать надо на лето, а он у неё в шкафу остался. А то самой как-то…
    – Понимаю. Сделаем! Лихо ты её тогда обработала: взяла да и вышла. У неё аж челюсть отпала! Я прям обалдел тогда.
    – А что оставалось? Не выслушивать же до конца. Не люблю, когда мне гадости говорят!
    – Кто ж любит? Да вот терпят некоторые. Ну, ты молоток! И как же ты теперь к ней на урок придёшь?
    – Не приду, я уж и в деканат написала просьбу о переводе к другому преподавателю. «Основание: психологическая несовместимость». Так не забудешь про клавир?
    – Рази ж можно!
    – Позвони, как возьмёшь!
    – Лады. Давай телефончик!
    Я старался быть развязным, но вообще-то она со мной вела себя смелее, нежели я с ней; а впрочем, я робок был со всеми. Разве уж только держался нахально с теми, кого совсем не уважал,.
    Стоя ступенькой выше, она с некоторой снисходительностью продиктовала мне номер, а я придерживал размётывающиеся от ласкового ветра странички записной книжки, и сквозь их мелькание видел узоры на рукаве её вязаного светло-зелёного платья и выглядывающую из него руку от кисти до локтя, с молоденькой порослью редких палевых волосков.
    И одна только мысль стучала во мне: а как же её зовут? К телефону-то кого просить? Год уж отучились вместе, а не знаю. Не у Птицыной же спрашивать! Моё-то имя все тут знают, потому как парни на нашем факультете нынче редкость. Прямо сейчас спросить: «А как тебя зовут?» – нелепо как-то. После столького уже времени беседы!
    Может, обиняками выяснить: кто ты, мол, по гороскопу, и исходя из имени твоего что тебе светит?..
    – Записал? – донеслось до меня сквозь шуршание страниц.
    – Ну, записал. Судя по первым трём цифрам, ты на Васильевском обитаешь, – поспешил я показать своё знание города, моего города.
    – Ага, – рассеянно подтвердила она, как бы и не заметив моего всезнайства. – Так давай, звони!
    – О-кей. Как только – так сразу!
    Она взглянула на несколько нацарапанных цифр:
    – А чей телефон записал – не забудешь?
    – Не-а, не волнуйся, как можно.
    – Нет, ты запиши всё-таки: Э – ля.
    Вот так, с понижающейся интонацией, ход на квинту вниз. Как будто учительница вдалбливает нерадивому ученику: «Э – ля»! Словно пение по нотам: ля – ре. Или, скорее: фа – си-бемоль, голос-то у неё достаточно низкий для её возраста, глубокий такой и многообещающий.
    («Я тогда почувствовала, что ты не знаешь и боишься спросить», – скажет позже).
    Вся сцена длилась недолго, минуты две-три, и мы разошлись: она на троллейбус, я на автобус, тогда у меня и в мыслях не было, что буду вскоре гулять с ней белыми ночами.
    От той встречи запал только в мою память её необыкновенный взгляд: чем беззаботнее светилась её обращённая ко мне одобряюще-ободряющая улыбка, тем темнее становились её карие глаза - оттого, что зрачки при этом расширялись, словно у кошки в темноте. Теперь-то я прекрасно знаю, что расширяются они у Эли в том случае, когда она неосознанно, на уровне одной только физики, начинает чувствовать влечение к находящемуся рядом существу мужского пола, сама того не замечая. И таким мужчиной, на которого вдруг – минуя тысячи других человек! – начинает отзываться её тело, может оказаться кто угодно, даже случайно приблизившийся к ней в транспорте пассажир. Обычно у людей при улыбке и глаза светлеют, а тут наоборот; да ещё добавлялся к этому контраст между её тёмными бровями и светлыми от природы волосами – то явление, которое наша общая подруга, о которой немалая речь впереди, назвала «породой», то есть довольно редким явлением. Вот этот-то контраст между улыбкой и взглядом я смутно осознавал, не умея пока его сформулировать.
    После расставания мне захотелось ещё пошататься по городу, не очень-то желал я тут же отправляться на Пороховые в свою «конуру» - маленькую квартирку в доме-«корабле» на последнем этаже. Поэтому я отправился в центр, побродить по невским набережным.
    Дошёл по левому берегу Невы от Литейного моста аж до порта, часто останавливаясь, чтобы глянуть вглубь бархатной синевы тяжёлой водной толщи или, перевесившись через гранитный парапет, понаблюдать за шлёпающими в мокрый гранит белыми барашками.
    Город мой в сию пору года не такой гармоничный, как в холодное время, но для прогулок более подходит, нежели в промозглую осень. Но вообще граница мая и июня – любимое моё время, и конечно, я не оригинален в этом. Конец учёбы, предвкушение летних деньков... Пышно лезет зелень, краски буйствуют даже для нашей северной природы, и оттого некая болезненная, надломленная сладость наваливается на душу - наверное, из чувства противоречия к видимому. В такие дни во мне звучит Десятая симфония Малера, как никакая другая музыка подходящая к моему состоянию.
    Эта музыка – щемящая тоска в роскошном цветущем саду, когда кругом буйствует зелень всех оттенков, благоухают белые цветы, а у тебя на душе щемит неведомо от чего, и скрипки нескончаемо ведут и перехватывают друг у друга тягучую, надрывную мелодию. Тоска эта копится и копится до того момента, когда незадолго до окончания 1-й части музыка наконец разражается плотным оркестровым взрывом, звучащим тем мощнее, что темп остаётся медленным, тягучим; но трагизм его всё же к концу части растворяется всё в той же пышущей июнем природе, которой нет дела до маленького, потерявшегося в ней, страдающего человека.
    Мы ещё пару раз встретились с Элей в ближайшие дни: один раз на лекции, другой – мельком в коридоре. Потому-то я и мог уже достаточно ясно представить себе к тому времени её внешность, хотя памятью на лица никогда не мог похвастать. И всё более она меня заинтересовывали её уникальные в своей неправильности черты, её глаза, голос, манера держаться. Располагающее и вместе с тем какое-то хищное лицо притягивало взгляд неожиданно простоватой, овечьей улыбкой, сквозь которую остро глядели умные глаза.
    Через неделю я позвонил ей, чтобы доложить о проведённой операции «Садко». И тут же неожиданно для себя взял да и пригласил в кино.



5.

    Сам не знаю, откуда взялась у меня эта шальная идея, но менее банального сценария мне в голову не пришло. До тех пор я никогда не приглашал девушек в кино, в театр или на концерт. Только меня самого приглашали, да и то - если «горел» билет.
    Хотя нет: один раз, ещё на 2-м курсе училища Мусоргского, я попробовал как-то сделать это – в ту пору, когда ещё совсем не знал, с какой стороны приблизиться к такому далекому и загадочному существу, как дева-юная-младая-недоступная. Как-то я был назначен дежурным по дискотеке, на кои никогда не ходил, и бродил среди дрыгающихся тел с красной повязкой на рукаве, как неприкаянный, – и вот одна разбитная и даже достаточно вульгарная девица, на курс ниже, выволокла меня за руку на середину и заставила потанцевать с ней. Было мне 17, впервые я трогал за талию существо другого пола, две ночи меня это прикосновение жгло потом, сочинил даже сонет, хоть и совсем не в моём вкусе была эта пассия. И вот решился: прознал её имя и телефон и задумал сводить в киношку. Другие дебюты развития отношений в голову не приходили. Тщательнейшим образом подготовился к общению – и даже, как ни смешно, написал памятку-шпаргалку: о чём говорить в разных возможных случаях – от менее до более близких к интиму, уж как там дело пойдёт. Считал, что надо занимать девчонку, чтоб не скучала, а на сообразительность свою не надеялся, она у меня всегда сдавал в критических ситуациях. Позвонил по окончании приготовлений с биением сердечным – и с ходу получил отпор своим потягновениям:
    – Ты чо, Славик, совсем уж того? Да ну тя, не пойду!
    Отказ оный не слишком-то меня и удивил, но всё равно был болезненным. Видно, было уже кому её развлекать вместо меня!
    С тех пор лет семь-восемь прошло – и вот я опять туда же. Авось теперь повезёт?
    А может, Элина именно чего-то подобного и ждёт от меня? Нельзя ли допустить, что я ей не противен? Неужто такое совсем уж исключено? Ведь так свободно, смело говорит она со мной... Надо бы эту догадку проверить!
    В общем, возвращаясь в один их первых дней июня с дачи, где уже обитала моя семья, прямо со станции, едва сойдя с электрички в Девяткино, я позвонил Эле из автомата и сказал:
    – Привет! Клавир у меня. Как передать?
    – Спасибо, – чуть сонно так, с ленцой, хотя только шесть вечера было. – Давай встретимся. Когда?
    – А не пойти ли нам заодно куда-нибудь, Элька? В киношку, например?
    – Ну давай. Где увидимся и когда? – так же безразлично, и тем же тёплым альтовым голосом, что произносил снисходительно: «Запиши: Э – ля».
    Я был несколько обескуражен мгновенным согласием, ведь ожидал совсем иного.
    – Ну, если можешь, давай сегодня в восемь, – как-то само сказалось от радостной неожиданности. – На выходе станции «Невский проспект». Идёт?
    – Ага-а, ладно...
    Назначил на восемь, а мне ведь ещё домой слетать следовало – вещи дачные завезти, под душ встать, побриться и переодеться – словом, подготовиться к свиданию, как принято в этом мире. И вот всё это я быстренько и проделал тем солнечным вечером под беспрерывное толкание в бок маленького зловредного чёртика, попутно сам удивляясь своему поступку и вопрошая себя: «Зачем?». Но некогда было отвечать себе, и оттого мчался я вперёд, то есть к центру города. Кстати: если знал ведь, что живёт на «Ваське», так зачем же предложил встречу в центре? А вот зачем.
    Стыдно признаться, но я ведь записываю только для себя, чтобы чем-то отвлечься после недавнего «облома» в её квартире. Так что валяй уж, Славка, до конца! Обнажайся перед собой до самой срамоты.
    Дело в том, что тогда как раз повсеместно, как грибы, вырастали по городу эти видеосалоны, как гордо они именовались, в которые стекались любители импортного ширпотреба. На деле же были то большей частью конурочки с половину школьного класса, и только изредка – что-то более или менее похожее на небольшой кинозал. Более всего этих салонов расплодилось в центре, на Невском и Литейном, на Суворовском и Лиговке, едва ли не через каждые 30 метров. Все они, как один, работали по наезженной программе: утром комедии, днём боевики, вечером ужастики или эротика. Вот мне и стало интересно: как Эля отреагирует на эту последнюю? А что, если – думал я, наивный пряник и пошляк – её это распалит и ускорит наш ещё не начавшийся роман? А что, если хоть каким-нибудь жестом или взглядом (потемнением глаз, что ли) она выдаст тогда; притягиваю хоть чуть-чуть я её или нет? А то непонятно как-то всё... Надо определиться поконкретней!
    Я был уверен, что найду эротику, и поэтому решил сыграть: сделать вид, что вообще-то хотел с ней пойти в обычный кинотеатр – «Титан» там или «Аврору» там; а вот гляди ж ты: видеосалон какой-то, и почему бы нам, Элька, не зайти – позырим-ка, чо там идёт?... Сейчас как раз, кстати, и фильмец какой-то начнётся – после вот этого, про вампиров. Ах, даже эротика, говорят!.. Как мило... Но ты ведь ничего против не имеешь? Я так и думал. Так что пошли-ка, глянем, что за эротика такая!
    Примерно так всё и вышло. Встретились, пошли по Невскому, наткнулись на салон, я разыграл всё, как по нотам («Эротика?! Какая прелесть!») и купил билеты. Нам ещё повезло: тот видеосалон, в который мы попали, был переделан из обычного кинотеатра (их становилось всё меньше, и они эротику не крутили), так что фильм демонстрировался не на простом 25-дюймовом телеэкране, а много круче: с помощью современной видеотехники изображение проецировалось на большой киноэкран – это я заметил ещё беря билеты. в щёлку портьеры. И подумал: раз так – значит, хоть какая-то поприличнее будет картина, пусть и эротическая.
    Достались нам хорошие места, в самом центре. Эля непринуждённо села, и когда погасили свет, я даже рискнул положить свою руку на её, лежавшую на подлокотнике (отражённый луч помогал редким волосикам светиться изнутри). Так вести себя заставлял сидевший во мне тот самый шальной чертёнок, время от времени хулиганивший.
    Помедлив секунд пять, она медленно высвободила руку, не поворачиваясь ко мне.
    ... Ё-моё, как же я прокололся с этим видиком! Какая это оказалась жуткая порнуха! Я-то надеялся, что увидим мы что-нибудь типа «Греческой смоковницы», «Эммануэли» или «Амазонок» – словом, нормальную, здоровую, комедийную или лирическую эротику. А тут... Большущий экран увеличивал до невозможных размеров – в десятки раз! – интимные части мужских и женских тел. Нет уж, лучше бы стоял здесь обычный «телек»!
    Не помню ни названия картины (совместное производство Австрии с кем-то), ни сюжета (да его, похоже, и не было!), помню только, как с тревогой поглядывал на Элину, а она сидела всю дорогу с видимым спокойствием. А я дёргался, ибо понятия не имел, как действует на неё вся эта фигня, млеет ли она внутренне или отплёвывается, и как держать себя с ней после.
    На всякий случай, когда вышли уже на улицу, то есть в духоту Невского, я – чтобы не упасть в её глазах окончательно – всё же счёл нужным извиниться, сказав:
    – Не ожидал такого. Простите уж великодушно!
    – Ничего, бывает... И мы пошли в скверик под памятником Екатерины Второй.
    Там я попытался сгладить впечатления от киношки, читая ей – мы сидели на скамейке – свои последние стихи, тогда ещё я их писал. Надо же было как-то боле-менее достойно завершить этот вечер!
    Эля просто слушала и слегка улыбалась. Она всегда, слушая, молчала и слегка улыбалась, – а уж когда и где всё услышанное, увиденное и почувствованное в ней переваривалось (слова, эмоции, взгляды) - я и понятия не имел. Через несколько часов или месяцев? В постели или в ванне?
    Я попробовал представить себе, как Эля, лёжа в тёплой ванне, вытягивает стройные ноги и оглядывает себя: «Есть ли под луной тот, кто меня достоин?» И отмахнулся от этих видений, вечно они некстати одолевают.
    Уже и полночь миновала, но было светло, как днём, солнце только село – и мы двинули по Невскому, мимо Эрмитажа, перешли Дворцовый мост, который ещё не развели. Шли и трепались ни о чём. Светлый пушок на элининых локтях трепетал на лёгком невском ветерке. Кожа у неё ещё светленькая, незагорелая. Предложить ей, что ли, следующим заходом позагорать где-нибудь вместе? Или не торопить события?
    Так думал я, пока провожал её мимо стрелки по Университетской набережной и дальше, выйдя на Большой проспект.
    Так и пришли мы к старинному дому с эркером на третьем этаже, в котором находилась (да нет же, находится!) её комната. Поднялись по широкой стёртой лестнице. И когда она уже тихонько открывала ключом дверь, сделав мне знак спускаться (чтоб никто из её домашних не заметил непрошенного кавалера), спохватился – вспомнил, что прощаясь, положено целовать. И тут же умоляюще-игриво вытянул выразительные губы: «Давай, что ли...», – но она кокетливо дёрнула плечиком и бросила мне фразу – одну из любимых своих фраз, как после я потом узнал:
    – Кто не успел, тот опоздал!
    И быстренько скрылась за дверью.
    Я не особо огорчился. Будет потом возможность – исправлю ошибку, а нет – не помру! Зато узнал хотя бы, где живёт. Исходя из впечатлений от фильма, как раз и не стоило продолжать банальный сценарий банальной попыткой поцелуя. Да и вообще, особых видов на Элю я тогда не имел, имел разве что лёгкий интерес. Так, развлёкся, сводил в киношку, попробовал себя в роли ухажёра – и хватит! Молодая буйность звала пофлиртовать. Мне просто интересна была сама программа действий, которых я намеревался придерживаться: довести дело до той степени близости, когда назрела необходимость перейти на следующий, уже конкретный уровень отношений – и вдруг огорошить свой предмет, неожиданно оставив его.
    Хотя что-то в Эле всё же цепляло меня, что-то не склеивалось с моей программой: какая-то её внутренняя независимость, то, как пофигистски она отреагировала на фильм, её плавные движения и... а впрочем, формулировками я не очень-то себя тогда утруждал.



6.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



7.

2 февраля 1992 года

    С гитарой в руках пою ей свои песни. Авторская песня – это вообще-то не моя стихия, но чего не сделаешь ради объекта воздыханий! А меня потянуло её увидеть опять во внеучебной обстановке. Вот и пришлось думать, чем бы занять девочку. Положил некоторые свои старые стихи на музыку, изобрёл быстренько несколько новых песенок – и вперёд!
    Находимся мы в просторном холле музыкальной гимназии, что на Петроградской стороне. Эля здесь дежурит, подрабатывает на вахте, вот я и приехал её развлечь.
    Мы одни. Где-то там, за окнами – горячий и слепящий июньский день бурлит людьми и машинами. А тут – темно, прохладно и гулко: даже мой слабенький голосок при пении разносится по всем углам.
    При прощании тогда, белой ночью, мы даже не договаривались о новой встрече – ясен перец, что будем так и так встречаться на сессии, теперь уж экзамены не за горами. Полифония, зарубежная музыка, история и теория музыкальной педагогики – ИТМП... Не говоря уже о фортепиано, оно тоже требует подготовки, то есть многочасового сидения за клавишами.
    В полифонии Эля была не сильна, и я сочинил ей фугу, требовавшуюся для зачёта. Ну, это так, между делом – написал за ночь. И когда встретились на консультации к экзамену, передал ей в виде подарка, она была рада, видно.
    Тут же намекал на новое свидание, но Эля всё отвечала скороговоркой в своей всегдашней манере:
    – Не-знаю-не-знаю. Как получится!..
    – Ну давай же, Элька, сходим ещё куда-нибудь! Куда получше...
    – Ой, Славка, некогда мне.
    – Да уж как-нибудь вырви для меня времечко-то!
    – Не могу – сессия ведь. К тому ж работаю я теперь до конца июля.
    – Где это?
    – Устроили меня тут на вахте сидеть. Дурака валяю, готовлюсь к экзаменам.
    – В каком месте, районе?
    – На Петроградской. Там есть такая Музыкальная гимназия на Большом проспекте.
    – А, знаю! Дом 42, кажется. Навестить тебя там можно?
    – Ну, если уж так хочешь, приезжай завтра днём, развлечёшь меня. Поготовимся вместе к «ИТээМПэ».
    Тогда и придумал я приехать к ней с песнями, раз уж сама просила развлечь. Видно, после фуги неловко было просто так мне отказать, вот и пригласила.
    Это было не совсем то, о чём мечталось – я хотел опять гуляний по городу. Позднее, уже в конце осени, когда я именно искал случаев к уединению, я бы уцепился как раз-таки за такое: одни, в помещении... Но тогда был у нас ещё далеко не тот этап.
    И вот приехал я к ней в гимназию. Эля сидит в кабинке с развешанными на щите ключами. Народу в заведении почти никого не осталось, каникулы, лишь раз в полчаса приходит или уходит кто-нибудь из учителей, беря или сдавая ключ, так что мы просто сидим рядышком и треплемся, пытаясь при этом ещё и готовиться к сессии. А потом Эля пр инесла по моей просьбе из одного класса гитару (своей-то я пока не обзавёлся, не на что), и я стал ей петь, хотя наличием красивого голоса никогда не страдал. Да и в гитаре не очень-то силён был - так, освоил сам в своё время несколько аккордов, а всё больше-то на фортепиано занимался. Странно, но к сегодняшнему дню все эти мои изделия практически начисто испарились из памяти. Что-то я такое сочинил тогда накануне быстренько, ей посвященное, несколько песен, я их даже и вспоминать не хочу – такие, как и все по молодости пишут: с туманными намёками на «неё» и на что-то пробуждающееся. В общем, ничего оригинального – потому, видимо, они и забылись быстро.
    Была там ещё ироническая песенка о том, как туго стало мне жить на белом свете, и я поехал летним утром за город в поле, взяв с собою чуток цианистого калия и намереваясь свести счёты с жизнью где-нибудь в заросшем овраге поглуше, чтобы меньше шуму и неудобства было окружающим. Но залюбовался полевым многоцветьем и передумал, вновь возлюбив жизнь: «Да и чертополох не так уж плох!..» Более ничего и не припомню уже из этого стишка, только эту строчку. Сочинил я его ещё лет в 17, а теперь просто сделал из него «конфетку» для Эли в виде песни. Она была её единственным, первым и последним её слушателем. Вроде бы ей понравилось.
    Белые ночи были в разгаре, но не могу я их описать так, как сотни раз описывали до меня куда более сильные сочинители. Пока что я жил в городе один, семья отдыхала на даче, а я по случаю сессии задержался и обитал теперь в обществе пианино и мебели. Так же было и год назад, но теперь подготовку к экзаменам скрашивала Элина. Хотя пока ещё всё, что с ней связано, происходило просто так, – между делом. Но сама атмосфера июня, белых ночей настраивала на чувственные отношения. Оттого разве что и подогревался покамест мой интерес к однокурснице. Был бы другой месяц – может, и остыл бы скоро, а тут напротив – распалялся, тянуло меня. И всё больше убеждался с каждой встречей в академии, что Эля - не то, что иные-прочие. Что-то в ней было не такое, не распознанное. Во время кратких встреч в академии я начинал чувствовать, что она далеко не примитив, каковой показалась мне вначале.
    Всё чаще и чаще развивал я в тот июнь представление, которое пришло ко мне во время прогулки по ночному Питеру – как лежит она, вытянув соблазнительные ноги (они, наверное, тоже с редкими светлыми волосками) и оглядывает себя: хороша ли? И решает: пожалуй, хороша!..
    Тогда ещё я не мог ясно представить себе её нагого тела. Оно не подпадало под стандарты, хотя трудно было сказать, от чего: ноги, конечно, весьма и весьма длинные, чуть-чуть изогнутые в лодыжках (меня эта «домашнесть» формы ног всегда больше возбуждала в женщинах, нежели холодно-прямая журнальная их стройность), но и спина у неё тоже длиннее, чем требуется - какая-то очень уж гибкая, хорьковая спина – может, из-за неё и рост у Эли за сто восемьдесят.
    А вот о груди – не имел ясного представления. Но заиметь его ой как хотел! Ещё и потому хотение моё распалялось, что если в холле гимназии была она в том самом светло-зелёном вязаном платье, которое было на ней в наш первый разговор, – ибо прохладно было там, среди камня, хоть и жара на улице, – то в академию приходила Элина в лёгкой блузке. Беленькой, с цветочками и кружевной каёмкой. Меня особенно задевало то, что блузка эта надета была прямо на ничего, на голый бюст: чуть присмотрись – и видно, что там и в помине не было никакого бюстгальтера (фу ты, какое тяжеловесное немецкое слово!); воздушная элинина грудь и не нуждалась ни в каких поддерживающих устройствах... Лишь каёмка на резиночке - вот что меня страшно распаляло: неудержимо хотелось оттянуть её и заглянуть в жаркое сокровенное нутро.
    Мы готовились тогда к экзамену по фортепиано, Эля учила сонату Шуберта, полифонию (что-то из фуг Шостаковича), а в качестве пьесы взяла си-бемоль-минорный этюд Листа. Иногда я слышал из коридора, как она играет его – в свои редкие приезды в академию Эля брала свободный класс и там занималась: не желала играть дома, под замечания своих домочадцев. Пару раз я осторожно заходил послушать. Эля чуть смущалась, но продолжала занятия, как бы меня не замечая. А я зачарованно слушал переливы виртуозных пассажей и с восторгом наблюдал, как гибкая кисть её то и дело легко взлетает по чёрным клавишам, ловко перебирая их, словно бисер, почти до конца клавиатуры, а затем рука плавно стелется обратно к среднему регистру, неуловимо мелькая длинными пальцами.
    Иногда мне удавалось, стоя позади Эли, мельком заглянуть за завёрнутую внутрь каёмочку её блузки, – резинка на ней была совсем не тугой, прямо-таки легчайшей: дунь - и отхлынет на секунду от матовой кожи. И тогда меня сводили с ума эти кокетливо переливающиеся поверхности, так халтурно упрятанные под широким вырезом, что зачастую, когда Эле приходилось наклоняться, непослушный мой взгляд выхватывал задорные аккуратные соски, обрамлённые несколькими тёмными редкими волосками Я отлично понимал при этом (так как достаточно успел уже узнать натуру самой Элины), что у неё ну совсем не было намерения обольстить конкретно меня или кого-то другого, и даже не «для понту» она ходила так, не из желания «выпендриться», а всего-навсего потому, что так ей было удобнее.
    Вообще-то смелым это было поступком – в таком виде приходить на учёбу в ВУЗ! То было ещё время, когда такое вот поведение осуждалось, когда двух девиц, осмелившихся загорать у Петропавловки топлесс, известный тележурналист Невзоров преподнёс в своём репортаже как последних «бэ». Теперь-то уж чуть не полпляжа так загорает, модно стало!
    И вот случилось! Как сейчас помню – 15 июня. Она играла Листа, я стоял рядом, и так завёлся от настойчивости появления этих сосков с той же периодичностью, с какой чередовались пассажи, что, когда закончила Элина игру и встала рядом со мной, – я вдруг, движимый неукротимой стихией, жутко покраснев и запинаясь, попросил:
    – Эльк, слушай! А можно мне их ... это, ну... поцеловать?.. – и тут же меня словно холодом облило от собственной наглости, никогда я такого от себя не ожидал, хотя и не мальчик был уже, и женщины в моей жизни присутствовали (потом расскажу, если не забуду).
    Она мгновенно поняла меня и продолжала молча стоять, чуть-чуть улыбаясь и давая этим согласие. С превеликой осторожностью, как открывают крышку сундука с найденным сокровищем, ещё не веря до конца в удачу, я робко оттянул резиночку вниз, выпустив на воздух обе дышащие жаром, набухшие тугой молодой плотью возвышенности - и тут же припал к ним, зарылся лицом в их одуряющую влажную и терпкую мякоть. Постояв так с полминуты, принялся упоённо и неуклюже целовать кожу вокруг светлых безмятежных сосков цвета крем-брюле и нежно протягивать между губами сами эти коротенькие соски. Последними мои губы выпускали длинные волоски, обрамляющие их. Я не видел лица Эли, но мне представлялось на нём в течение всего этого времени всё та же невозмутимо-снисходительная улыбка.
    Как же запросто она дала мне сделать это! Похоже, для неё это так, пустячок. Или нет? Неужели на моём месте мог бы оказаться любой другой?.. Это пронеслось в мозгу уже несколькими минутами позе, когда я начал приходить в себя.
    Вот таким образом и закончилась её репетиция. Любопытно, что первый поцелуй в моих отношениях с Элиной произошёл именно так – не в щёку и не в губы, а в грудь! Понимаю, что при теперешних нравах это воспринимается как старомодная целомудренность, что такое и за поцелуй-то не считается.
    Домой я ехал в каком-то придурковатом блаженстве. А вот дома - пусть бы и несло меня далее по волнам флирта, так нет! – по своей бедовой привычке я вновь принялся анализировать, пытать себя: зачем всё затеяно? Что мне от неё … к чему веду?
    Тянет, конечно, чего уж там раздумывать? Девчонкой она оказалась очень и очень интересной. А я где-то читал (кажется у Томаса Манна в «Докторе Фаустусе»), что интерес – самая сильная из страстей.
    Нет, всё не так просто! И что же, что тянет? Зачем портить жизнь девочке, не лучше ли, пока далеко не зашло, прерваться сейчас?
    Или уж отдаться на волю волн? Если уж начал - продолжай. Сказал «А» – говори и «Б».
    Так мучился я и на следующий день, бродя по городу в районе Муринского ручья, пока не придумал ничего лучшего, как довериться жребию.



8.

5 февраля 1992 года

    Не по-джентльменски это было вообще-то – жребий кидать, теперь понимаю. Малодушие с моей стороны! Не по-мужски.
    Вообще-то настоящий мужик, в какие бы сложные положения он ни попадал, не должен никогда размышлять над выбором линии своего поведения – по-мужски или не по-мужски он поступает, и как будет ему сделать по-мужски в таком-то вопросе. Ему интуиция сама должна подсказать, как действовать! Если же начинаются мучительные поиски наиболее «мущинского» из возможных поведений – значит, это уже не стопроцентный мужчина.
    Смешной случай вспомнился: лет в 17 возникла мысль о суициде, в таком возрасте эти мысли легко возникают по любому поводу, хоть они и неглубокие. Бросил я монетку: сделать "это" или не сделать? Монетка катилась-катилась по полу (дело было в классе училища) – а под конец вдруг, редчайший случай, остановилась в вертикальном положении, застряв в щели паркета! Меня тогда обуял истерический смех, и этим дело кончилось.
    В качестве жребия на этот раз решил я не монетку бросить – слишком простенько – а провернуть дело интеллектуально: погасить в комнате свет, повернуться вокруг себя, пойти в сторону стеллажей и взять с них наугад любую книгу, открыть наощупь и ткнуть пальцем в какое-нибудь место; а дальше уж действовать, исходя из предложения, которое на это место придётся.
    Мне попался Тургенев, один из последних томов Полного собрания (кажется, с письмами), а предложение указанное гласило … точно уже не помню текста, всё-таки больше полугода прошло, – в общем, что-то было там вроде:
    «Если уж решился действовать – иди до конца, не останавливайся на полпути».
    Наверное, что-то в этом роде я и ждал увидеть. Открестился, короче, от себя самого (ведь это не я, это сам Иван Сергеич меня наставил на путь!) и начал идти до конца. На другой день позвонил ей и сказал строгим голосом:
    - Элина, говорят из деканата. Вы почему до сих пор не сдали зачёт по импровизации? Вы знаете, что не будете допущены к экзаменам? – и когда узнала меня, добавил уже спокойно:
    – Приезжай завтра к семи, в 120-м классе будет принимать Фир. Между прочим, специально приедет ради должников вроде нас, последний раз в этом семестре!
    «Фиром» студенты за глаза называли композитора Георгия Фиртича (того самого, что сочинил музыку к мультику про капитана Врунгеля, а также друга Высоцкого и автора музыки к его стихам), который вёл у нас предмет под названием «основы импровизации». Всё, вёл, а потом взял и женился на студенточке с нашего курса... При разнице в возрасте почти в два с половиной раза. Ну, это их дело, не собираюсь вникать в подробности и рад за них обоих.
    Назавтра я приехал где-то к половине седьмого, раньше Эли, и сдал «зачёт», а затем взял на вахте ключ от свободного класса и попросил остальных, пришедших к Фиру:
    – Элька сдаст – пусть зайдёт в 308-й!
    Очень хотелось послушать, как она будет импровизировать, но я знал уже, что Эля таких вещей не любит, и не желал вызывать её гнев. Он не входил в мои планы, я ведь специально приехал действовать, исходя из итогов жребия.
    Стал её ждать в 308-м классе, наигрывая на пианино свои сочинения, пару из которых сейчас показывал Фиру. Сочиняли музыку у нас всего два-три человека на курсе, поэтому разрешалось вместо импровизирования просто показать свои творения - и «зачёт» был обеспечен.
    308-й - небольшой такой классик, но красивый: работающая здесь вокалистка любит комнатные растения, поэтому повсюду расставлены цветы в горшках – на подоконнике, на шкафу и даже стены увешаны кашпо всевозможных размеров. И пианино тут неплохое, старенький «Рёниш». Потому и выбрал я этот класс для встречи.
    (Потом многие моменты переплетений наших с Элей отношений будут связаны именно с ним. И по сей день, когда бываю здесь, букет цветочных запахов алоэ, герань, фиалки вызывают во мне бурю воспоминаний о совсем недавнем, и ещё горше становится на душе, но об этом потом).
    Ну так вот, ждал я её и говорил себе: что ж ты робеешь, Славик? Ведь в кино с тобой пошла? Пошла, сразу послушалась. Грудь дала целовать? Дала. Сюда согласилась приехать? Да! Значит, ты явно имеешь на неё влияние. Так может быть, она ждёт от тебя дальнейших шагов?
    А с другой стороны – ничего ведь конкретного. Ну, кино – это так, от скуки. Грудь – ну… просто развлечение. Сюда приедет сейчас от необходимости. Может, я тут и ни при чём вовсе? И ей, возможно, вообще на всё наплевать?
    Надо наконец мне поиметь какую-то определённость! Какой-то сделать крутой поступок. Например: сразу, решительно признаться в любви и посмотреть, как она отреагирует. А то ведь ускользает она от меня постоянно, не могу я ухватить её, элькиной, сути! Ведь не может девушка оставаться равнодушной, когда ей говорят «люблю»! Может, всё же так и сказать?
    А разве я люблю?.. Ничего, для-ради обольщения можно. У меня ведь цель такая, исходя из итогов жребия и по совету Тургенева – обольстить! Не обязательно до самого конца дойти, я ведь имею в виду не банальное физическое обольщение-обладание, а её согласие стать моей – большего мне и не требуется, чтобы подняться в собственных глазах. В общем, объяснение в чувствах нужно в данном конкретном случае как приём, так и скажи себе. Тьфу ты, что за низость?! Не противен ли ты сам себе? Ну хорошо, а как же тогда?..
    …Уже полвосьмого, а она всё не идёт. Да приехала ли сюда вообще?
    Должна приехать! А если приехала и зайдёт – надо будет чем-то её встряхнуть. Чтобы появилась наконец определенность. А чем встряхнуть? Ну не враньём же о любви, которой нет? Не буду признаваться в своих чувствах! Всё, решил бесповоротно...
    Она неслышно возникла в дверях – высокая, в потрясном чёрном с блёстками платье, плотно облегающем фигуру. Косметики было на ней, может быть, чуть больше, чем обычно – вокруг глаз и на щеках тоже блёстки (ага, значит, готовилась ко встрече со мной?!). И прошла два-три шага в моём направлении.
    …Вообще-то я успел заметить, что вошла она несколько неуверенно. Ступала, будто в полной темноте. Может, она тоже не могла меня разгадать, не могла понять, чего от меня ждать сейчас?
    Когда она появилась, я как раз сидел за клавиатурой фортепиано. Играл громкую Прелюдию Рахманинова, потому и застал меня её приход врасплох. И чтобы не растерять сильно ограниченный запас уверенности, сразу и кинулся к ней на радостях от того, что –пришла-таки! Ведь сказал вчера по телефону, что буду ждать – а значит, надо встретить как-то; а раз уж кинулся к ней, то надо и обнять, не останавливаться же рядом, как вкопанному, а если уж обнял, то и целовать, а если уж целовать начал, то надо и говорить что-то, а что говорить положено в таких случаях? – конечно, любовные фразы всякие, не о квантовой же механике. И вот я всё это проделал на автопилоте и поймал себя уже на том, что крепко держу в руках Элю, обнимаю её тоненькую гибкую талию, целую в закрытые губы, в блёстки на глазах и щеках – и шепчу, шепчу, что люблю, что голову потерял и тому подобное. Никакого сопротивления мне я не ощущал, была она довольно податливая, но в то же время ответной страсти, ответного стремительного порыва я не увидел: Элина просто оставалась стоять, предоставив мне инициативу действий.
    Тут только я опомнился: что же я такое делаю? – и, переполненный, перевозбуждённый, не знающий, как вести себя дальше, рванулся обратно к клавишам и принялся играть от смущения то, что само легло под пальцы.
    В такой же ситуации оказался, помнится, и Адриан Леверкюн, молодой герой того же «Доктора Фаустуса». Сравнение нехорошо разве что тем, что там, в романе, героя-музыканта коснулась в холле борделя женщина известного рода деятельности; а в остальном – всё так же: смущённый, он подошёл к клавишам рояля и заиграл то, что его в данный момент занимало, какую-то модуляцию (не помню уже, давно читал).
    И зачем я бросился обратно к спасительным клавишам? Вот сейчас-то надо было и надержаться Элей, наобнимать и нацеловать её всласть, а я как-то сразу оставил её, не успев начувствоваться её телом. Может быть это оттого, что не заметил я в Эле ответного порыва, либо он был совсем не равен моему, – потому вся моя пылкость и пропала всуе? И вообще все эти поцелуи и обнимания, все предательские слова о любви, все действия мои получились какими-то поверхностными, суетливыми. Эля так и оставалась стоять во время моей игры посреди аудитории, ни намёком, ни взглядом, ни телодвижением не выражая ответных чувств. А что, если это было бессознательное кокетство с её стороны, желание завести меня ещё больше своей индифферентностью?
    Встряска Эли, с помощью которой я хотел добиться определённости, ничего не дала. Что-то надо было делать дальше. «Да положить её на стол – и вперёд, кретин!», – могло бы воскликнуть моё циничное второе «я», если бы оно тогда во мне вызрело. Пожалуй, к тому времени, Эля была готова к такому повороту, теперь я знаю.
    Но Славик был слишком воспитанным мальчиком, он играл в этапы. А в игре этой полагалось сегодня остановиться на достигнутом, на следующей ступеньке в отношениях.
    Ну, и к тому же... мне тогда и в голову не приходило, что можно вот здесь прямо, в классе, продолжить сближение. Стереотип работал: только в квартире, только в постели! К экстриму мы пока оба не были готовы. Не то, что потом, через полтора года.
    Конечно, я тут же пригласил её к себе домой заниматься перед экзаменами:
    – Приезжай, что ли, ко мне, позанимаемся опять вместе.
    – Ага. Когда?
    – Да чего тянуть? Прямо завтра.
    – Ладно.
    – Созвонимся! Я тебя у метро встречу.
    Согласилась так же мгновенно и податливо, как и грудь целовать. Как-то небрежно и до обидного запросто. Почему? Загадка не исчезала. («Ну наверно уж потому просто, что влюбилась, вот и всё!» – скажет она мне через год; а мне-то и в голову ни разу не приходило такое объяснение).



9.

7 февраля 1992 года

    А я решил в тот день зачем-то так: раз уж добился ты, Славка, согласия, то не стремись к овладению с первого же раза, ты ведь не питекантроп какой-то. Будь последовательным, действуй по Тургеневу, но поэтапно. Приручать постепенно, пусть привыкнет, не лезь сразу с приставаниями!
    А то вдруг ведь спугнёшь? Всё же она девочка ещё, похоже…
    Значит, так: сделай этот первый раз неприкасаемым. Ознакомительным, тэсэзэть. То есть – заставь себя, Славик, её не трогать! Чтобы ей показать, что ты не то, что разные-прочие кобели, которым только одно подавай, что ты нет, не они, что ты другое!
    Так вот же, придумал я: за всё время пребывания нас у меня дома – нарочно даже не коснусь её, Эли! Всё отложу на потом. А сейчас: типа, я вот такой строгий! Потому как дело, то бишь экзамены, прежде всего.
    …И как же я жалел потом об этом своём решении! Оплошал ты, Славик, упустил такой роскошный раз! Этих разов потом и было-то у нас за лето – по пальцам одной руки... И ведь что самое обидное: что много позднее, спустя месяцы, когда я навёл разговор на это посещение, она даже абсолютно и не помнила, что был такой вот приход её ко мне – «холостой». Думала, что все разы были «постельные».
    А ведь как же хороша, как роскошна, как сексапильна она была, когда лежала на моей тахте с закинутыми за голову руками – после того, как я хорошенько погонял её по билетам, и она упала на мягкие пружины передохнуть. Ведь, судя по её позе, она безотчётно (а может, и «отчётно») хотела близости. А я... Э-э -эх, я!.. Отсюда, из промозглого января 1992-го особенно больно вспоминать горячий июнь 90-го, и боль та жжёт ещё сильнее в свете этого последнего «облома» в элиной квартире, случившегося на днях, с которого я и начал вспоминать наши отношения. Но поздно, время упущено!
    В общем, она тогда всё же пришла ко мне запросто (сейчас бы ни за что не пришла!), и я сделал всё именно так, как запланировал. Усадил в кресло, сунул в руки сборники, заставлял повторять билеты, наигрывал на пианино примеры музыкальных произведений. Десятки книг по нужным темам были в моей домашней библиотеке, и я весьма щеголял этим перед Элей. Но всё было тщетой: я пыжился познаниями, а толку было немного: звенящее напряжение висело между нами, ожидание чего-то ещё, кроме подготовки к сессии.
    Вот тогда-то, утомившись от учения, она и упала на тахту лицом верху – зверски соблазнительная, в сером с блёстками летнем сарафане, с закинутыми за голову руками. Лежала на спине и глядела в потолок на люстру. А я – я навис над ней, упираясь руками и в шутку как бы готовясь упасть на её распластанное внизу, разморённое жарой, зовущее тело. Если бы она подала хоть какой-то намёк, сделала хоть лёгкий жест, означающий желание близости – ну, потянулась бы, что ли, ко мне губами (а умеет ли она вообще целоваться?) – я бы всё отбросил и накинулся со всей накопленной страстью. Но она лежала, а я «падал» как в замедленном кино, держа руки по бокам от её тела и вдыхая его жар. И только.
    Пожалуй, я не был уверен и в ней, и в себе. И в то же время был верен себе в отношении неприкасаемости, хотя и немалого труда стоило её соблюсти. Потом пересел в ноги её, лежащей, продолжая читать «Этюды и очерки по бетховениане», и при этом мне безумно хотелось поцеловать пальчики её ног – просто так, как бы шутя. Но и тогда это стало бы искрой, могущей запросто вызвать взрыв.
    Словом, всё окончилось ничем. Под конец я покормил её, чем мог – салатами-котлетами, приобретёнными в этот день заранее. А она во время трапезы углядела на книжных полках «Дао» и поиронизировала: тоже, что ли, экзамен по ним сдавать собираешься? – но я, помня о неприкасаемости, стушевался и сменил тему.
    Через несколько минут мы вышли в духовку города.

    Это было последнее свободное общение наши, потом уж больше недели не было такой возможности, в конце июня пошла череда экзаменов, через каждые три дня: отечественная музыка, полифония, фортепиано, история и теория музыкальной педагогики. Так что особо-то встречались: виделись лишь в «путяге», да и то не всегда, было не до интима.
    Правда, один из этих дней хочется вспомнить, ведь пишу я просто для памяти, чтобы забыться от этого последнего «обломного» приезда к ней, занять себя чем-то. А то ведь, если эти записки попадут в руки к какому-нибудь умнику-всезнайке, начнутся с его стороны высокомерные комментарии: вот, мол, малохольный какой паренёк, всё струйнёй страдает, а надо ему было сделать вот так…
    Ну почему, стоит тебе впасть в депрессию, пережить неудачу в жизни и открыться в этом какому-нибудь другу-приятелю, как сразу он с чувством превосходства и с важными видом радостно изрекает:
    – Ничего, ерунда всё это! Представь себе, со мной было ну ровно то же самое! – после чего следует утомительный рассказ о себе любимом в прошлом, который приятель с удовольствием смакует, весьма довольный подвернувшемся случаем.
    Итак, 29-го июня была консультация к экзамену по ИТМП. Перед ней, поговорив немного в коридоре, мы решили провернуть с Элей такую штуку: перевестись на дневное отделение. Это удобнее в некоторых отношениях, да ещё, наверно, у каждого из нас мысль стучала, что будем чаще встречаться. Ведь у вечерников целый день получается занятым, последние лекции по расписанию оканчиваются в 22.20. Я тут же накатал заявление от нас обоих, Эля тоже подписалась, и понёс в деканат. Потому как я всё был ближе к административным кругам академии, благодаря своей работе в музыкалке.
    Посидели на консультации, а потом я пошёл к администрации узнать о судьбе нашего заявления.
    Нам было отказано – не помню уж на каком основании, да и не суть это. С горя решили прогуляться в белую ночь – всё равно уже сессия почти позади, завтра последний экзамен. Вот так и удалось наконец-то мне вновь пройтись с Элей по городу, моему городу. Незаметно оказались мы в центре его, на Кленовой улице возле Инженерного замка. И до того загулялись, что захватили половину белой ночи, забыв, что надо бы отоспаться перед экзаменом.
    В ту-то ночь и случился наш первый поцелуй – мы сидели на скамейке в Михайловском саду, и как-то сами собой притянулись друг к другу лицами. Вот это был настоящий поцелуй! Даже уж слишком какой-то жаркий и страстный с её стороны, не ожидал. И долго-долго он тянулся, сладостный!.. Губы её заметно припухли, покраснели (она их почти и не красит, по-моему). Я, конечно, завёлся. И вот тут уж проявил желание прямо сейчас снова затащить Элю ко мне – «готовиться к экзаменам». Точнее, к последнему экзамену, завтрашнему. Уже по-настоящему готовиться. То есть, наоборот, не готовиться, а... В общем, запутался, да и к чему самому себе растолковывать? И так ясно.
    Но попытки мои ни к чему не привели, она не хотела отправляться в путь. Почему? Я настаивал, она отказывалась. Может быть, думала, что снова будет «неприкасаемый» раз, не хотела время терять? Я-то знал, что теперь-то уж не будет. Да и она дала ведь понять этим жарким поцелуем , что хочет меня?.. Ясное дело, дала!
    А жребий всё звал: начал – доводи до конца.
    – Ну давай, поехали, Элька! Дорогу ко мне уже знаешь. Полчаса – и мы на месте.
    – Не-ет!
    Как-то легкомысленно так произносит она это «нет», шутя. Но при этом видно, что решительно. В общем – наотрез отказалась поехать ко мне! Пришлось опять просто бродить и болтать. Говорили мы почему-то о характерах и темпераментах. Перешли на гороскоп, которому я не верю, считаю это пустым засорением мозгов. И всё же спросил у неё:
    – А ты-то кто по гороскопу?
    И тут выяснилось, что оба мы – скорпионы. Дни рождения наши рядом, у меня 29 октября, у неё – 5 ноября.
    – Так вот почему у нас с тобой такое притягивание друг к другу! – воскликнул я. – И чувствую, что понимание есть.
    – Да, у меня тоже почему-то все друзья – скорпионы, – сказала вдруг Эля. Так получается само собой как-то..
    (Интересно, в каком смысле «друзья»? Ну-ну…)
    – Да уж, скорпиона всегда поймёт только скорпион! – ответил я. – Скорпиону свойственно лёгкое пожаливание, но он это делает любя. А люди вот – не скорпионы – обижаются на мои шутки, думают, я со зла. Ну как объяснить? И только такие, как ты, до конца меня понимают и принимают.
    Белая ночь обнимала нас, тучки неуклюже размазывались по небу, но не было холодно нам с Элей, по-летнему одетым: она в той самой голубой блузке с вырезом на резиночке, правда, и в шерстяной юбке при том, а я в рубашке и летних светло-серых брюках, одетых прямо на ничего, как и её блузка. Слегка обалдевшие от поцелуя, мы пошли не спеша Мойку через Садовый мост и вдоль Лебяжьего канала (Летний сад был закрыт) направились к Троицкому мосту. Почему-то не к Дворцовому, который к её дому ближе. Тут уже слегка тянуло прохладой с Невы, но мы всё равно переходили его, взявшись за руки, как дети в лесу, минут двадцать, ещё и постояли в самой середине, чтобы полюбоваться на стрелку.
    На Петровской набережной какие-то весёлые встречные морячки, человек пять, заговорили с нами, спросив, когда будут разводить мост. Они шли смотреть на это событие. Блин, а я и забыл, что оно должно состояться всего лишь через каких-то полчасика! Ой, позор: живу в Питере, а ни разу не видел, как разводят какой-нибудь мост, любой! Я и предложил Эле дождаться и посмотреть. Пошли пересидеть пока в скверике у Нахимовского училища, там много скамеек вокруг памятника во славу Российскому флоту.
    Но все скамейки оказались занятыми либо морячками (отпуск, у них, что ли, у всех разом?), либо такими же, как мы, парами. А я хотел повторить поцелуй, на скамейке это всё же удобнее, нежели стоя, не рискуешь упасть от головокружения, упиваясь его терпкой счастливой сладостью.
    Пришлось зайти для этого в какой-то уединённый дворик аж за Малой Посадской. И уж там, на узенькой скамеечке, пользуясь тем, что растущая кругом сирень создавала стены – я осмелился впиваться губами не только в губы её, но и в грудь, благо нетрудно было до неё добираться, – и опять не получил отпора от неё, гордой. Обхаживая бодро приподнявшиеся соски, ждущие моих губ и языка, как бы ни пытались они это скрывать, я задумался о том, что тогда, в первый раз, смог вот также целовать их потому, что пытался перед этим сдать досрочно зачёт по эстетике, но мне не позволили, и я пошёл в музыкальный класс, а там и она занимается… И вот, вспоминая это и уже ни о чём таком эротическом не задумываясь, я в порыве нежности принялся проводить пальцами от её шеи к углублению между грудями – очень медленно и ласково – но тут же Элька спросила иронически:
    – Что, начитался трактатов индийских?
    – Да ну что ты, – возмутился я, – это я сам, от души!
    Так и прозевали мы развод мостов. Но не жалели. В другой раз!
    Вернулись на набережную, когда оба видимых моста уже вздымались – и Литейный, и Троицкий.
    Сели в сквере у домика Петра 1, найдя скамью в уединенном местечке среди подстриженный кустов. Я её вновь обнял Элю, она не слишком отстранилась.
    Принимались несколько раз вновь целоваться, разговоры пошли уже без смыла, потом без слов, потом и вовсе исчезли за ненадобностью.
    И вновь я гладил её затвердевшие соски. А она – в качестве, может быть, компенсации за свой отказ поехать ко мне – наградила меня более откровенными ласками. Под её пальцами, несмотря на плотную ткань брюк, всё существо-естество моё вздымалось, как невский мост, и восторженно вздрагивало от каждого её прикосновения и поглаживания. Пальцы Элины были до предела наэлектризованы, я остро чувствовал это и переполнялся восторгом. Вот оно, моё завоевание, моё торжество!
    Вроде бы ничего особенного: ну подумаешь – интимные ласки! Вот удивил! Но для меня тот миг был важнейшим порогом, через который Эля перешагнула ко мне, проявив активность. Тот, кто знал бы её так же, как я, оценил бы этот её царский подарок.
    Чуть занимался рассвет. Просветлённые и переполненные друг другом, мы направились в сторону её дома медленно пробуждающимися улицами. Надо было всё же немного поспать перед экзаменом. От Малой Невы тянуло прохладной сыростью, фонари дробились в воде дрожащими бликами, размноженными рябью от тёплого ветерка. Шли не спеша, но мне хотелось бы помедленнее. Пахло сиренью.
    И вдруг Эля сказала:
    – Ну что, Славка? Может быть, на этом и остановимся?
    – С чего это ты?.. Зачем?
    Вот тогда-то она мне и сказала те самые слова – пожалуй, самые важные в нашем с нею романе. Правда, я не придал им тогда особого значения. Зато позднее они открыли мою КОЛЛЕКЦИЮ ФРАЗ – иногда совсем коротеньких, но очень существенных фраз, сказанных Элей в разные моменты и при разных обстоятельствах, но чрезвычайно важных в наших с ней отношениях.
    А сказала она в ту белую ночь вот что:
    – Эх, Славик, зря ты вляпался в меня. Потом сам будешь жалеть.
    – Это ещё почему?
    И тогда, рассеянно глядя мимо, Элина произнесла довольно длинный для неё монолог из целых четырёх предложений:
    – Давай лучше сейчас расстанемся! И забудем друг о друге. А то ведь намучаешься! Со мной так просто ещё ни у кого не получалось.
    Вот она, первая ФРАЗА! На сегодня их набралось с тех пор десятка два. Некоторые в пару слов, а есть и в пару предложений. Коллекционирую я их старательно и бережно. И открывает их это предложение: «Со мной так просто ещё ни у кого не получалось …»
    Сейчас, в свете прошедших полутора лет, я всё же прислушался бы и пораздумывал над элиными словами. Но в ту ночь легкомысленно не придал им значения, то есть попросту ничего не понял. Понял только теперь, когда и вправду безнадёжно вляпался.
    А тогда был я всего лишь распалён чисто по-мужски, по-кобелевски, не желал упустить случая и рвался к последнему шагу. Рвался не раздумывая, на автопилоте. Теперь-то мне ясно, что не любовь в то лето во мне проснулась к ней, а поначалу больше азарт. Нужна мне была новая связь, новые ощущения. Стихия!
    Утомлённо и уверенно поцеловались у входа в её квартиру, а потом я долго топал к себе, и хоть метро уже открылось с пяти утра, не хотелось лезть под землю, решил ещё пройтись. Думал: хорошо, что родилась Эля на Васильевском острове, а не в спальном каком-нибудь районе, вроде Юго-Запада или Купчино. Всё же центр Васильевского – историческое место. Старинные здания, вокруг рукава Невы. И что меня всегда удивляло: со стороны – тем, кто здесь никогда не жил – кажется: фи, какая теснота в этих улицах, то есть линиях, особенно в их начале, да ещё и зелени почти нет! И как здесь только жить можно? А вот те, кто сызмальства здесь обитает, ни за что не променяют этот район на любой другой, и очень хвалят свой любимый Васильевский. Наверно, и семья Эли тоже так, хотя я никого пока не знаю. Может, и представится случай побывать у неё. Интересно ведь, как она живёт!



10.

11 февраля 1992 года

    А назавтра был экзамен по истории и теории музыкальной педагогики, ИТМП. Последний в этой сессии. Предмет сей мне всегда нравился: я бы и так с интересом изучал французскую клавесинную школу 18-го века и древнеиндийские раги. В общем, поставили мне 5, а Эле 4.
    По случаю окончания сессии и всего 3-го курса мы (мужской пол представляю на курсе только я один), чтобы отметить это событие, собрались дома у одной нашей студентки, имевшей большую четырёхкомнатную квартиру на Петрогорадской стороне у Тучкова моста.
    Студентка эта, Раиса Кузякина, была на 10 лет старше меня и прочих наших однокурсниц. Да ещё и замужем. Вместе с мужем Константином, бородатым 35-летним парнем с двумя высшими образованиями и сложным характером, художником и режиссёром, они превратили своё жилище в богемную тусовню, где вечно крутился народ – знакомые, друзья, однокурсники его и её, многие часто останавливались проездом на несколько дней, поэтому всегда кто-то у них ночевал, это было делом привычным. В огромной прихожей (мы потом даже водили в ней хоровод всем курсом вокруг новогодней ёлочки) Костя даже соорудил что-то вроде антресолей с десятком спальных мест.
    Туда-то и направились мы если не всем курсом, то человек 15 из нас набиралось точно. Да столько же было уже там однокурсников-режиссёров Кости, они съехались в честь дня его рождения и очередной годовщины выпуска из института театра, музыки и кинематографии, нашего знаменитого ЛГИТМиКа, их альма-матери. Хоть и разлетелись они после окончания института по разным городам – Казань, Киев, Алма-Ата и прочая, но он их как-то повытаскивал отовсюду и собрал у себя в Питере.
    Константин нас развлекал: его режиссёры устраивали разные сценки, а я аккомпанировал, и даже не столько на фортепиано – были в этом гостеприимном доме флейты, фагот, маракасы, гитара, ксилофон и всяческие свистульки. В общем, три десятка человек весело проводили время!
    Застолье длилось до двух ночи. Наши девочки к тому времен почти все постепенно исчезли, разъехавшись по домам. Эля тоже ушла по-английски, как потом мне сказали. А весь оставшийся народ устроил танцульки! Перекрытия в этих древних петербургских домах по полтора метра толщиной, никакой слышимости для соседей снизу, это вам не хрущёвки-брежневки, где даже всяким интимом нельзя нормально позаниматься без того, чтобы об этом не узнали соседи сверху, снизу и с боков!
    Нашумевшись, угомонились мы уже под утро. Часов до четырёх дня все проспали вповалку, где придётся. Благо кроватей в комнатах достаточно, а кому не хватит – есть диван в просторной столовой, сундук в коридоре (на котором, как выяснилось, удобно спать) и, наконец, антресоли в прихожей.
    Потом, сползшись постепенно в столовую, устроили обед, плавно перешедший в ужин. К тому времени Элина уже опять появилась в этой квартире, отоспавшись дома. Не признаёт она ночёвки в чужих квартирах! И всей большой компанией часов в семь уже вечера мы пошли смотреть праздник города.
    Это было грандиозное торжество! Тысячи и тысячи людей собрались в центре – на Дворцовой набережной, у Петропавловки, на стрелке Васильевского. Перед самым зданием биржи выступали на подмостках эстрадные знаменитости. Повсюду гремела музыка.
    Ну конечно: если хлебом народ никак не обеспечить, то вот ему зрелище!
    На набережной у домика Петра, как раз напротив того места, где мы с Элей совсем недавно сидели на скамейке, и где она мне… в общем, здесь готовилось ещё одно действо: парочка пожарных машин задувала пламя в огромный красно-белый воздушный шар с корзиной, на котором было написано «Смена». Вся редакция популярной газеты «Смена» собиралась взлететь на воздух. А что, и развлечение, и реклама себе! Интересно только, кто это всё финансирует?
    Мы с Элей решили незаметно отделиться, пока все наши друзья глазеют на запуск шара. И потихоньку направились через стрелку в сторону станции метро «Невский проспект».
    Вот так она и оказалась снова в моей квартире. И тут уж было у нас всё! В этот вечер она решилась отдаться мне, ни о чём не думая. Наконец-то я вдоволь насладился видом её ладного, высокого тела! Запомнилась мне её фигурка, стоящая у окна и освещаемая закатным солнцем. На другой день я даже сочинил по этому поводу дилетантские стишки: Красой нездешнюю сверкая, Как будто стройный сталактит, Ты у окна стоишь нагая, И солнце кожу золотит.
    Ну, и дальше в таком духе. На неё стих не произвел особого впечатления, когда я прочёл его ей следующим вечером. Зато в отношениях наших мы переступили главную черту, за которой они вошли в новую стадию.



11.

12 февраля 1992 года

    Потом, в течение июля, бывало довольно трудно встречаться: она просила не звонить ей домой без крайней необходимости из-за «кучи народа» в квартире и неизбежных поэтому расспросов: кто тебе звонил, зачем?.. Мужской голос, Эле – событие, однако!
    Ну, а что же можно было придумать ещё, кроме звонка, как не стояние часами на лестнице и подкарауливание её пролётом выше? И тогда я вот что придумал: оставлять ей в щели деревянных перил записочку с указанием места и времени встречи. Так мы и делали два раза, а на третий она высказала «фэ» по поводу того, что я в последней записке назвал её по имени. В целях конспирации не следовало так делать, я и сам понял, что свалял дурака. Да и трудновато бывало мне выкроить время для того только, чтобы смотаться лишний раз на «Ваську» и засунуть бумажку в перила.
    Пришлось освоить новую методику связи, мною изобретённую (хотя подозреваю, что многие влюблённые 20-го века ею пользовались): останавливаю на улице возле телефона-автомата какую-нибудь девушку или женщину и прошу позвать к трубке Элину после того, как наберу номер. Если на том конце спросят, кто звонит – «из академии!» – и расспросы окончатся. Женский голос ведь, не мужской.
    Поначалу девицы и тётки на улице шарахались от меня: при своей робости и необаятельности не умел я парой слов объяснить ситуацию, и бывало, по получасу протарчивал у автомата, подкарауливая очередную «диспетчершу». Но в конце концов насобачился и уже мог определить с одного взгляда, какая меня поймёт и согласится помочь, а к какой лучше не подкатываться. Оптимальным вариантом были прогуливающиеся дамы с собачками, эти выполняли мою просьбу с удовольствием. Наихудшим – строгие праведные мымры в очках.
    Но связаться – полдела! Услышать в трубке её голос и не иметь возможности видеть, прикасаться – мучение. А мы по неделе жили в противофазе – то у неё дела, то у меня не получается со встречей. Однако изредка удавалось побыть вдвоём, и не только сходить на концерт или выставку в художественном салоне, что на Охте, но и вновь оказаться затем в постели моей квартиры. И тогда вновь бывало слияние тел, и вёл я себя с ней уже более смело, потому что знал, что она не девочка уже, а был ли кто у неё до меня – не интересовался, да она никогда бы и не сказала, не в её манере.
    А на пятый раз вышел облом: приезжаем к моему дому – а ключей-то в кармане и нет! Ездил к семье на дачу (потому и квартира пустовала), там и забыл. Чертыхался отчаянно. А она спокойно так: «Не судьба, что ж!»
    Постояли-постояли мы на лестничной площадке – и стали спускаться. Вот так всегда!.. Носишься, носишься, подстраиваешь планы, а потом какая-нибудь мелочь всё обламывает.
    Только пошли в сторону метро, а тут хлынул ливень. Теплый, июльский. Эля сняла босоножки и босиком топала по лужам к станции. А я старался не показывать виду, что жутко раздосадован. Шёл и весело трепался.
    А Эля по дороге мимоходом сообщила, что с сентября собирается работать у нас на полставки концертмейстром на вокале у своей же преподавательницы. А это значит, что когда Эля будет у неё занимается как студентка, то кому же аккомпанировать? – и спросила, тоже между прочим, как-то очень просто:
    – Будешь приходить мне играть?
    Имелось в виду, что я всё равно в академии работаю и учусь, так что мне, следовательно, не составит труда забегать хотя бы пару раз в неделю к ней на уроки и нажимать на клавиши, под её пение.
    Ну не мог же я отказать! Конечно же, я беспечно бросил:
    – Да легко! – и что-то ещё, помню, тут же пошутил насчет средневековой логической задачки о брадобрее, который бреет только тех, кто не бреется сам, и вопрос в которой звучит так: должен ли он брить сам себя?
    И потом, мне сразу стало интересно: как Эля поёт? Ведь такая скрытная всегда, а пение – это особое дело, тут человек волей-неволей должен раскрыться и явить себя с какой-то иной, новой стороны. А мне Эля последнее время только и раскрывалась всё с новых сторон, подчас неожиданных.
    Любопытно, что не попросила: пожалуйста, приходи, мол, будь добр, поиграть мне! – а всего лишь задала вопрос: «Будешь приходить?» Вообще-то я уже успел привыкнуть к такому её со мной обращению.
    Не хотелось расставаться, тем более, что это была наша последняя встреча раз за лето: Эля сказала, что завтра уезжает на дачу в Новгородскую область. У них там с мамашей, оказывается, домик есть и сад довольно большой.
    Договорились встретиться в академии через месяц-полтора.
    Поговорив ещё несколько минут о том, о сём между проносящимися в разных направлениях голубыми составами, мы распрощались до осени и расстались, разошлись по поездам разных направлений и разъехались в противоположные друг от друга стороны, завершив этом очередной этап наших отношений.



12.

14 февраля 1992 года

    И снова одолевали меня бессонными ночами мысли: зачем? Для чего я закрутил всё это? Ведь продолжения не предполагалось!
    Только теперь понимаю, что единственно в то лето и был для меня короткий отрезок счастья в отношениях с Элиной. Именно такой, безмятежный их период я и называю счастьем. Потом уж пошёл мятежный, и длится он до сих пор.
    То, что счастье будет кратким, я тогда не понимал, мне казалось, что впереди у нас ой сколько времени, просто уйма, что ещё натешимся, наупиваемся друг другом!..
    А счастье, понимаю это лишь теперь, всегда кратковременно. Настолько, что не успеваешь его осознать. Счастье – спринтер, который к марафону не очень-то готов. Было оно – и кранты! Хорошего по чуть-чуть.
    После уж зовёшь, ищешь, ловишь, тоскуешь, мечешься, отчаянно пытаешься вернуть хоть крупицы того, то было, лезешь вон из кожи – и ни финты тебе! Песенка окончена, счастье твоё уже плавно переехало в прошлое. Ну, или в будущее – в виде мечты, это ещё похуже. А в настоящем времени редко когда оно осознаётся. Так вот и я: не осознал тогда, не думал, что повернёт оно в такую степь. Казалось – так просто всё, подход к счастью подготовлен, дальше-то и начнётся главное… Ан нет, ведь это оно и было, родимое! Светлое завтра осталось во вчера.
    Но что интересно: когда я поделился позднее с Элькой этими своими соображениями о природе счастья – о том, что оно есть только в прошлом или будущем, а в настоящем его всегда обламывают «потери на трение», – она активно возразила, сказав решительно:
    – В корне неверно!


* * *

    Ну вот, растрепался тут, а пора бы наконец и представиться воображаемому читателю, а то всё как-то вскользь о себе: «Славик» да «Славик»…
    В общем, так: Ломакин Вячеслав Михайлович, 24 года, ношу почётное звание студента, теперь уже четверокурсника.
    Молод, но не амбициозен. Способен в меру.
    Женат. Двое де…
    Что значит – «вот те раз»!?
    А почему бы и нет? Нашему брату не дадут долгонько в девках засидеться, быстренько возьмут в оборот, скрутят и окольцуют, а там и потомство... Впрочем, тут я не прав: сам ведь взял в жёны ту, к которой чувствовал душевное влечение, да и прочее всякое влечение, и женился с прицелом как минимум пятьдесят лет прожить в тихом домашнем уюте – это главное, чего хотелось слуге вашему покорному от семейной жизни! Но хватило того уюта лишь на первый год супружества. А теперь уже три года как живём каждый своей жизнью. Постель не делим, купил я себе кресло-кровать, да и сплю отдельно в уголке. Не повезло бедному Славику с выбором!
    И кто виноват, спросите? Пушкин? Кстати, почему бы и нет? Хочется же найти крайнего. Так пусть им будет Александр Сергеич. Написал же он когда-то жутко эротическое стихотворение, вот это вот самое… как там: «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» – ну и, в общем, всё такое. Вплоть до: «…И делишь наконец мой пламень поневоле!»
    Вот этим-то я и привлёкся. Была моя Аннушка достаточно холодна в интиме, меня это и заводило поначалу – именно то, что удавалось иногда расшевелить.
    Но хватило того «пламени поневоле» ненадолго. Через пару лет после начала супружеской жизни я начал наблюдать её постоянную «отмороженность» – причём после того уже, как она дважды родила. Вот это и есть моя почти единственная пока отрада жизни – любимые Дашенька и Арсюша, погодки. По углам ползают. Оттого и уйти совсем не могу.
    Близкие же отношения с супругой и вовсе сошли на нет.
    А тут ещё моя Анна втянулась в эзотерическую какую-то то ли группу, то ли школу. И как я ни бился, ни боролся – крыша у неё конкретно поехала на этом деле: забросила дом, работу, меня, моталась туда дни и ночи, совершая какие-то там ритуалы и обряды, встречая полнолуния и ловя некий 16-й луч.
    Это, конечно, со стороны выглядело забавно, когда она уезжала на ночь с ковриком под мышкой. И что же? Запретить? Силой держать? Но мы же взрослые люди. Не могу. Врожденная моя «гнилая интеллигентность» мешала.
    Спать вместе мы совсем престали, Анне моей внушено было тамошними эзотерическими авторитетами, что с мужем незачем иметь физическую близость: она, мол, разрушает какой-то там эк-грегор всей группы. Достаточно любить его на духовном уровне, без прикосновений. Она и перестала меня касаться. Живём как соседи, растя детей под одной крышей и живя порознь каждый своей жизнью.
    Вы думаете, я не пробовал пресечь всё это? Как же, было вначале всё, чуть не до битья и до овладения силой, но тщетно. Пригрозил, что начну просто спать с другой, но она в ответ – что бы вы думали? – великодушно разрешила:
    – Если будешь, то не при мне только, а чтоб я не видела и не знала.
    Словом, разладилась у нас семейная жизнь. А я не могу без женщины! Потребность в любви или хотя бы во внимании со стороны другого такого же существа заложена и в мотыльках, и в лягушках, и в динозаврах, и в канарейках, она и есть движущая сила всего живого в мире.
    У Станислава Лема один герой пытался вывести Общую Теорию Всего. Целый уже век физики бьются над этой «теорией всего», а чего биться-то? Это любовь, вот вам и вся теория. Она правит миром, а не какие-то там физические законы!





Часть 2.


1.


    Молодость – транжира. Безрассудная растратчица времени, жизненных сил, денег, спермы, эмоций – всего этого даже не то, чтобы навалом, а бесконечно много, как воздуха, как воды в океане, смешно жалеть! Тела своего, когда тебе в районе двадцати, не ощущаешь. На его теоретическое существование тебе наплевать. Оттого нет и связанных с ним проблем. Тебя нет как физической субстанции! А как жалеть то, чего нет? Можно обращаться с ним, с телом, как угодно, можно не спать ночами, гулять сутками напролёт за столом и по улицам, да и вообще насильничать над его резервами безо всяких церемоний.
    Уже потом, лет ещё через десяток-два, оно коварно принимается напоминать о себе. С этого времени и приходится считаться с ним, с его запросами, нуждами и – что поделаешь? – капризами. Начинаешь уважать своё физическое тело, а заодно и жизнь вообще, всю земную жизнь. Чем ближе к старости, тем поневоле становишься бережливым ко всему – ко времени, к деньгам, к своему здоровью, лелеешь свои слабости и привычки (не отсюда ли стариковская прижимистость и бабулькины бесконечные посиделки с исповедями о том, что у кого болит?); и в конце концов ясно начинаешь чувствовать не на ком-нибудь, а на себе любимом, что всё в мире   к о н е ч н о.
    И откуда в тебе, Славик, столько мудрости? – ты ж ещё сопляк зелёный! А просто из наблюдений, из общения с людьми всех возрастов. Вроде бы и не свойственные молодости рассуждения – но дело в том, что вопрос возраста, возрастных изменений (не столько физических, сколько психологических) меня давно интересовал, и в 16 лет я даже завёл особую тетрадку, куда отовсюду выписывал цитаты по этой теме, например:


    «Время гипнотизирует людей. В девять лет человеку кажется, что ему всегда было де-вять и всегда так и будет девять. В тридцать он уверен, что всю жизнь оставался на этой прекрасной грани зрелости. А когда ему минет семьдесят — ему всегда и навсегда семьде-сят. Человек живет в настоящем, будь то молодое настоящее или старое настоящее; но иного он никогда не увидит и не узнает». (Р. Брэдбери)

    «Мы ведём счёт времени по событиям и переменам внутри нас. Не по годам». (Ч. Диккенс)

    «Час ребенка длиннее, чем день старика». (А. Шопенгауэр)








(продолжение когда-нибудь последует)



На главную                               Содержание