Все портреты                         Содержание                         Аннотации                         На главную


Вундеркинд
Записки о моем друге Владимире Радченкове, 2006 г.

(из цикла "О тех, кто рядом", портрет 4-й)


Год 1979-й, сентябрь. "Римкор"
Год 1979-й, октябрь. «Общнёмся?»
Год 1979-й, ноябрь. "Римкоровцы"
Год 1979-й, декабрь. В.А.Сапожников
Год 1979-й, декабрь же. Культпоходы
Год 1980-й, январь. Клавесин +
Год 1980-й, февраль. Любимые композиторы
Год 1980-й, февраль же. Современная музыка
Год 1980-й, март. Квартирник и Комарово
Год 1980-й, апрель. Поездки за город
Год 1980-й, май. Велопробег и другие встречи
Год 1980-й, июнь. Опять на заливе
Год 1980-й, июль. «Конса» и кино
Год 1980-й, август. Внимаю Мастеру

Год 1980-й, сентябрь. Его учителя
Год 1980-й, октябрь. И вновь культпоходы
Год 1980-й, ноябрь. Сабантуй и дача Бенуа
Год 1980-й, декабрь. Знай и люби свой город
Год 1981-й, 1-я половина. Пианисты и лыжная вылазка
Год 1981-й, 2-я половина. Новый сабантуй и Филармония
Год 1982-й, зима-весна. Концертная жизнь и клавесин
Год 1982-й, лето-осень. Фольклорная экспедиция и новые учителя
Год 1983-й. Общение продолжается
Год 1984-й, зима-весна. Новые концерты
Год 1984-й, лето-осень. Петрокрепость
Год 1985-й. зима-весна. Новые поездки.
Год 1985-й, июнь. Опера
Год 1985-й, июль. Крым, Малоречка
Год 1985-й, август. Симферополь. О литературе.

Год 1985-й, август же. Симферополь же. О музыке и любви.
Год 1985-й, и снова август. Киев
Год 1985-й, всё ещё август. Десна
Год 1985-й, сентябрь. Первая работа
Год 1985-й, октябрь. "Осенние ритмы"
Год 1985-й, ноябрь. Гуляем-с…
Год 1985-й, декабрь. Старинная музыка
Год 1986-й. Ансамбль «Барокко консорт»
Год 1987-й. Концерты старинной музыки
Год 1988-й. Анекдоты и иже с ними
Год 1989-й. Расхождение путей
1990-е. Свой путь
2000-е. Клавесинист.
2015, дополнение. Когда его не стало…




      «Знаешь, чем больше людей вижу, тем более убеждаюсь, что найти себя в этом мире – это не только и не столько «долг и обязанность каждого», как сказал бы [общий друг], но и величайшее благо. У меня это – не скажу, что получилось, но надеюсь, что получается; по крайней мере, так мне иногда кажется...»   (из письма В.Радченкова, 1986 г.)





      Он был единственным среди студентов Музыкального училища при Консерватории, кто общался со мной без снисходительного подлаживания под мой 14-летний возраст, а просто как со своим, a priоri предполагая во мне равновеликий культурный потенциал. Причём предполагая совершенно искренне. Это был вообще, как я понял уже много позднее, его фирменный «радченковский» стиль общения: в каждом человеке видеть конгениального собеседника, даже мысли не допуская, что тот может в чём-то оказаться глупее и необразованнее его.
      Сказать, что такое отношение в то время было важно для меня – почти ничего не сказать. Оно было спасительным родником в выжженной почти дотла пустыне моего безостановочного самогрызения. Но родник этот появлялся так редко, в среднем всего каких-то двадцать минут в день, что я более полугода не мог поверить в его реальность. А когда поверил наконец, когда понял, что Володе со мной действительно интересно, без всяких там надуманностей и туманных психологических сложностей, когда перестал смущаться при встречах и разговорах с ним, – было поздно, мы уже не учились вместе.

      Будучи почти на четыре года старше меня (а в эпоху юности возрастная разница даже в месяцы чрезвычайно существенна!), Володя как раз оканчивал в том учебном году наш «Римкор», лучшее в городе музыкальное училище при Консерватории имени Римского-Корсакова, – и уж оттуда ему прямая дорога была в саму Консерваторию при его-то разнообразных талантах, необычайном интеллекте и феноменальной памяти. Я же только что поступил в это училище после школы, где был все восемь лет учёбы самым младшим учеником, что постепенно задавило меня морально. Это возрастное «аутсайдерство» сохранялось и здесь, на курсе (я вообще был самым мелковозрастным студентом из всего училища), из-за чего мои однокурсники – тем более, что некоторые из них поступили сюда не с первого захода – относились ко мне не слишком серьёзно, а многие попросту свысока. В отличие от него, Володи, за что я всегда буду ему безмерно благодарен.

      Сдружившись почему-то именно с нашим первым курсом, он повадился то и дело приходить к нам – на переменах ли, в послеурочное ли вечернее время, когда новоиспечённые восторженные студенты моего курса (я-то к этому не имел отношения), счастливые уже тем, что удалось поступить, – добровольно, без всякого направляющего влияния взрослых, устраивали сами себе лекции по различным внепрограммным темам. Форма была выбрана такая: кто-то из нас (из них) раза два в месяц просвещал остальных по определённой тематике. А поскольку в отечественной музыкальной среде был в то время ощутимый вакуум по отношению к зарубежной музыке 20-го века, то есть она почти не проникала к нам из-за «железного занавеса», то наиболее активные первокурсники в интуитивном своём порыве решили восполнять пробелы и вызывались просвещать друг друга именно в этом направлении.

      Помню некоторые из произведений, которые тогда разбирались на этих собраниях: была опера «Воццек» Альбана Берга, была музыка Шёнберга, были даже «Битлз» (руководство заведения смотрело на такие выверты студентов сквозь пальцы, считая их юношеской блажью), было что-то ещё столь же острое и интересное, сейчас уже и не упомню. Шёнберг, ясное дело, был включён в эти факультативы не без участия Володи, поскольку это был один из любимых его композиторов. Возможно, в среде своих однокурсников Володя был лишён подобного содержательного общения, подобной восторженной атмосферы, характерной для «первокуршек». Зато с любым из нас он моментально находил общий язык – причём, совершенно естественно, без всякой осознанной установки на это.
      Моя однокурсница Жанна Краснова говорила позднее:
      – У Володи такое свойство, будто к каждому он относится при разговоре как к высшему существу, а не наоборот. И это очень мило!



          1) Таким я его и узнал в начале нашей дружбы, которая стремительно зародилась в 1979 году;
         2) Типичная картина: на переменах между лекциями четверокурсник Володя Радченков постоянно приходил к нам и вращался среди студентов нашего первого курса в том памятном 1979-1980 учебном году (у рояля Катя Смирнова, Оля Мельниченко, Жанна Краснова и Света Майорова);
          3) Володя на Финляндском вокзале после одной из наших загородных поездок осенью 1979 года (перед тем, как я нажал на спуск фотоаппарата, он успел «для прикола» вставить в свою неизменную шапку веточку сосны); ;
         4) Знаменитый наш Матвеев переулок, в конце которого находятся музыкальная школа при Консерватории и музыкальное училище при ней же – дом 1а, литера А, 1937-й год;
         5) То же место сегодня; за прошедшие десятилетия мало что изменилось, разве что появился слева от них психдиспансер – повод для постоянных шуток студентов.




Год 1979-й, октябрь
«Общнёмся?»


      На описание володиной жизни я, конечно, не претендую. Здесь будут только разрозненные зарисовки наших с ним встреч и совместных путешествий. Многое, даже очень существенное и важное из его биографии я буду вынужден упустить, поскольку просто не имею пока достоверной информации. Например, о становлении его как музыканта (композитора, клавесиниста, органиста, импровизатора, джазового исполнителя и наконец, преподавателя), о его главных учителях в музыкальной жизни. О том, как получилось, что сын шофёра и медсестры стал известным в городе музыкантом. Всё собираюсь расспросить его при случае, да как-то всё больше о другом-всяком-разном говорится на наших встречах, теперь уже совсем редких – хорошо, если раз в год. Но надеюсь, что ещё дополню со временем эти записки.

      Бросалась в глаза такая вещь: если в руки Володи попадала новая книга или ноты нового музыкального произведения – он быстренько сканировал глазами текст (уже тогда при своей близорукости поднося его предельно близко к лицу и возя вверх-вниз перед носом) – а затем тут же выдавал своё резюме всего лишь одной фразой, и этого было достаточно, чтобы ясно понять, что он с первого раза проник в суть просмотренного.

      Наше с Володей знакомство в училище произошло так. Он стоял в коридоре у окна второго этажа и, разложив на подоконнике партитуру своего концерта для альта, внаклонку что-то правил в ней. Так получилось, что я стоял за его спиной, ожидая начала лекции по музыкальной литературе. Он зачёркнул несколько тактов произведения, а затем вдруг повернулся ко мне и доверительно произнёс:
      – Вот так пишешь, пишешь – а потом приходится вырезать целые фрагменты. Как ножом кусок сердца вырезаешь!
      Это было сказано как давнему знакомому, с полной уверенностью, что его с ходу поймут. Я не привык к такому. А он считал меня частью своего любимого 1-го курса, к которому прикипел душой, не отделяя от других студентов.

      Случилось это в сентябре 1979-го. Ну, или в самом начале октября. С этого момента мы и стали общаться. Правда, пока лишь изредка, урывками.
      Он называл это «общнуться». Спеша мимо меня по коридору училища, он бросал на ходу:
      – Общнёмся позже, сейчас цейтнот!
      Зато когда мы с Володей оставались вдвоём – в том же коридоре или на улице, и было у нас некоторое время, чтобы поговорить, – я с жадностью впивался в него каждый раз, словно клещ, с какими-то зелёными своими мыслями, большей частью нелепыми, как теперь понимается – о будущем человечества, о космосе и каких-то прочих глобальных идеях. Но Володя совершенно спокойно, не моргнув глазом, отвечал мне очень просто и обстоятельно на любой мой самый наивный вопрос. Никогда, как я уже говорил, не было в нём попыток подделаться под интеллектуальный уровень младшего собеседника, в отличие от других студентов в разговорах со мной. Как человек, который сам легко запоминает и переваривает огромное количество информации, а затем готов при первой возможности щедро поделиться ею, он как будто и представить себе не мог, что его собеседник не такой, что он может чего-то не запомнить и не усвоить с такой же лёгкостью.

      Оттого и стал я цепляться за него. А он, вероятно, был тронут моей непосредственностью, моей тягой к нему. В то время и в той обстановке мне как воздух нужен был именно вот такой Володя – не то, чтобы игнорировавший, а просто наивно не замечавший самоедства собеседника. И по этой причине только с ним я испытывал комфорт общения. Он был дарован мне свыше.
      Но таким был лишь он один из всех обитателей училища, включая студентов и преподавателей. Больше я подобного общения в этом мире не находил.



Год 1979-й, ноябрь
"Римкоровцы"


    Мы с Володей учились у выдающихся преподавателей-профессионалов, оставивших незабываемый след в истории училища. Таких, как Елена Николаевна Разумовская, Лариса Захаровна Столярова, Борис Валентинович Можжевелов, Галина Арсеньевна Савоскина, Тамара Петровна Тихонова-Молоткова, Лев Николаевич Болдырев, Татьяна Ефимовна Бабанина, Ольга Игоревна Грозмани, Минна Абрамовна Гиндина, Михаил Иосифович Лебедь. О каждом из них можно долго рассказывать отдельно, но у других это получится лучше меня. Некоторые трудятся как педагоги до сих пор.
    С нами в одно время учились такие известные потом музыканты, как Сергей Близнецов – ныне ведущий гобоист в "Мариинке", Борис Райскин – яркий джазовый музыкант и виолончелист, Игорь Корнелюк – известный эстрадный певец и композитор… У Володи с ними со всеми были прекрасные отношения.

    Хорошо помню и сейчас всех своих однокурсников – это Лариса Лозинская, Галя Хосровьян, Жанна Краснова, Оля Мельниченко, Таня Силина, Света Майорова, Катя Смирнова, Аня Воронова, Антон Яковлев, Таня Демитриадес, Ира Топорова, Вика Солдатова, Таня Нугаева.
    Но особо ярким явлением на нашем курсе был Миша Журавлёв – ершистый живчик и неугомонный спорщик, прирождённый оппозиционер (таким он остаётся и сейчас!), всегда находившийся в состоянии противостояния многим учителям и разивший окружающих эпатажными высказываниями, остроумием и эрудицией. Он пользовался оглушительным успехом у наших девчонок
    На его фоне я окончательно стушевался в течение той осени и скоро вообще перестал реагировать на имя «Миша», ибо привык, что всегда зовут только его. И когда Володя чуть ли не каждый день врывался к нам со словами:
    – Где мой Миша? Я без него жить не могу! – все принимали эту володину привязанность как должное и спешили позвать для него Журавлёва.

    Разные мелкие случаи касательно разделявшей меня с Мишей пропасти (мелкими они являлись, разумеется, объективно, но не для меня, – так же, как и пропасть, которой на деле, конечно же, не было!) только подливали масла в огонь моего самосожжения. В конце декабря принимала у нас экзамен по музыкальной литературе наша преподавательница Ольга Игоревна Грозмани. А возможно, это был просто зачёт, потому что учительница сама почему-то придумывала нам вопросы, никто никаких билетов не тянул. Мы с Мишей галантно пропустили девочек нашей подгруппы вперёд и, подождав в коридоре, когда все сдадут и выйдут, вошли в аудиторию последними. Поглядев на Журавлёва с видом: «Ну, сейчас я ему загну, нечего было задаваться!» – Ольга Игоревна, чуть подумав, выдала:
    – Готовьте такой вопрос: речитатив в «Страстях по Иоанну» Баха.
    («Ну ничего себе! – подумал я, – это даже для старших курсов Консерватории сложно»).
    Затем она повернулась ко мне, жалостливо посмотрела и с обречённым видом бросила:
    – Сюжет «Свадьбы Фигаро»!
    Забавно теперь всё это выглядит и рассказывается, но тогда я был сверхчувствителен к каждому взгляду и слову (мне едва стукнуло 15), потому и запомнил всё до мелочей.

    Володя тоже подпал тогда под обаяние Миши и его энергетику. Но обо мне не забывал (один из всех!), так что в случавшиеся у них иногда совместные загородные поездки приглашал и меня. Об этих однодневных поездках я ещё расскажу чуть позже. Они стали по сути важнейшим элементом нашей с Володей дружбы.





            Декабрь 1979-го. Вспомним былое – наши вылазки в Пушкин (Царское Село). Вот так и выбирались каждую неделю. Формально это были уроки физкультуры, а на деле – повод пообщаться и весело провести время. Володя по возможности принимал участие в этих встречах. И хотя он в эти кадры не вошёл (часто у него лекции совпадали с нашими поездками), но в памяти осталось, что он здесь, всегда с нами. Зато в снимках этих прекрасно чувствуется дух нашего курса того времени.

          ВЕРХНИЙ РЯД:
          1) Весёлой гурьбой приезжали в Пушкин электричкой и далее автобусом ехали к Лицею (а ваш покорный слуга в своей нелепой ушанке, завязанной наглухо, робко прятался за спины, как на этом фото);
          2) Брали напрокат лыжи на турбазе прямо у стен Екатерининского дворца;
          3) А если с лыжами почему-то не получалось – гуляли по Алксандровскому парку и залезали в\на разрушенные храмы.
          4-6) Или просто развлекались как могли!

          НИЖНИЙ РЯД: девочки с моего курса.
          1 - 5) Оля Мельниченко, Катя Смирнова, Ира Белова, Галя Хосровьян и Вика Солдатова, Таня Нугаева (та самая, что работала дворником с двумя высшими образованиями – нередкое, кстати, явление для того времени). 6) А потом возвращались, садясь в старенький автобус прямо возле пушкинского Лицея (С.Майорова, Т.Силина, О.Мельниченко, А.Воронова, И.Успенская, Е.Смирнова); 7) В автобусе мы, пока ехали до вокзала, готовились к предстоящему уроку сольфеджио по учебнику Калмыкова и Фридкина (М. Строков, И. Успенская, А. Воронова, Е. Смирнова, Г. Хосровьян).




Год 1979-й, декабрь
В.А.Сапожников


    Училищем имени Римского-Корсакова, правда, наше заведение стало официально называться только с 1991 года, а до этого называлось просто училищем при Консерватории. Но мне помнится, что вроде бы уже тогда, за десять лет до этого, его называли "Римкором", чтобы не путать с "Мусором", училищем имени Мусоргского. Впрочем, не уверен, что память меня в этом вопросе не подводит.
    Перед тем, как поступить в училище, я почти весь учебный год ездил в него на подготовительные курсы. Причём начал ходить с октября 1978-го на курсы в училище не Римского-Корсакова, а Мусоргского, собираясь поступать именно в него. Но я хотел научиться сочинять музыку, и тогда мои родители выяснили, что факультативные занятия композицией есть только в «РимКоре». А посему я был переведён туда, и уже с ноября ходил на курсы училища при Консерватории, которые вели такие же студентки-практикантки, как и в прошлом заведении.

    И вот, когда я поступил, то узнал, что многие мои однокурсники регулярно ходят на занятия композицией к нашему преподавателю Владимиру Алексеевичу Сапожникову, уже тогда признанному композитору в его 34 года. Володя Радченков был на этих факультативах своим человеком. Он помогал младшим студентам-сочинителям встать на ноги, ободрял их и всячески продвигал. По счастью, он был (да и остаётся) совсем не из тех, кто любит и лелеет только себя и свою музыку. Творчество других – в любых проявлениях , – и особенно друзей, всегда вызывало у него острый интерес и живейший отклик.
    Мог ли Володя предполагать, что когда-то заменит самого Владимира Алексеевича (который преподаёт сегодня в Школе искусств имени Е.А.Мравинского) на этом наставническом посту?
    Я хорошо помню этого позитивного, приятно и скромно улыбающегося человека, всегда излучавшего свет, который в некоторой мере усиливала ранняя лысина. На нечастых выступлениях перед студентами он увлекательно рассказывал о своих поездках в соцстраны и спектаклях в Варшаве и Праге, которые ему довелось увидеть.

    Весьма ценным в занятиях у В.А.Сапожникова было то, что он периодически устраивал концерты сочинений своих учеников, чтобы они играли друг перед другом и перед публикой. На эти выступления я всегда ходил с живым любопытством – до сих помню музыку некоторых участников! – но сам ни разу не осмелился прийти на сами занятия композицией и хоть что-то показать из своего, хотя к тому времени уже имел толстую папку сочинений (прелюдии, романсы, вальсы, ноктюрны и много других вещей). Даже Володе постеснялся тогда сказать, что тоже пишу фортепианные и вокальные вещи.
    А Миша Журавлёв всегда сочинял музыку очень активно – свою Первую симфонию он написал в 14 лет, мы с ним вместе учились в 7-й музыкальной школе Выборгского района, и я знал его с детства. Володя, собаку съевший на композиции, стал его наставником в сочинительстве. Музыка Журавлёва отличалась интеллектуализмом. Его сонаты и другие произведения непременно исполнялись автором на этих концертах начинающих композиторов, периодически проводившихся в училище. Все пророчили ему композиторское будущее.

    Вспомнился, кстати, по этому поводу ещё один маленький эпизод. Наша классная руководительница Наталья Евгеньевна Бинунская, представляя во время экскурсии по городу свой курс, чтобы ведущая различала нас по именам, сказала:
    – У нас есть два Миши: один Миша-композитор, а второй просто Миша.
    Так и жил я среди них «просто Мишей». В этом, разумеется, была только моя вина, то есть моя юношеская зажатость.
    Во время последней нашей (на сегодня) встречи я вспомнил о событиях 27-летней давности и поведал Володе о тех концертах юных сочинителей.
    Он очень расстроился:
    - Да ведь я всех к нему приводил, к Владимиру-то Алексеевичу! И как же это я тебя упустил тогда?



Год 1979-й, декабрь же
Культпоходы


    Мы часто бегали всем курсом в кино. Причём на самые яркие, интересные фильмы – либо свежевышедшие, либо действительно стОящие этих походов. Не знаю до сих пор, кто выбирал репертуар, но не исключаю, что и Володя что-то советовал в этом плане. И конечно, он по возможности всегда присоединялся к нам.
    Тогда, в конце 1979-го, у нас шёл фестиваль фильмов Андрея Тарковского. Он был ярчайшим культурным событием города, которое пропустить было нельзя. В Доме культуры имени 1-й Пятилетки, что рядом с училищем, нам посчастливилось увидеть лично Андрея Арсеньевича Тарковского на одной из его творческих встреч. А в кинотеатрах «Аврора» и «Октябрь» на Невском проспекте мы увидели (многие из нас впервые) его фильмы «Иваново детство» и «Андрей Рублёв». Тогда я мало что понял, но многое запомнил.
    В «Титане» на углу Невского и Садовой смотрели мы эйзенштейновского «Ивана Грозного», а чуть позднее – только что вышедшие на экраны отечественные фильмы «Гараж» и «Ах, водевиль, водевиль…». Вот эти картины были гораздо проще и понятнее!

    Конечно же, мы посещали и музыкальные концерты. Не говоря уж о том, что не пропускали никаких интересных выступлений у нас в училище (особо запомнился масштабный фортепианный концерт Михаила Лебедя в конце ноября), частенько наведывались мы и в Филармонию. Например, 1 декабря слушали скрипача Леонида Когана. Он исполнял скрипичные сонаты Бетховена. Конечно, это было гениально! Стихийная музыкальность и романтическая приподнятость исполнения, виртуозное мастерство Когана и его знаменитый глубокий звук – всё оставило сильнейшее впечатление.
    Ходили на оркестровые, на органные концерты – всего и не вспомнишь! По два-три дня из каждой недели, а то и больше, проводили мы в филармонических залах.

    Запомнилась мне выставка художника Ильи Глазунова, проходившая в тот месяц в «Манеже». Ажиотаж тогда был дикий! Народ ломился толпами и стоял в уличной очереди часами. Вероятно, интерес этот был из-за новизны, из-за явного отклонения такой живописи от приевшегося соцреализма. А властям, возможно, хотелось создать видимость своей лояльности к искусству и к народу.
    После проведения выставки у нас на стене училища вывесили огромную стенгазету, целиком посвященную этому событию. С репродукциями некоторых глазуновских картин – «Царь и царевич», «Сергий Радонежский», «Мистерия ХХ века»… Не так-то просто было в те времена раздобыть эти репродукции!
    В той рукописной стенгазете было оставлено пространство для отзывов читающих, что-то вроде сегодняшних форумов в интернете. Отзывы были резко полярными – от восхищения «блестящим мастером» до «пошлости и безвкусицы», от: «Какой великий талант!» до: «Это порнография духа!» (всех отзывов, конечно, не помню). Но всё-таки многие сходились на понятии «китч» в определении основного свойства большинства работ.
    Володя Радченков тогда промолчал. Но много позднее, когда мы общались с ним уже вовсю откровенно, отозвался о Глазунове презрительно:
    – Придворный коммерсант от живописи! Ловко умеет сделать себе имя, ввинтиться в правящие круги. Мастер рекламных трюков, а не живописец!

    С того момента и я потерял к этому художнику интерес. (Правда, когда совсем недавно вышла его автобиографическая «Россия распятая» в четырёх томах, я заинтересовался и специально поехал в «Дом Книги» на Невском, чтобы купить её за немалые деньги. И – разочаровался! За почти каждой строчкой проглядывает навязчивая самовлюблённость автора, это отталкивает с самого начала чтения. Заслуги перед русской культурой у него, конечно, есть, хоть он сам их и преувеличивает. Я даже написал ему по электронной почте довольно хороший отзыв, да ещё с каким-то вопросом, но он не ответил.).

    Наверняка Володя обсуждал с моими однокурсниками эти фильмы, концерты и выставки – это было, не могло не быть; но поскольку я в этом не участвовал, то и не помню, что тогда говорилось.
    Вот такой был творческий курс – первый курс ТКО, теоретико-композиторского отделения!




            Некоторые студенты нашего I курса ТКО (фотографии сделаны в тот учебный год, 1979-1980):
          1) Антон Яковлев, 2) Михаил Журавлёв, 3) Татьяна Демитриадес, 4) Екатерина Смирнова, 5) Светлана Ветлова, 6) Жанна Краснова. Из них Володя особенно дружил с Мишей, Светой и Жанной.
            Посмотреть групповые фото отдела ТКО за 1980-е годы можно ЗДЕСЬ: ТКО




Год 1980-й, январь
Клавесин +


    Уже тогда Володя проявлял интерес – пока только интерес – к клавесинной музыке. Иногда он рассказывал мне о разных типах клавесинов, клавикордов, клавичембало, об их устройстве. Через полтора-два десятилетия он станет тем выдающимся клавесинистом и знатоком истории клавишных инструментов, известном в нашем городе и за его пределами, каким мы его знаем сейчас.

    17 января 1980 года мы встретились с ним в Капелле. В тот день пианист Лев Болдырев исполнял на клавесине «Хорошо темперированный клавир» Баха, весь 1-й том.
    Мне неудобно было не прийти, поскольку я учился тогда фортепиано у его жены, Галины Николаевны Болдыревой (благодаря этому я и познакомился с её учительницей, гениальным педагогом Марианной Робертовной Фрейдлинг, которая бескорыстно занималась со мной у себя дома в течение полугода, с ноября 1979 по май 1980, и оказала мне этим огромную помощь – как музыкальную, так и психологическую).
    Да и просто любопытно стало послушать, как звучат на непривычном для слуха инструменте хорошо знакомые произведения. Поэтому я, конечно же, пошёл на этот концерт.
    А Володя был движим профессиональным интересом и уже тогда понимал в тонкостях клавесинного искусства куда больше моего. Он много слушал в грамзаписях Ванду Ландовску, Ральфа Киркпатрика, Густава Леонхардта – за границей клавесинное искусство возрождалось куда активнее. А у нас этим занимались в то время отдельные подвижники. Такие, например, как Лев Болдырев и Алексей Любимов. А потом их эстафету перехватили Ирина Шнеерова и Владимир Радченков.
    Оказалось, что едва ли не весь зал Капеллы – наш «РимКор», студенты и преподаватели. Оно и понятно, ведь Лев Николаевич ещё и заведовал фортепианным отделением нашего училища. Все с интересом слушали почти экзотическое в то время звучание хорошо всем знакомых прелюдий и фуг. Некоторые из них музыкант трактовал весьма оригинально.

    И пожалуй, единственным человеком на том концерте, далёким от музыки и не понимавшим ничего в происходящем звучании, была моя мама. Она привела нас с сестрой Светой на этот концерт (сами мы были слишком малы, по её мнению, чтобы добраться до Капеллы с нашей Гражданки), а потом признавалась:
    – Уфф, еде досидела. Два отделения – и всё одно и то же!
    Разумеется, для непосвящённых это был просто набор из 48 «одинаковых» пьес. Мама изнывала от того, что все они казались ей на одно лицо. Да, у клавесина нет таких звуковых градаций, как у фортепиано, поэтому через какое-то время можно утомиться, если не знать эту музыку заранее. А зная, легче следить за переплетениями голосов и за их развитием. Но мы ведь все выросли на обоих томах «ХТК», а в училище считалось зазорным не знать тему какой-либо фуги оттуда! А потому зал внимал исполнению, затаив дыхание.
    По окончании концерта нам с Володей удалось в числе нескольких наших студентов и студенток пробраться на сцену и самим попробовать поиграть на инструменте. Это было, похоже, первое прикосновение к клавесину для нас обоих.

    На концертах мы с Володей встречались постоянно – случайно и не случайно. 24 января были мы с ним в Большом зале Филармонии на концерте Литовского оркестра, которым дирижировал Саулюс Сондецкис. Исполнялись произведения Моцарта, в том числе его 24-й фортепианный концерт, где солировал Григорий Соколов (сейчас-то почти нереально пробиться на его выступления). А на другой день тот же оркестр исполнял в числе прочих музыку и любимых композиторов Володи – Шуберта и Гайдна. Как же было не пойти!
    Но сам я больше бегал на пианистов. Тогда у нас гастролировало много иностранцев, и в ту зиму я посещал концерты британца Джона О’Коннора, итальянца Антонио Басиеро, француза Жана-Пьера Арменго, американца Озана Марша, грека Николаса Эконому. Из наших пианистов слушал я Виталия Берзона, Элисо Вирсаладзе, Сергея Мальцева, Николая Петрова, Владимира Шакина и многих-многих ещё. Почти исключительно из-за Шопена, которым тогда «болел» сильнейшим образом.




Программки некоторых из наших с Володей походов в Капеллу и Филармонию в январе 1980-го




Год 1980-й, февраль
Любимые композиторы


    А его душа принадлежала совсем иным композиторам. Среди них были у Володи самые любимые. Однажды в ту зиму он по моей просьбе совершенно чётко их назвал. Точнее, это была даже не просьба, а просто припирание к стенке с моей стороны. Юность иногда неумна в своей категоричности.
    Итак, вот эти его пять любимых композиторов: Гайдн, Шуберт, Шёнберг, Стравинский, Хиндемит. Он остаётся верен этим именам до сих пор.

    Музыку Йозефа Гайдна и Франца Шуберта, несмотря на то, что один считается классиком, а другой романтиком, отличают ясность формы, светлый колорит, преобладание мажорных тональностей. Володе это было куда ближе, нежели юношеское стремление к нагнетанию драматических чувств, как у некоторых.
    Арнольд Шёнберг с его додекафонией, серийной и атональной музыкой, думается, привлёк моего друга как интересная интеллектуальная задача, как совершенно новая, незнакомая доселе система звуковых отношений. Это было дыхание из другого мира, из-за «железного занавеса». Непонятно было только, где он умудрялся в те годы доставать музыкальный материал.
    Игорь Фёдорович Стравинский притягивал Володю по той же причине – как продолжатель шёнбергской додекафонии и его «Новой венской школы». Но это уже поздний Стравинский. А меня он поначалу пытался приучать к раннему – считал, что лучше всего именно с этого начинать постигать современную музыку, отрываясь наконец от Шопена. По этой причине Володя дарил мне пластинки с «Петрушкой», «Жар-птицей» и «Весной священной» – произведениями, благодаря которым молодой Стравинский получил мировую славу. Тот же Володя сводил меня тогда на известный хор Валентина Нестерова, который пел сочинение Стравинского «Introitus Т. S. Eliot in memoriam» для мужского хора и инструментального ансамбля (между прочим, то было первое исполнение этого произведения в нашей стране).
    И наконец, Пауль Хиндемит. Вот это уже музыка «от мозга». Да, тоже так называемый неоклассицизм. Но с уклоном в контрапункт, полифонию, которая всегда притягивала Володю. Лет десять спустя я разучил одну фугу Хиндемита для экзамена. Она занимала две страницы, и только выучив музыкальный текст, я заметил, что вторая страница является зеркальным отражением первой.

    Но тогда для меня в юношеском моём максимализме существовал почти исключительно Шопен. То есть, конечно, я любил играть Баха, Бетховена и Моцарта. Но лучшей в мире, приоритетной музыкой считал шопеновскую. Потому и бежал на любого пианиста, лишь бы мелькнули на афише эти пять букв: "Шопен" (Володя же такие фортепианные концерты игнорировал). Собственно, оно и понятно: для возраста созревания, пробуждения чувственности эта музыка – самое то! К тому же важны её доступность и чисто пианистическое удобство исполнения.
    Это было единственное, чем я выделялся на своём курсе. Меня даже прозвали «шопенистом» – разумеется, в шутку: играл-то я его, как потом осознал, очень плохо и незрело. Но играл с утра до вечера все шопеновские произведения, и как только выдавалось свободное от учёбы время, искал свободное помещение с роялем, забывая на весь день о еде.
    Жанна Краснова даже шутила:
    – Если тебе нужен Миша, прикрой глаза и иди не спеша по коридору. Из-за двери какого класса доносится Шопен – там он и сидит!
    А к моему 15-летию Таня Демитриадес сочинила поздравительные стихи от курса, которые начинались так:
            Когда потоки страстных звуков
            Нам струны сердца так и рвут,
            Мы знаем точно: Миша Строков
            Шопена исполняет тут!

    Однако Володя не разделял моих восторгов по поводу Фредерика Шопена. Он даже как будто не замечал их, понимая, что это просто этап, «возрастной мост». Его снисходительное отношение меня поначалу слегка уязвляло.
    Но если я и пообижался тогда за это володино неразделение моих пристрастий, то лишь краткое время. Потому что интуитивно понимал, что по всему складу Володи – духовному, эмоциональному, интеллектуальному – ему ближе была совсем иная музыка, совсем иные композиторы.
    И когда однажды за чашкой чая в кафе он сказал мне:
    – Признай всё-таки, что Моцарт более гениален, чем Шопен, – я скрепя сердце с ним согласился.



Год 1980-й, февраль же
Современная музыка


    В те месяцы мы с Володей любили спорить по одному важному музыкальному пункту. Смешно и стыдно теперь вспоминать, но в 15 лет я наивно считал, что в двадцатом веке развитие музыкального искусства почему-то пошло не туда. Воспитанный с раннего детства на классике, я резко отвергал современную музыку с её диссонансами, с её зачастую трудноулавливаемой структурой. И чётко отделял от привычных произведений.

    Однажды Володя в пылу одного из таких споров без обиняков подвёл меня к одной из студенток своего курса:
    – Лена, вот этот друг Михайло считает, что между музыкой прошлого и современности существует некий кровоточащий шов, незаживаемая рана. Или даже глубокая расщелина! Это верно?
    (Прямо так я не говорил, но Володя творчески развил мои слова).
    Заведя глаза к потолку, Лена подумала и серьёзно ответила:
    – Ну, это вряд ли. Скорее, оно постепенно накапливалось, как нарыв – и наконец прорвалось!..
    Вот так осторожно Володя пытался приобщить меня к музыке современности или хотя бы начала века. Он не видел шва между музыкальными эпохами, а видел их преемственность, видел развитие стилей, понимал его закономерности.

    Постепенно я осознал его правоту. И возможно, помог мне войти в музыку середины 20-го века Сергей Рахманинов. Ведь после Шопена моими любимыми композиторами стали Рахманинов и ранний Скрябин (в начале 80-х я часто исполнял их в концертах).
    Как уже говорилось, подготовительные курсы, на которые я ходил с ноября 1978-го, вели студентки. Но к концу учебного года нам, абитуриентам, посчастливилось поучиться и у некоторых «зубров» училища, то есть маститых преподавателей со стажем. Таких, как Борис Валентинович Можжевелов и его супруга Галина Арсеньевна Савоскина (она преподаёт там и сейчас). На двух последних занятиях по музыкальной литературе Галина Арсеньевна играла нам прелюдии Рахманинова, тогда я и полюбил его музыку, так выпукло передающую красоту русской природы.

    Но в некоторых вопросах Г.А.Савоскина стояла на консервативных позициях, как и другие наши преподаватели – например Ирина Михайловна Благодарная, заведующая отделом общего фортепиано. Когда Володя сдавал ей экзамен, она сказала:
    – Вы играете как композитор, а не как пианист.
    И поставила ему "4".
    Володина однокурсница Инесса Забежинская справедливо возмущалась по этому поводу: «Володя очень переживал, потому что уже тогда чувствовал, что хочет играть на клавесине и его туше действительно было клавесинное. Но как можно было додуматься до такой формулировки! Кто Володя?! Композитор! Почему он должен играть как пианист?! Он композитор и играет как композитор, почему это недостаток?! Он передает характер? Он слышит все голоса? Он играет осмысленно? Почему "4"?»



Год 1980-й, март
Квартирник и Комарово


    Наступил март. В Женский день мы собрались – не могли мы без сборов! – дома у нашей однокурсницы Светы Майоровой. Позвали с собой, как водится, и Володю.
    Это была большая старинная квартира возле Казанского собора, на улице Плеханова (теперь опять Казанской), с высокими потолками и лепниной на них. Впечатлила меня и широкая, чисто петербургская лестница, украшенная чугунными перилами с завитушками. На входную дверь с наружной стороны наши «хохмачи» повесили разные весёлые плакатики.
    Родители Светы в то время пребывали в командировке в Монголии – жутко привилегированное по тогдашним меркам положение! – и мы, оставшись без контроля взрослых, отрывались, что называется, в полный рост! Молодёжь хохотала и травила разные истории. Затем импровизировали на пианино (были у нас излюбленные музыкальные приколы), в чём особенно преуспел, конечно, Володя, и пели под аккомпанемент письмо Татьяны к Онегину на мотив «Интернационала». А после этого играли в лотерею и даже в жмурки.
    Но любимым нашим курсовым развлечением в тот год была "Песня эфиопских пионеров" (что это такое – не рассказать словами; вот здесь я попробовал изобразить, очень приблизительно, как она звучала у нас). Однако ни разу мы не смогли довести это действо до конца, всегда оно срывалось на дружный смех.
    Всё это происходило параллельно с чаепитием. Каждый принёс с собой что-то к столу.
    А на меня сильное действо произвели разные импортные вещи в этой квартире, каких в нашей убогой жизни до этого не встречалось (конечно, я имею в виду не духовную её сторону, а бытовую). Особенно впечатлил ночник с разноцветной подсветкой, в котором расплавленные куски парафина в виде шаров медленно курсируют вверх-вниз, плавая в масле и сталкиваясь на пути. Не один я, разинув рот, долго не мог оторваться от восторженного созерцания этого зрелища, поэтому кто-то из нас (может быть, и Володя, не помню) остроумно окрестил эту вещь "Радость идиота".

    Так начался март. Весь месяц мы серьёзно учились, а в конце месяца кто-то из студентов второго курса бросил клич: «Не поехать ли нам в воскресенье за город?». Все с энтузиазмом подхватили идею, в том числе некоторые третьекурсники и Володя, который ещё и обоих Миш позвал с собой – Журавлёва и меня, плюс Свету Майорову. Получилось содружество всех четырёх курсов ТКО, от первого до последнего.
    Ездили, кажется, в Комарово. Вот так запросто взяли и поехали все! Шесть дней в неделю учеба, а как воскресенье – так куда-то возьмём и рванём! Это было нормально тогда. В поездке участвовали студенты-«теоретики», а также наши преподаватели сольфеджио Тамара Петровна Тихонова и Татьяна Ефимовна Бабанина со своим сыном лет девяти. Был с нами и композитор Александр Сергеевич Нестеров, тоже преподаватель училища. Больше я не знал никого, кроме хохотушки Марины Голиковой с 3-го курса.
    В электричке весело дурачились и играли в разные игры (например, ведущий должен был изобразить жестами какую-нибудь известную фразу, а остальные отгадать её). Стоял неумолкаемый хохот.

    А когда вышли на природу, пошли совсем уж вольные разговоры. Училище «РимКор», как и школа-десятилетка через стену от него, отличалось свободой слова, там не было жёсткого контроля за разговорами. По крайней мере, так мне теперь кажется после учёбы в музпедучилище, откуда меня дважды едва не исключили за всяческие вольности.
    Вот и сейчас травили в дороге довольно опасные анекдоты. Началось по случаю (речь зашла о квартете Бородина), и – пошло-поехало:
    – Квартет, вернувшись из-за границы, превратился в трио.
    – Недовольными в нашей стране занимается КГБ, а довольными ОБХСС.
    – Народ и партия едины, но пищу разную едим мы!
    – «Пошутили и хватит!» – сказал Брежнев, переклеивая брови под нос.
    – Пшеничная водка по-другому называется "Колос Америки".
    – В 2000-м году американский фермер видит в страшном сне заголовок в "Нью-Йорк Таймс": "Колхозники Техасщины, Мичиганщины, Алабамщины и Примиссисипья досрочно приступили к весеннему севу".

    Володя рассказал любимейший свой музыкальный анекдот (он потом часто рассказывал его в разных компаниях):
          «После торжественного концерта в Кремле к литавристу в оркестре подошёл крупный партийный чиновник и строго сказал:
          – Товарищ, я внимательно наблюдал за вами всё выступление. Скрипки вовсю стараются, водят смычками непрерывно, духовики изо всех своих лёгких дуют в трубы и тромбоны! А что делаете вы? Один раз ударите – и сидите. Затем ещё раз стукнете – и снова отдыхаете. Нехорошо!
          – Но позвольте, у меня такая партия! – возразил ударник.
          – Нет уж, это вы бросьте! Партия у нас у всех одна. А стучать надо чаще!»

    В походе набрели на большую беседку и сделали в ней общий привал. А рядом с беседкой быстренько сварганили внушительного снеговика и назвали эту скульптуру почему-то «Стравинский». Может быть, за внешнее сходство.
    Затем опять долго шли, а под конец вышли к заливу и принялись играть в снежки, причём Володя активно принимал участие в этой снежковой битве.




            Март 1980, поездка в Комарово. Все снимки – как эти, так и последующие – я делал на ходу своей старенькой «Сменой 8М», не придавая тогда никакого значения этим фото, так что качества прошу не ждать. Но хорошо, что и это сохранилось! А ведь многие фотографии затерялись. Итак:
          1) На дальней станции сошли (слева А.С.Нестеров, в центре Марина Голикова, справа Миша и Володя);
          2) И тут же сфоткались на память (среди стоящих – преподаватели училища Т.Е.Бабанина и Т.П.Тихонова, остальные их студенты);
          3) Потом в беседку забрались;
          4-5) А вот Володя и «Стравинский»;
          6) Наш бой идёт не ради славы;
          7) Идём, довольные, обратно.




Год 1980-й, апрель
Поездки за город


    Так получилось, что с Володей мы общались в основном в загородных поездках. Началось наше сближение ещё со Дня здоровья в октябре 1979-го. Тогда мы ездили в Лемболово всем училищем.
    Шли лесными дорогами, разбившись на отделы: пианисты, духовики, струнники, теоретики, народники. На привале начали было мы разговаривать вдвоём с Володей, но эту беседу прервало песенное состязание между отделами.
    Наши ТКО-шники спели свою любимую:

        Если хлеба в рюкзаке уже ни крошки,
        А во сне тебе приснился каравай –
        Ты на этот каравай
        рот пошире разевай,
        Никогда и нигде не унывай!

        Если уши побелели от мороза,
        Ты внимания на них не обращай,
        Через несколько минут
        Они сами отпадут,
        Никогда и нигде не унывай!

        Если ты в одну из трещин провалился,
        Никакой ты суеты не поднимай,
        Через несколько минут,
        Или лет тебя найдут,
        Никогда и нигде не унывай!


Духовики ответили им своей «высокогорной»:

        У альпиниста век недолог,
        И потому так сладок сон.
        Откинут серебрянки полог
        И где-то слышен крючьев звон.
        Рюкзак нальется, как чугунный.
        Такой под силу только мне!
        Не обещайте деве юной
        Четверку в двойке, по стене.

        Домбай-Ульген стоит стеною
        И кровь волнуется слегка.
        Крюк, что забит ее рукою -
        Я достаю без молотка!
        Через плечо меня страхуя,
        Она в безумной вышине…
        Не доверяйте деве юной
        Свою страховку на стене.

        Опять холодная ночевка
        И баба с примусом сидит.
        Горит, горит моя пуховка,
        И спальник новый мой горит.
        Огонь пылает, как безумный
        И подбирается ко мне!
        Не доверяйте деве юной
        Готовить пищу на стене.


А пианисты спели «Антитуристскую»:

        Мне очень жаль, что широка страна родная,
        И очень много в ней лесов, полей и рек.
        Но я мотаюсь по стране, как неприкаян.
        Моя подруга – ненормальный человек!

        Как тот солдат, я так давно не видел маму,
        Не видел ванны и домой хочу вообще,
        Чтоб после бани влезть в любимую пижаму
        И до отвала обожраться кислых щей.

        Жаль, ты – туристка, и в этом соль,
        И постоянно раздражает твой рюкзак.
        От всех походов меня уволь,
        Нам абсолютно не подходит этот брак.


    Это всё отдельные, обрывочные куплеты, что вспомнились. Записал я их для того только, чтобы показать царившую тогда среди нас атмосферу.

    Всю зиму мы ездили нашей ТКО-шной компанией в Пушкин. Там, в Екатериниском парке, проходили у нас занятия физкультурой на лыжах, которые мы брали на базе, что располагалась прямо в здании. Володя по возможности присоединялся к нам. На лыжах он ходил очень неплохо.

    А в апреле взяли да и поехали в одно из воскресений то ли в Сосново, то ли в Орехово. Тут уже чисто по своей инициативе. Состав был небольшой, человек восемь-десять. Наш курс ТКО плюс Володя.
    И вновь марш-бросок через леса, а затем привал.
    Вот тогда-то мы наговорились вдвоём от души! О позднем Скрябине, о первых троллейбусах, о космосе и чёрных дырах, о средневековом многоголосии и джазе. Я очень быстро проникся незаметным поначалу обаянием Володи и его мощным интеллектом. Юность всегда ищет себе авторитетов, а мне ведь тогда было только 14.
    На привале Катя Смирнова, моя однокурсница, когда Володя ушёл в лес за дровами, сказала мне полушутливо:
    – Нравится тебе Володька, да? Интересный парень.
    – Ага. Он мне напоминает Пьера Безухова, – зачем-то ответил я.
    – Ну нет, что ты! – возразила она. – Пьер – он простодушный, открытый такой. А Володя – тот лукавый, себе на уме, с хитрецой! Как будто что-то всё время скрывает. Правда?
    Я что-то сухо отвечал и после во весь путь молчал…




            Апрель-1980: куда-то в Сосново, что ли, ездили, или в Орехово… в общем, по той ж\д-ветке, что на Приозерск. И конечно, опять с Володей, как же без него!
          1) "Пикник на обочине" – так и просится подпись! Тогда эти слова не были такими затёртыми, как теперь, потому что первое издание в виде книги повести Стругацких с таким названием ещё не вышло. Была на тот момент только публикация 1972 года в журнале «Аврора». Но и она, как видно, была известна эрудированному Володе, потому что именно так он и подписал это фото в моём альбоме (Света Ветлова, Володя Радченков, Миша Журавлёв, Миша Пащенко, Жанна Краснова, Ира Успенская, Оля Мельниченко);
          2) Смущаюсь наших девчонок возле костра, а Володя стоит рядом (на снимке в виде ног) и мысленно подбадривает меня;
          3) Девушки укрылись от града под двумя зонтиками, а Володя героически остался в стороне. Девушки – это часть нашего 1-го курса: Света Ветлова, Оля Мельниченко, Жанна Краснова, Таня Демитриадес, Аня Воронова, Ира Успенская, Лариса Лозинская.
          Вновь прощу прощения за качество снимков – так на плёнке, тут уж не исправишь (что-то случилось с фокусировкой объектива), но зато какая память!





Год 1980-й, май
Велопробег и другие встречи


    Первого мая мы обязаны были всем курсом пойти на «всеобщую добровольную демонстрацию трудящихся», проходившую, как всегда, в самом центре города – Дворцовая площадь, Невский проспект и т.д. Но когда мы собрались у входа в училище, то поняли, что никуда идти не хотим. Под предлогом того, что движение общественного транспорта перекрыто, и до места нам ну никак не добраться, мы взяли да и пошли в кино. Володя присоединился к нам.
    Рядом находился Дом Культуры имени 1-й пятилетки, в нём часто крутили самые свежие кинокартины. Мы попали на вышедший недавно фильм «Москва слезам не верит», с удовольствием посидели в зале на «почти премьере» и до сих пор не жалеем о содеянном, а затем уж разъехались по домам.

    В том же мае, помню, был концерт в Малом зале Консерватории. Исполнялись в основном хоровые произведения (жаль, программки не сохранилось – а может, её и не было). Причём самых современных авторов – но не начинающих, а тех, кто уже был в силе, – в том числе и нашего В.А.Сапожникова. Незадолго до этого он написал кантату «Прекрасный месяц май» для смешанного хора и четырёх флейт на стихи Вероники Тушновой, Юнны Moриц, Риммы Казаковой и Юлии Друниной. Это было первое её исполнение.
    В антракте я услышал, проходя мимо двух женщин, как одна сказала другой об этом произведении: «Какая прелесть!»
    Потом, уже в холле, Володя спросил меня:
    – Как твоё мнение о «Мае»?
    Я ответил, смущаясь:
    – Ну, так, прелесть в общем-то!
    Наши девчонки услышали и были в восторге от моего ответа, хотя он был и не моим.
    По поводу другого какого-то хора в том же концерте Володя пошутил, перефразируя цитату из Ленина: «В хоре революционная ситуация: верхи не могут, а низы не хотят» (уже тогда мы друг друга не боялись и могли шутить так политически-фривольно).

    И наконец, май того 1980 года завершился для нас велопробегом из Репино в Сестрорецк и обратно. Было нас семеро: Жанна Краснова, Света Ветлова, Таня Силина, Таня Демитриадес, Володя Радченков, Миша Журавлёв и Миша Строков, ваш покорный слуга.
    Велосипеды взяли напрокат – такой услуги давно нет, а тогда это было запросто. Но когда сели за рули, вдруг выяснилось, что Жанна, о ужас, прежде никогда не садилась на велосипед! Тогда Жанну вызвался везти я, на раме – и на первых же километрах завёз нас обоих в кювет, куда мы благополучно и свалились. После этого она гневно отказалась от моих услуг и пожелала всё-таки научиться сама.
    Неутомимый Миша Журавлёв тут же начал самоотверженно учить её премудростям велоспорта (чего это ему стоило - смотри его лицо на фото, а Володя на заднем плане, легко и непринуждённо управляясь со своим транспортом, смотрит на эти потуги скептически). И вскоре Жанна крутила педали уже довольно уверенно.
    Наконец наша кавалькада отправилась по нижнему Приморскому шоссе. Тогда движение там было, конечно, поменьше, так что путешествовать по нему что пешком, что на велике, было куда свободнее, чем теперь.
    Ехали долго, чуть ли не с час. Заехали в Дюны и погуляли по песку на берегу Финского залива. А затем сделали привал в лесу.
    В общем, тот велосипедный день стал незабываемым! Как и весь «прекрасный месяц май».




            Май 1980-го. Незабываемый велопоход в Сестрорецк.
          1) Разбираем в Репино своё хозяйство – кому что достанется (Жанна Краснова, Володя Радченков, Миша Журавлёв, Таня Демитриадес, Света Ветлова, Таня Силина).
          2) Миша учит Жанну ездить на велике;
          3) Строят на заливе песчаные замки. Точнее, трое строят (Таня Д., Света В., Жанна К.), одна даёт указания (Таня С.), а двое (Володя Р. и Миша Ж.) контролируют процесс. Всё как всегда: над каждым работягой – свои чиновники!
          4) Наконец целых двенадцать километров преодолено, делаем привал с костром.
          5) Вот так, накатавшись, спали друг на дружке на обратном пути в электричке...
          6) Прощаемся, сидя на скамеечке возле Финляндского вокзала.




Год 1980-й, июнь
Опять на заливе


    А из наших загородных поездок того года запомнилась ещё одна, в самом начале июня. Несмотря на гонку с летними экзаменами (и выпускными, и вступительными), Володя находил время для таких вылазок и непременно звал на них меня. Погода стояла довольно холодная, были мы все в куртках и даже шапках.
    В тот раз нас собралось всего пятеро: одна девушка, Света Майорова, и четыре «мальчика» – как всегда, Володя и мы, два Миши, плюс присоединился к нам ещё бородатый художник по имени Павел Мартов, лет на десять старше нас всех. Не знаю, откуда он взялся среди нас и чей это был друг-знакомый, но больше я с ним ни до, ни после этого не встречался.
    Наш пеший бросок был тогда довольно значительным: если не ошибаюсь, от Солнечного до Сестрорецка! Но при этом мы умудрялись много общаться, да ещё играть какие-то сценки; инициаторами их были в основном Володя с Пашей, а я по своей незрелости лишь послушно исполнял, что говорят. Но сейчас, глядя на фото, уже не пойму и не вспомню – что это мы тогда пытались изображать?

    Тот поход у меня в памяти связан с песком. Песок присутствовал постоянно, он окружал нас и на берегу залива, и в каких-то карьерах, которыми мы пробирались.
    Во-первых, Паша Мартов научил нас наблюдать за муравьиным львами – насекомыми, которые роют в песке воронки и, сидя на дне, ожидают, когда туда скатится заблудившийся муравей или другая добыча, а затем хватают их.
    Во-вторых, как художник, Мартов постоянно находил разнообразные красоты в окружающих песчаных пейзажах и в молодой зелени на них, и просил меня их фотографировать.
    В третьих, на склоне одного из карьеров мы вырыли в песке огромный след, якобы оставленный ногой какого-то циклопа, выложили из камешков наши имена и сфотографировались рядом.
    В-четвёртых, наткнулись на пустующий гусеничный кран, с крыши которого долго прыгали на песок и качались на висящих тросах.
    И в-пятых, выполняли какие-то гимнастические трюки на песке, которым обучил нас тот же изобретательный Паша.

    Кстати, насчёт пейзажей. Когда мы любовались одним из них, Паша вдруг спросил:
    – А у вас, ребята, ничего не разворачивается в душе, когда вы представляете себе, что на эту вот красоту наступает чей-то кованый сапог?
    – Да, само собой! – тут же отозвался Володя.
    А Миша, верный своей привычке к спорам и парадоксам, ответил:
    – Скорее, наоборот: съёживается.

    А потом заговорили о женщинах. Павел Мартов чётко и уверенно выдал фразу, которая врезалась мне в память:
    – Женщина – это резкий диссонанс в природе!
    Поскольку в таком возрасте в нас вовсю «играл гормон», то мы с Володей, не в силах остановиться, продолжили тему и, оторвавшись на ходу от прочих туристов, доверительно поделились друг с другом нашими симпатиями. Он поведал мне об одной студентке, которая ему на тот момент нравилась. А я, уже успевший в свои 15 отбегать за однокурсницей и разочароваться в ней, мудро заявил ему:
    – Ничего, пройдёт, со мной уже такое было.
    – Кто же это? – заинтересовался он, и, когда я назвал имя, очень испугался за меня:
    – Ой-й-й, ой-й-й-й-й!!! Не дай-то бог!

    Решили зайти в репинские «Пенаты», коль уж проходили мимо. Этот музей-усадьба оставил неизгладимое впечатление! Сюда можно приходить за творческим зарядом, если он иссяк. Таинственные притенённые комнаты – каждая, словно отдельное художественное произведение, со своей аурой. Веранда, на которой великий художник спал даже в мороз. Живописный ухоженный парк вокруг – источник вдохновения.
    В отличие от прочих, для меня это было первое его посещение. Сейчас-то в залах аудиозаписи или аудиогиды, а тогда экскурсии проводили живые люди. Причём видно было, что работники музея очень преданы своему делу. Нам попалась приятная ведущая, научный сотрудник. Рассказывала искренне, не формально, и живо отвечала на все наши вопросы.




            Июнь 1980-го. Поход по берегу Финского залива в составе: художник Павел Мартов, композиторы Владимир Радченков и Михаил Журавлёв, и остальная массовка – Света Майорова и Миша Строков.
          1) Идём из Репино в Солнечное;
          2) Володя с Мишей (это фото Володя подписал так: «Х.Рембранд Ван Рейн "Давид и Ионафан"»);
          3) Обнаружили сосну в форме скрипичного ключа;
          4) Привал в Солнечном;
          5) Идём Сестрорецк;
          6-15) "Слепые" Брейгеля и прочие наши перформансы.




Год 1980-й, июль
«Конса» и кино


    В то лето Володя с успехом выдержал вступительные экзамены в Консерваторию. Со стороны казалось, что поступил он как бы между прочим, мимоходом, и что при его талантах, интеллекте и памяти это не составило труда. Но, наверно, экзамены всё-таки стоили ему и серьёзных усилий, и нервов.
    А я тогда покидал училище. Когда Володя узнал об этом, то сильно огорчился. Но я ещё в октябре решил уходить из «РимКора» и поступать заново, на первый же курс, в музыкально-педагогическое училище № 6, где училась тогда моя сестра Света (только потому, что других училищ просто не знал). Никому не говорил до последнего о своём решении и доучивался весь учебный год. Тогда я считал это единственным выходом. Меня с потрохами съел комплекс неполноценности, день ото дня усиливавшийся в стенах училища, особенно в окружении юных интеллектуалов с апломбом. Сейчас-то это смешно, но в 14-15 лет слишком серьёзно относишься к иным вещам. Конечно, сегодня бы я так не поступил, ибо один тот год учёбы в училище при Консерватории дал мне больше знаний, нежели четыре последующих года учения в музыкально-педагогическом училище плюс пять лет института Герцена. Теперь-то я понимаю, что надо было перетерпеть и остаться.
    Жаль, что не посмел я сразу поведать Володе о том своём осеннем решении и сказал ему о свершившемся пост-фактум, когда документы уже были забраны. Возможно, он отговорил бы меня от этого шага.

    Поскольку в то лето я впервые не поехал в Крым (из-за того, что ожидал обследования в больнице), то встречались мы с Володей понемножку и в летние месяцы. В основном это были походы в кинотеатры.
    Тогда вышел первый советский фильм-катастрофа «Экипаж», и люди активно бегали на него. Мы пошли тоже. Будоражащие кадры пожара в горах и захватывающие события в самолёте, конечно, производили на всех сильное впечатление. Но позади нас сидели два профессиональных лётчика и умирали от смеха в некоторых весьма драматических местах фильма.
    – Ну что же, я их очень даже понимаю – слишком много ляпов! – сказал Володя уже на улице.
    Вот такое у него было профессиональное отношение ко всему.

    Из киношных новинок важным событием стали в то лето «Маленькие трагедии» М.Швейцера, премьера которых состоялась на телевидении 1 июля того же 1980 года. Во время той премьеры ещё был жив Владимир Высоцкий, сыгравший в этом фильме свою последнюю кинороль.
    Но Володе почему-то эта работа Высоцкого не понравилась. Дон Гуан, говорил он, получился простоватым, а он ведь испанский аристократ! Помню, как саркастически пародировал Володя один момент фильма: «О, тяжело – тьфу! – пожатье каменной его десницы!»
    Но при этом, чтобы как-то сгладить свою резкость, Володя тут же весьма положительно отозвался о работе Высоцкого в фильме «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил»:
    – А над ролью Ганнибала он хорошо потрудился – серьёзно, вдумчиво!..
    Тогда ещё мало кто мог оценить в полной мере масштаб личности Высоцкого – главным образом, конечно, его поэтического гения. А я и вообще почти не знал его творчества, разве что слышал песни о горах из кинофильма «Вертикаль», которые дома «крутил» иногда мой отец.
    Но Володя иронично называл Высоцкого «новым Иисусом», который якобы любит показывать миру свои страдания. И опять каждый раз, дабы подсластить пилюлю, одёргивал сам себя, тут же говоря, например, о "Жирафе" или "Песенке о переселении душ" (Володе в основном нравились сатирические его песни):
    – Зато вот здесь он здорово сказал, отличные нашёл слова!
    Потом мы не раз будем спорить о Высоцком – особенно после того, как я через пару лет фанатически увлекусь им и буду перепечатывать на пишмашинке сборники его песен и стихов. Я коллекционировал его песни, мотаясь по всему Ленинграду с большим бобинным магнитофоном «Дайна» и переписывая всё подряд у всех подряд, даже у почти незнакомых людей, лишь только узнавал, что у кого-то есть что-то «новенькое» (интересно, что никто ни разу не отказал мне, несмотря на моё, наверно, слишком активно-навязчивое поведение; вот что значит братство поклонников!).



Год 1980-й, август
Внимаю мастеру


    Знойная «Олимпиада-80», во время которой 25 июля в 5 часов утра умер Владимир Высоцкий, прошла как-то мимо нас с Володей, хотя в больнице на Фонтанке, куда я попал в те дни на обследование, всё ходячее население прилипало намертво к телевизорам и, затаив дыхание, следило за соревнованиями. А у меня в первую больничную ночь (всё-таки испытание для 15-летнего домашнего мальчика) родилась музыка, которая через год вошла в цикл «10 прелюдий» – пьеса ужасно мрачная, состоящая из давящего наползания триольных аккордов. И только через несколько лет я узнал, что Высоцкий умирал именно в ту ночь. Разумеется, совпадение, но всё же…
    Позднее я сыграл Володе эту Прелюдию ре минор у меня дома. То был единственный раз, когда я показывал ему своё сочинение. Он внимательно прослушал всю вещь и сразу дал дельный совет:
    – Хорошо бы в развитии раскрепостить бас. Он у тебя слишком статичный!
    Этому замечанию я последовал и в ближайшие дни переработал линию баса.
    Ещё он добавил пару положительных замечаний:
    – Игра тональностей хороша, и так они выстроены, что действует сильно. А этот октавный спуск после кульминации вообще великолепен!
    Но только через год до меня дошло, что я просто "слямзил" этот спуск из начала си-минорной сонаты Листа. Так что володину похвалу переадресовываю к великому Ференцу.
    А тогда я был окрылён и очень благодарен Володе за эти слова профессионала, который знает предмет изнутри. Ведь сам он не только поступал тогда в Консерваторию, но и активно писал новую музыку. Тем летом появились на свет некоторые из его виолончельных произведений, вокальные сюиты и камерные пьесы для разных инструментов (очень надеюсь, что со временем смогу поведать об этих его произведениях подробнее и даже выложить их сюда; жаль, что до сих пор они почти нигде не исполнялись). Часто посещал он Ленинградский Союз композиторов и стал там своим человеком, хотя формально так и не был в него принят.

    Володя шёл по избранному пути прямо и без колебаний, а я тогда не был уверен в правильности своего поступления в муз-пед-училище, куда только что сдал вступительные экзамены (после «Римкора» это было легко). Поэтому и спросил его:
    – Как ты думаешь, стоит ли мне и дальше заниматься музыкой, сочинительством?
    На это он спросил ответно:
    – А ты что, сочиняешь?
    – Ну, так, немного…
    – Ну-ка, покажи что-нибудь из своего!
    Тогда-то мне и пришлось сыграть ему свою Прелюдию ре минор (позднее с подзаголовком «на смерть Высоцкого»). И уже после прослушивания и замечаний Володя сказал:
    – Да, наверно, стоит! Я ведь почему тебя попросил сыграть? Есть такая притча. Путник спросил, проходя мимо старика: «Скажи-ка, любезный, сколько мне ещё идти до города?» – «Ты иди!» – ответил старик. «Но скоро ли я дойду?» – «Ты иди!» – Путник пожал плечами и пошёл. Через некоторое время старик окликнул его: «Эй! К заходу солнца дойдёшь!» – «Что же ты сразу не сказал?» – «А мне надо было посмотреть, как ты идёшь!»



Год 1980-й, сентябрь
Его учителя


    Маленькое отступление в связи с Володей и Союзом композиторов.
    Недавно в Доме Композиторов, теперь уже Петербургском, проходил авторский вечер Владимира Радченкова и других современных музыкантов. Проходил он в рамках цикла под названием «Галерея портретов», который ведётся всё тем же неутомимым Михаилом Журавлёвым с 1997 года (при сотрудничестве с радио «Мария»).
    Михаил произнёс перед этим концертом вступительное слово. Вот что он сказал:

        – Мы все – выпускники училища имени Римского-Корсакова (или, как оно гордо сейчас именуется – колледжа, это сути дела не меняет, начиналось оно вообще как техникум). И все вместе учились в одном классе композиции.
        Когда я поступил в училище, там уже были – я смотрел на них, как на двух мэтров, они были старше меня – Андрей Фролов и Владимир Радченков. И наш учитель Владимир Алексеевич Сапожников всегда в начале сентября собирал весь свой класс. Каждый приносил то, что он приготовил за лето.
        Помню смятение, которое охватило меня, когда я увидел внушительного, большого Володю Радченкова, который смело ринулся к роялю, разложил огромную кипу листов и начал что-то играть. Следом за ним появился ещё один увлекательный персонаж – к сожалению, он сейчас практически не фигурирует на сцене, а между тем, это очень талантливый композитор Алексей Шишко, – который завалил Сапожникова на первом занятии ещё бОльшим количеством нотной бумаги, исписанной мелким неровным почерком, и солировал где-то на протяжении минут двадцати.
        После этого я со своим листиком, на котором что-то было нацарапано, почувствовал себя мальчиком для битья. И каково же было моё удивление, когда два мэтра, два старшекурсника Андрей Фролов и Володя Радченков (а я первокурсник, на первом занятии, на первый урок по композиции в жизни – поскольку я не учился композиции в музыкальной школе) подошли ко мне именно как к товарищу, и к поступившему вместе со мной Антону Яковлеву, протянули руку и сказали: «Ну, давай знакомиться!» И не было никакой дистанции, а было одно лишь музыкальное товарищество, и мы подружились на всю жизнь.
        Мы все оказались очень разными. Я надеюсь, что разница эта сегодня будет слышна – как будет слышно и то, что всё-таки мы птенцы одной школы! Мне очень радостно, что спустя долгое время наконец в этих стенах зазвучит музыка моих уважаемых коллег, которая, к сожалению, не очень часто звучит в этом зале.


    Вот такой рассказ о событиях, происходивших ровно за год до описываемых здесь. Жаль, что не удалось в тот раз раздобыть видеокамеру и запечатлеть исполнение володиных сочинений. Надеюсь, что такое ещё состоится.

    Очень бы не хотелось мне, чтобы эти мои записки о друге, к которому я отношусь с безмерным восхищением и уважением, с которым связывают нас давнишние тёплые отношения («Дико рад тебя видеть!» – этими словами он всегда встречал меня), превращались бы в мемуары под знаком «я и Володя».
    Если это и проскакивает порой, то виной тому могут быть две причины. Первая: мне хотелось не только рассказать о нём самом, о наших встречах и общении, но и передать атмосферу того времени, в которое оно происходило, привнести в рассказ какие-то признаки той уникальной эпохи восьмидесятых – от «Олимпиады-80» и заката брежневского правления в начале этого десятилетия, «парада похорон» и заявленной Перестройки с гласностью в середине до начала крушения великой страны в конце. Но такая передача, как ни крути, всегда грешит личным отношением.
    А вторая причина в том, что в эти записки я частично перенёс фрагменты из своих действительно написанных в прошлом году мемуаров, уж очень они сюда, эти фрагменты, вписались. Что же до соблюдения должного деликатного баланса и отсекания лишнего материала, то с этим, виноват, не всегда удаётся справиться…

    Сам к тому совершенно не стремясь, Володя стал одним из главных моих учителей в жизни. Находясь рядом с ним, я наслаждался его интеллектом, его знаниями и его тягой, пусть даже немного детской, к чистоте в отношениях людей. Он всегда инстинктивно избегал людей непорядочных, от которых можно было ждать чего-то подлого, нехорошего. И нередко приводил примеры "правильных", возвышенных отношений из мира художников, творцов. Он был рад ответить на любой вопрос, причём отвечал очень понятно и просто.
    Но свои учителя были и у него.

    Первым консерваторским наставником Владимира Радченкова по композиции стал Владимир Иванович Цытович, родом из Белоруссии. Тогда он ещё не был профессором.
    Помимо композиции В.И. Цытович преподавал чтение партитур и инструментовку (в то время он даже был заведующим кафедрой инструментовки).
    – Это два главных моих учителя в жизни по композиции, – говорил Володя много позднее, – Владимир Алексеевич Сапожников в училище и Владимир Иванович Цытович в Консе.
    Вот что пишут о В.И.Цытовиче различные официальные издания:

        «На кафедре композиции долгие годы он считался «специалистом по особо сложным случаям», как психологическим, так и творческим, благодаря ему многие конфликты, так или иначе, находили своё решение. Отличаясь необычно терпеливым и вдумчивым («либеральным») отношением к самым свободным творческим экспериментам, не раз он брал к себе в класс и даже под личную защиту студентов, от которых отказывались все профессора и которым, так или иначе, грозило исключение из консерватории. Бывали такие случаи, когда другие педагоги прямо обращались к Владимиру Цытовичу с просьбой «забрать» к себе «сложного» студента, но иногда он и сам, по собственной инициативе вмешивался в непростые ситуации, чем предотвращал не только разрастание конфликтов, но и, возможно, полный уход студента из профессиональной среды...»

        «В педагогической деятельности Владимира Цытовича едва ли не в полной мере проявились особые черты его личности: деликатный, тонко чувствующий студента, не склонный вмешиваться в чужую внутреннюю жизнь, он был идеально создан для мягкого, почти незаметного руководства «исподволь».

        «Он никогда не ругал и не осуждал студентов и как будто даже не вмешивался в их внутреннюю творческую лабораторию».


    И ещё немного об этом человеке, уже из неофициального:
        «Гомельский провинциал, Цытович сумел удержаться в помпезно-холодной «северной столице» (в отличие, скажем, от великого житомирца Бориса Лятошинского, вытолкнутого коллегами из московской Консерватории). При этом, согласно немногим доступным свидетельствам, ему удалось обойтись без серьёзных моральных компромиссов, сохранив не только некую внутреннюю свободу, но также — волю, юмор и независимость. По какой-то дьявольской иронии судьбы, областью максимальной мимикрии, пожалуй, оказалась именно его музыка, композиторский стиль, вполне следующий в главном фарватере эстетической парадигмы ленинградской композиторской школы: Шостакович как источник мелодизма, гармонии, фактуры, приёмов оркестровки, образных рядов, условно напряжённой экспрессии, попыток гротеска, гражданской направленности; Стравинский как источник архаики, звуковой и конструктивной жёсткости, стилистических искажений, игровой стихии (почти всегда, впрочем, испорченной неизбывным советским пафосом); приёмы, имитирующие классиков первой половины двадцатого века (к которым с железным упорством наряду с непонятым Бергом, Шёнбергом, приравненным к его системе, отфильтрованным Бартоком и французами причислялся и трескучий, вялый & давным-давно никому не интересный Хиндемит). Правда, здесь Цытович последовательно избегал такого существенного ленинградского жанра (из числа обязательных), как — „про страшное“.
        Не отсюда ли растут ноги у того «прохладного» стиля, которого он придерживался всю жизнь?.. Пресловутый неоклассицизм, дающий автору едва ли не самое надёжное укрытие…»...
    (Борис Йоффе о В.Цытовиче и Ю.Ханине, 1985 г.)

    Кроме Цытовича, Володя успел даже поучиться немного у самого Бориса Александровича Арапова, то есть «учителя учителя», воспитавшего большую плеяду известных ленинградских композиторов (таких, как И.И.Шварц, Ю.А.Фалик, Г.И.Фиртич, Г.И.Банщиков, Б.И.Архимандритов, Л.А.Десятников, А.А.Кнайфель, Д.А.Толстой, В.А.Успенский, С.М.Слонимский множество других).
    Об Борисе Арапове я впервые узнал из рассказа Ираклия Андроникова «Трижды обиженный» (устные рассказы прославленного мастера этого жанра иногда шли по телевидению; в том рассказе Арапов ещё совсем молод и горяч), который, как и прочие выступления Андроникова, с увлечением записывал с телевизора на магнитофон, а затем переслушивал по многу раз. Особенно мне нравились его рассказы о И.И.Соллертинском. Постепенно у меня и Володя стал ассоциироваться с этим легендарным искусствоведом и лектором довоенной эпохи нашего города, известного своей широчайшей эрудицией и феноменальной памятью. Иногда я даже хвалился знакомым «своим Соллертинским».

    По совету Цытовича параллельно с занятиями композицией Володя записался в класс органа к Нине Ивановне Оксентян – выдающейся органистке и прекрасному педагогу. Она с успехом преподаёт и сейчас, будучи в весьма преклонном возрасте.
    Интерес к органу был у Володи и раньше. Ещё в мае, незадолго до велопохода, мы ходили с ним в Большой зал Филармонии на выступление органиста Сергея Цацорина, исполнявшего произведения Баха, Листа, Франка и Мессиана. А перед этим слушали там же как наших исполнителей на органе – Бориса Романова и ту же Нину Оксентян, так и зарубежных – Альберта Боллигера, Хуго Лепнурма, Леона Батора, Бернардаса Василяускаса, Йоханнеса-Эрнста Кёллера.
    Уроки у Нины Ивановны были исключительно полезны, они воспитывали вкус и умение правильно работать с фактурой, расширяли музыкальный кругозор и развивали полифоническое мышление, что потом очень скажется на музыке Владимира Михайловича Радченкова.





    Учителя Владимира Радченкова по композиции, органу и клавесину: Владимир Алексеевич Сапожников, Борис Александрович Арапов, Нина Ивановна Оксентян, Владимир Иванович Цытович, Борис Иванович Тищенко, Иван Васильевич Розанов.




Год 1980-й, октябрь
И вновь культпоходы


    С той осени мы в течение двух последующих лет стали видеться с Володей сравнительно редко. Меня целиком захватила учёба в музыкально-педагогическом училище, а его – в Консерватории. Для нас обоих началась новая жизнь. Я вообще предполагал тогда, что училище при Консерватории и иже с ним – это уже моё прошлое, пройденный этап. Что не придётся больше мне встречаться, возможно, ни с одним из бывших однокурсников, ни даже с Володей.
    И если бы не Света Ветлова, однажды в октябре вдруг позвонившая мне – просто так, узнать, как дела – так оно, возможно, и было бы. Неожиданный звонок этот настолько меня удивил и растрогал, что я, положив трубку, тут же сел к пианино и сочинил что-то нежно-розовое в соль-диез миноре под неоригинальным названием «К ней».
    После этого постепенно возобновились мои встречи со Светой и Жанной (они обе, как и Володя, с детства учились вместе в одной музыкальной школе и дружили), а через них – и с другими нашими однокашниками. Кажется, Володя тоже очень был рад нашим с ним новым встречам.

    В воскресенье 5 октября мы опять съездили на природу в леса Карельского перешейка. Было нас восемь человек. Володя надел "для прикола" какую-то охотничью шапку и всё время увлекал нас интересными рассказами во время дороги и на привалах. Видно было, что ему очень комфортно в такой компании.
    А вскоре после этого лесного похода, дней через десять, Володя позвал меня на выставку музыкальных инструментов из Германии, которую проводила немецкая фирма «Demusa» из города Клингенталь, на самой границе с Чехией. Располагалась выставка рядом с музыкальной библиотекой «на Охте», куда дорожка у нас, студентов-музыкантов, была уже хорошо протоптана.
    Какими-то чудесными путями Володя раздобыл приглашение на двоих, где было написано:

        "Внешнеторговая фирма ГДР «Демуза» и Министерство культуры РСФСР имеют честь пригласить Вас посетить СПЕЦИАЛИЗИРОВАННУЮ ВЫСТАВКУ-ПОКАЗ МУЗЫКАЛЬНЫХ ИНСТРУМЕНТОВ.
        Выставка открыта с 14 по 20 октября 1980 года с 12-00 часов до 19-00 часов в Выставочном зале Союза художников РСФСР, Ленинград, Большеохтинский проспект, дом 6.
        На выставке представлены музыкальные инструменты: пианино, рояли и старинные клавишные инструменты".

    Конечно же, эти последние интересовали нас более всего, поскольку в нашей стране был ощутимый вакуум в клавесинной сфере. Мы пришли в восторг от изобилия старинных (хотя были среди них инструменты и вполне современного производства) клавесинов, они же клавичембало, они же кильфлюгели и харпсихорды, а также всевозможных клавикордов, спинетов с диагональными струнами и их подвида вёрджиналов, уже с горизонтальными струнами. Было в них от одного до трёх мануалов (правда, клавесины с утроенными мануалами делались только в Гамбурге).
    Инструменты были всевозможнейших форм: с загруглёнными и трапециевидными крышками, похожие на рояльчики и на гусли, а также шкатулкообразные, с инкрустацией и картинами на крышке – настоящие произведения искусства! Пару инструментов Володе даже удалось «попробовать»
    После выставки мы долго не могли отойти от впечатления и ходили допоздна по набережной Невы, обсуждая увиденное.

    С началом концертного сезона возобновились и походы в Филармонию. Но теперь я посещал её в основном без Володи, поскольку активно продолжал бегать на пианистов-шопенистов. Чаще всего ходил с отцом или сестрой Светой, которую тоже увлёк «своим» Шопеном. Элисо Вирсаладзе, Станислав Иголинский, Мария Гамбарян, Григорий Соколов, Виктор Ересько, Екатерина Мурина, Татьяна Николаева, Владимир Крайнев – сами эти имена уже звучали музыкой!

    Впрочем, однажды мы с Володей сходили в ту осень в Большой зал послушать скрипача Бориса Гутникова, который играл с «дмитриевским» оркестром Первый скрипичный концерт Прокофьева. В тот же вечер исполнялись Третья симфония Брамса и хореографическая поэма «Вальс» Равеля.

    Мне очень нравилась также Оперная студия Консерватории – нравилась куда больше, чем «Мариинка» (тогда ещё Кировский театр). Почему-то мне казалось, что там ставят оперы куда более живо и не «закостенело», ведь пели в Оперной студии в основном вчерашние студенты, а иногда и сегодняшние. Именно там я впервые прослушал оперы Моцарта «Дон Жуан», «Свадьба Фигаро» и «Так поступают все», а также «Кармен» Бизе, «Фауста» Гуно, «Евгения Онегина» Чайковского и ещё много чего из оперной классики.



Год 1980-й, ноябрь
Сабантуй и дача Бенуа


    6 ноября, в канун главного праздника страны, состоялся очередной студенческий «квартирник», куда был приглашён и я. Приятно было, что не забыли о бывшем однокурснике.
    На этот раз собирались дома у Миши Журавлёва на Манчестерской улице, в районе Удельной. Кроме 2-го (теперь уже) курса ТКО с нами оказалось ещё много других личностей, от Сергея Близнецова до нашей классной руководительницы Натальи Евгеньевны. Ну и, разумеется, как же было обойтись без Володи, который умел произносить такие остроумные тосты!
    Было шумное чаепитие с шутками и хохотом. Не помню, что там было с вином, я тогда был далёк от таких вещей – но полагаю, что если оно и имело место быть, то Наталья Евгеньевна как-то следила за «расходованием материалов».
    Продолжилось дело бурными танцами. Катя Смирнова учила меня танцевать, но при моей тогдашней зажатости я был неуклюж и изрядно оттоптал ей ноги.
    А под конец все уже просто «отрывались по полной», играя разные сценки. Особенно в ударе был Антон Яковлев, который весело дурачился со свойственным ему артистизмом и был в центре спектакля: он изображал похороны самого себя в коробке из-под торта, а остальные подыгрывали ему.

    Два слова, забегая вперёд: его актёрский дар не пропал всуе – потом Антон преподавал в Театральном институте. А перед этим он окончил Консерваторию, но что любопытно – в музыкальной школе он никогда не учился, и при первом поступлении в наше училище с треском провалился, потому что почти ничего не знал и не умел. В этом он сам мне признался, когда мы шли по улице по окончании первого дня нашей с ним учёбы, 1 сентября:
    – Ну ни финты я не знал тогда! Ни нот, ни названий аккордов. Зато потом поднатужился, нагнал программу за год и вот теперь поступил.
    Когда в декабре был концерт учеников В.А.Сапожникова, – Миша Журавлев, помню, играл тогда свою до-минорную сонату с фугой в финале, Жанна Краснова сочинила что-то на фольклорные мотивы (до сих пор две главных темы могу сыграть обеими руками, настолько врезались в память), – Антон удивил публику своей пьесой «Водоворот»: в конце её он взял две лежавшие с краёв клавиатуры расчёски и водил ими по ней туда-сюда.
    Его напористость помогла ему подняться в 90-е годы, когда он стал известным исполнителем русского шансона. В то время он начал работать на «Радио Рокс» и прошёл путь от редактора до генерального директора. Шикарная одежда, дорогой автомобиль и прочие блага жизни были им вполне заслужены и стали возможны благодаря его пробивному характеру.
    Помню, как ещё на первом курсе Миша говорил о нём:
    – Наш Антон – парень тёртый!

    Всё это будет потом, а тогда я думал, скованно сидя в углу: ну почему, почему я не могу вот так же запросто шутить, кривляться и смешить девчонок? Почему должен только наблюдать?
    Чуть позже я пытался иногда подражать замашкам Миши и Антона, но выходило глупо и смешно.
    «Таки у каждого свой путь», – сказал как-то Володя.




            5 октября 1980-го, фото 1: и вновь поход куда-то в лес – Токсово или Васкелово. Жанна Краснова, Лариса Лозинская, Ира Белова, Ира Успенская, Володя Радченков, сзади стоит Миша Журавлёв.

            6 ноября 1980-го. Встреча дома у М.Журавлёва:
          Фото 2: Миша Журавлёв, Таня Демитриадес, Ира Белова, Ира Успенская, Сергей Близнецов, Оля Мельниченко, все молодые и красивые;
          Фото 3: Жанна Краснова, Миша Пащенко, Володя Радченков, Вадим Никитин, Миша Журавлёв, Таня Демитриадес, Ира Белова, Ира Успенская, Сергей Близнецов (М.Пащенко, В.Никитин и С.Близнецов – не наш курс, но наши друзья);
          Фото 4: Те же, слева на переднем плане наша классная руководительница Наталья Евгеньевна Бинунская;
          Фото 5: Володин тост;
          Фото 6: Володя Радченков, Катя Смирнова, Жанна Краснова, Миша Пащенко, Аня Воронова;
          Фото 7 - 8: Танцы;
          Фото 9 - 12: Антоново дуракаваляние.

    Зато возвращались мы с той вечеринки вдвоём с Володей, причём решили пройтись, несмотря на холод и позднее время, аж до метро «Академическая», в районе которой я жил. То есть вышло так, что он меня проводил.
    Это была одна из первых наших прогулок по городу после клавирной выставки. Затем такие прогулки совершались у нас постоянно все 1980-е годы, и из каждой я выносил массу интересных сведений.
    Сначала хотели пройти Сосновку насквозь, но было темно, так что пошли по периферии – вдоль проспекта Тореза, а затем Светлановского. И вдруг на этом повороте Володя остановился и сказал:
    – А вот здесь была дуэль Лермонтова!
    – Как то есть? – опешил я. – Она ведь была на Кавказе, под Пятигорском, это всем известно!
    – То была последняя дуэль! А это первая, с Эрнестом де Барантом.
    – И когда она случилась?
    – Почти за полтора года до той, кавказской. На шпагах дрались, потом стрелялись. Но всё окончилось хорошо, никто не пострадал.
   
    Надо же, сколько всего мы ещё не знаем!.. И хорошо, что рядом есть такой Володя, который запросто делится знаниями! Так я подумал, и очень кстати – буквально через пять минут, когда мы прошли мимо пляжа Ольгинского пруда, он же «Байкал», он же «Бассейка» (тогда ещё в нём все запросто купались), я вдруг услышал:
    – Мы сейчас стоим с тобой на самом узком проспекте в нашем городе! Это проспект Раевского.
    – А вот и нет! – я радовался случаю уличить Володю в незнании. – Это не проспект, а проезд. Его называют проспектом ошибочно, потому что в картах написано «пр.». Даже водители автобусов всегда объявляют: «Следующая остановка – проезд Раевского». Уж они-то знают!
    – А вот и нет! – Володя в свою очередь уличил меня. – Именно проспект! А ошибочно – проезд. Ну и что из того, что он почти весь из грунтовки? Его так назвали в 1924-м, когда этот район строился. Давно пора эту ошибку исправить!
    Чтобы скрыть своё смущение, я спросил:
    – Что это за Раевский? Кажется, герой войны с Наполеоном, генерал? Но почему только в советское время назвали его именем?
    – Нет, то другой Раевский. А этот – инженер, конструктор паровозов ещё с царских времён. Как раз в 1924-м он погиб на испытаниях – паровоз-то его и сбил. Вот тогда, в память, и появился проспект Раевского, поскольку он здесь, в «Политехе» преподавал. Точно проспект, а не проезд!
    Уложенный на обе лопатки, я сказал только:
    – Вот уж не знал, что он самый узкий в Ленинграде. Теперь буду гордиться, что рядом живу!
    Меня поразило, насколько хорошо Володя знает Гражданку, живя при этом на противоположном конце города, почти у границы с Купчино. Как же он тогда, наверное, изучил свой район, Московский!

    Миновав серию пятиэтажек, мы остановились возле интересного деревянного строения с башней между проспектами Науки, Тихорецким и Светлановским. Этот большой старинный дом был мне хорошо знаком с самого раннего детства. Кругом возвышался берёзовый лесок среди небольших холмиков и канав (потом оказалось, что это дренажная система, построенная в начале 20 века вместе с домом). Мы часто гуляли здесь с семьёй, а затем, уже в первые мои школьные годы, сюда приходил на прогулки наш класс. Собирали осенние листья и подберёзовики. Иногда мне удавалось даже разглядеть за окном на подоконнике какие-то интересные вещи: старинные статуэтки, книги, наборы карандашей и кисточек в расписном деревянном стаканчике… Позднее, помню, я удивлялся: чья же это большая старая дача затерялась среди городских строений?
    И теперь Володя вновь поразил меня:
    – Знаешь, что это такое? Это дача Бенуа!
    – А кто это? Вроде знакомая фамилия.
    Володя оседлал любимого конька и с удовольствием принялся просвещать меня:
    – Был такой архитектор Юлиус Бенуа. У них вообще вся семья интересная была, причём семья огромная, сотни людей – дворянский род, люди искусства, в основном художники и архитекторы. И вот он то ли выкупил, то ли взял в аренду этот кусок земли – довольно обширный, в 10 гектар, и построил здесь дачу по своему проекту, а рядом ферму. Вон там стояли коровники, силосная башня, была даже ветряная водокачка! А башня эта – видишь? – была и пожарной каланчой.
   
    Так я впервые узнал от Володи о даче Бенуа. И позднее рассказывал о ней другим, даже приводил к ней своих гостей, приезжавших посмотреть город. А уж в компании наших друзей – Жанны Красновой, Светы Ветловой и Сережи Васильева – мы с Володей потом приходили сюда не раз.
    К огромному сожалению, несколько лет назад это здание сгорело. Ведь в девяностые годы некому стало охранять его – государство развалилось, дом стал бесхозным, его оккупировали бомжи. До сих пор руины дачи Бенуа одиноко и печально напоминают об этой культурной жемчужине нашего города своим чёрным пятном. Дренажная система, просуществовавшая почти 100 лет, со временем была разрушена, и ныне вокруг этого места уже много лет снова всё заболочено. Сейчас идут разговоры о планах реконструкции дачи Бенуа, но когда сие свершится – никому не ведомо.




          Фото 1 - 3: так выглядела дача Бенуа в то время, в конце 1970-х;
          Фото 4: после пожара в 2001 году, сзади видна знаменитая башня ЦНИИ РТК;
          Фото 5: часть окружавшей дачу Бенуа дренажной системы, разрушенной во время строительства башни, из-за чего территория эта много лет оставалась заболоченной;
          Фото 6: проспект Раевского неподалёку от дачи Бенуа, самый узкий в городе: сейчас, через 35 лет, он выглядит точно так же, как и тогда, в 1980-м.




Год 1980-й, декабрь
Знай и люби свой город


    Уже тогда, в самом начале 1980-х, Володя был великолепным знатоком Ленинграда-Петербурга - сказались частые прогулки в детстве с отцом по городу и пригородам.
    Ему известно было о нашем городе много такого, что больше почти никто не знал. И он делился этими знаниями с видимым наслаждением.

    Однажды мы шли на концерт в Консерваторию по набережной канала Грибоедова. Когда проходили мимо Малой Подъяческой, Володя вдруг остановился перед старой обшарпанной дверью:
    – Зайдём-ка, что ли.
    – Зачем? – удивился я.
    – Увидишь! – заинтриговал он.
    Мы оказалось в обычном подъезде типичного петербургского дома с его большими коммунальными квартирами. С загадочным видом мой друг поднялся на 4-й этаж и открыл большую дверь, обитую дермантином. Запахло яичницей на шкварках. Людей не было. Мы прошли по длинному коридору мимо огромной общей кухни, а когда спустились по чёрному ходу и вышли на улицу – я вдруг обнаружил перед собой здание Консерватории.
    – А так пришлось бы нам далеко идти в обход! – с гордостью заявил Володя.
    Потом оказалось, что он очень любил этот «потайной ход», когда-то им разведанный, и иногда проводил через него друзей и знакомых.

    Когда возвращались в тот вечер по Фонтанке, Володя рассказывал:
    – Это сейчас Фонтанка такая широкая и с распрямленными берегами. А первое её название было Безымянный Ерик. Была она маленькой и изогнутой. В давние времена её ещё называли Голодушей. И уж затем – Фонтанной рекой.
    – Ну, это известный факт: из-за фонтанов в Летнем саду! Да, теперь она мощно выглядит со своими набережными. Только те вон трубы портят вид и экологию, – я указал на хорошо видные отовсюду четыре огромные трубы, вздымающиеся над водой.
    – Вот интересно: все возмущаются, что трубы вредные и всё время дымят – возразил Володя, – а того не знают, что в них стоят очень мощные фильтры. Без этого нельзя! Это трубы электростанции Бельгийского общества, она ещё в прошлом веке построена и до сих пор работает. Причём на мазуте!
    – Наверно, поэтому и дым белый, хотя мазут чёрный.
    – А погляди-ка: тебе ничего эти трубы не напоминают? – спросил вдруг Володя.
    – Не-ет... – я тщился включить фантазию
    – В народе эти трубы прозвали "спящим слоном". Видишь – будто четыре ноги торчат?
    – Верно!

    И ещё одна забавная деталь: во время наших прогулок по городу Володя всегда знал, где находится ближайший общественный туалет, в каком бы районе мы ни находились. Он в шутку говорил по этому поводу: «Знай и люби свой город!»

    Володя прекрасно ориентировался в запутанном клубке улиц Петроградской стороны. Однажды он, по его словам, нарочно «заблудил» там одну студентку, уверявшую, что её в нашем городе невозможно сбить с толку. Он походил с ней замысловатыми зигзагами по Зверинской, Съезжинской и Сытнинской улицам, а потом вдруг спросил:
    – В какой стороне телебашня?
    – Там! – уверенно показала она.
    – А теперь обернись! – велел он.
    И понятное дело, башня оказалась сзади, то есть в противоположной стороне.

    Не знаю, шутка ли. Во время одной из наших прогулок с Володей по Васильевскому острову он рассказал, что в своё время линии на нём собирались переименовать в улицы по номерам съездов Коммунистической партии – тогда КПСС, а до этого ВКП(б): «Улица 12-го съезда», «25-го съезда» и т.д. Но когда это дело обсуждалось в чиновничьих кругах, кто-то вдруг спросил: «А что будем делать с Косой линией?» Все смутились, замолкли и… оставили как есть.



Год 1981-й, 1-я половина
Пианисты и лыжная вылазка


    В тот год интенсивность нашего с Володей общения была гораздо меньше: я учился уже в другом училище, да и всяческие мои семейные дела и путешествия не позволяли нам часто видеться.
    Изредка встречались мы на концертах и прямо в городе. На его светлое пальто в крупную клетку и забавную, но удобную шапку с ушами-бортиками я неожиданно, но регулярно натыкался на эскалаторе метро, на набережной Мойки или в Доме Книги. Бывало, сталкивались мы вечером на тротуаре Невского проспекта в послеконцертное время, возвращаясь с разных концертов. Я продолжал устремляться в основном на пианистов, обычно в свой любимый Малый зал Филармонии, но также и в Большой, и в Капеллу, и в Глазуновский зал Консерватории. Как правило, ходил я с сестрой Светой и (или) отцом – большим любителем музыки, несмотря на специальность радиоэлектронщика. Из родных ленинградских исполнителей тогда выступали у нас Александр Ихарев, Павел Егоров, Валерий Вишневский, Виталий Берзон, – и конечно же, не пропускалось ни одного концерта таких корифеев рояля, как Элисо Вирсаладзе и Григорий Соколов (3 апреля Соколов потряс нас во время концерта в МЗФ запредельно медленными темпами в 17-й сонате Бетховена; когда я рассказал об этом Володе, он только усмехнулся: «Молодость, экспериментаторство… а может, до самолёта ещё много времени оставалось!»)

    Из зарубежных пианистов помню в ту зиму и весну 1981 года таких гастролёров, как норвежец Гарольд Братли, вьетнамец Данг Тхай Шон, полячка Галина Черны-Стефаньска, француз Паскаль Девуайон и западный немец Роланд Келлер.
    Но поскольку Володю интересовали совсем другие инструменты, другие жанры и вообще другая музыка, точек пересечения на то время у нас стало гораздо меньше. В последующие годы благодаря Володе их количество этих точек будет неуклонно повышаться. Он умел увлечь и заразить!

    И тем ценнее было для меня то, что в середине марта он позвал меня в совместную лыжную поездку «на троих» в компании с Мишей Журавлёвым. Мы поехали с Финляндского вокзала электричкой в Солнечное, а оттуда прошли на лыжах по берегу залива.
    Тогда лыжные вылазки были повальным увлечением народа. В снежные месяцы вокзалы, станции и платформы топорщились лыжами, как ежи.
    Несмотря на оттепель, снега было ещё очень много, и мы старательно двигали ногами по прибрежной полосе – как раз по тем местам, где в июне вместе с художником Пашей Мартовым совершали марш-бросок и прыгали с крана. Всё кругом знакомо и незнакомо!
    Во всё время похода между Мишей и Володей велись умные разговоры обо всём, а я только прислушивался. Помню, например, как Володя спросил его:
    – Поведай-ка мне, Миш, кто такой Ванька-Каин?
    И Миша тут же, как по писаному, выдал обстоятельную информацию об этом знаменитом разбойнике первой половины 18 века, подмявшем под себя всю московскую полицию (в этой поучительной истории можно углядеть знакомые параллели с нашими временами).

    Чтобы как-то втянуть и меня в беседу, Володя спросил, как идёт у меня учёба.
    – Да, интересно, что по фортепиано тебе дали? – поддержал Миша его вопрос (зная, что это главный для меня предмет), и я ответил:
    – Какую-то совсем непривычную музыку: две прелюдии Кабалевского, 2-ю и 8-ю, из его цикла прелюдий.
    Володя сделался мрачнее тучи, и тут же не преминул высказать своё мнение о Дмитрии Борисовиче:
    – Самый большой мракобес в современной музыке!
    – Может быть, но мне сами-то эти пьесы нравятся! – попытался я сгладить его резкость.
    Не помню, выбирались ли мы в ту весну 1981-го с Володей ещё куда-то в поездки – вполне вероятно, что они были.



    15 марта 1981-го.
    Лыжный поход "на троих" – Володя и те же два Миши. Вновь мы на берегу Финского залива.
    Движемся по тому же маршруту, что и летом: Солнечное – Репино – Комарово – Сестрорецк.




Год 1981-й, 2-я половина
Новый сабантуй и Филармония

    Июль стал весьма насыщенным для меня – юннатский лагерь под Москвой по приглашению деда-зоолога, затем семейное путешествие с палаткой по Крыму: пещерные города Чуфут-кале, Эски-Кермен, и Мангуп-кале, Большой каньон и Ай-Петри… Впечатления, конечно, яркие! Жаль, что в Крыму мы были пока не вместе с Володей, но это случится через четыре года.
    А осенью новый концертный сезон начался для нас с оперы «Сказка о царе Салтане» в театре Оперы и балета 20 сентября, куда мы ходили вместе.

    Да ещё виделись мы изредка на общих наших студенческих встречах – например, дома у моей однокурсницы Ани Вороновой 6 ноября 1981-го. Это был точно такой же сбор, как ровно за год до этого у Миши Журавлева. Так же веселились и дурачились – ну, может быть, чуть более пристойно, всё-таки стали старше на год. Но анекдотами по-прежнему сыпали – правда, уже не политическими. Володя, помню, изображал пародию на рекламу:
    – Пришел Мокий на базар за огурцом. Продавец Фокий ему и говорит: «Подорожали!» А у Мокия теперь, выходит, и на один огурец не хватает. А надо ему позарез! Тогда Мокий говорит: «Отрежь мне половину огурца!» Фокий ни в какую! Спорили-спорили, до рукоприкладства дошло. Мокий в Фокия плюнул, а Фокий Мокию вдул по тыкве. Тогда Мокий схватил огурец и так треснул им Фокия, что тот упал замертво. Вот такие в нашем селе Дрищево огурцы! Покупайте только у нас!
    Сейчас-то это выглядит наивно, а в те времена для нас само слово «реклама» это было чем-то из той, закордонной жизни. Позднее появится у Володи и необходимый для таких рассказов артистизм, и тогда его анекдоты станут действовать ещё сильнее.



            6 ноября 1981-го: встреча дома у Ани Вороновой – Володя с нашим курсом ТКО и примкнувшими к нему.
            Фото 1: дальше мне со вспышкой не отойти было, упирался в стену, поэтому лицо Антона Яковлева влезло фрагментом (Антон, извини!). Поимённое описание см. на этой странице.
            Фото 2: а здесь уже Антон вошёл в кадр почти всецело, в отличие от некоторых других;
            Фото 3: Володя Радченков с Мишей Пащенко в одной руке и шариком-пищалкой в другой.

    26 ноября в Большом зале Филармонии выступал пианист Кристиан Цимерман. Это было событием! Я редко рассказывал Володе о «своих» пианистах (зная его, как мне казалось, индифферентность к ним), но тут не удержался и поделился восторгом. Этот поляк потряс слушателей полным слиянием с Шопеном, он даже внешне был очень похож. Нас всех (а был я на этом концерте со своими приятелями-пианистами и учителем С.В.Морено) охватило мистическое ощущение, что за роялем сидит сам автор, и что именно так и только так предполагал он исполнять свою музыку! Володя вполне меня понял и на этот раз не подшучивал.
    Зато через две недели мы вместе сходили на скрипачку Маринэ Яшвили. В то время она уже преподавала в Московской консерватории и была известным исполнителем. Нас пригласил, кажется, кто-то из володиных друзей. Исполнялись три скрипичные сонаты Брамса и его «Венгерские танцы» (плюс ещё пара бисовок). После концерта Володя отозвался об игре Яшвили очень высоко. И главной его похвалой было:
    – Каждый звук на своём месте!


Год 1982-й, зима-весна
Концертная жизнь и клавесин


    С этого года Володя начал регулярно появляться у меня дома – сначала в компании Светы с Жанной, а потом и моего новоявленного друга Сергея.
    Начало того года было плодотворным в смысле концертов. В воскресенье 10 января, в день рождения моего отца, его друг пианист Анатолий Угорский – с того года он как раз начал преподавать в Консерватории – пригласил нашу семью на своё выступление в Филармонию. Не помню, был ли там и Володя, ведь Угорский играл в тот день Бетховена и Мусоргского (правда, необычно по ритму, у него была своя теория ритмической организации), а не продвигаемых им Мессиана, Булеза и володиного любимца Шёнберга, которыми больше практически никто у нас не занимался и которых Угорскому просто не дали бы тогда исполнить на такой академической площадке. Володя Радченков продолжил эту линию интереса к Шёнбергу, начатую в нашей стране И.И.Соллертинским.

    25 февраля я зашёл навестить Володю в Консерваторию, где он учился, а Володя взял да и затащил меня на концерт консерваторского камерного оркестра, исполнявшего три «Кончерто гроссо» Генделя. Так он приучал меня к музыке эпохи барокко, которая потом станет его главной стихией. Да ещё в том же феврале сходили мы на оркестр старинной и современной музыки Эдуарда Серова, он исполнял три симфонии Моцарта – 37-ю, 38-ю и знаменитую 39-ю.
    Из пианистов те зима и весна были щедрыми на блистательных москвичей: Николай Петров, Наум Штаркман, Рудольф Керер, Евгений Могилевский, Николай Демиденко, Владимир Крайнев – это уже из другой моей концертно-слушательской жизни, параллельной нашей с Володей. Зато однажды в марте эти параллели пересеклись: я не мог пропустить очередного приезда к нам Вирсаладзе, а Володя не мог прийти мимо исполнения Хиндемита, сонату для валторны и фортепиано которого «прелестная Элисо» (как называл её Нейгауз) в числе других произведений исполняла в тот вечер с Виталием Буяновским.

    В том же марте мы слушали эстонский мужской хор, которым руководил маститый Густав Эрнесакс. В числе прочего хор исполнил много песен любимого Володей Шуберта.
    А в апреле мы с Володей посетили вместе целых три концерта. Первый из них, 1 апреля, был целиком посвящён Оливье Мессиану. Полагаю, тут не обошлось без А.З.Угорского – он, конечно, тоже, присутствовал в зале. Произведения Мессиана исполнял французский ансамбль «Арс-Нова» (кое-что звучало впервые у нас в стране). Для меня открытием стало то, что композитор и органист Мессиан стал в 1950-е годы ещё и орнитологом. Много его произведений посвящено птицам. В то время, когда мы сидели на концерте, он вовсю ещё жил, здравствовал и был органистом церкви Святой Троицы в Париже.
    Через неделю мы пошли на «Хортус музикус» – первый (или один из первых) ансамбль в СССР, исполнявший средневековую музыку в аутентичной манере. Это всегда звучало ярко и необычно. К тому времени уже вышло несколько пластинок на фирме Мелодия, которые мы все часто слушали дома.
    Потом и другие ансамбли старинной музыки, в которых будет участвовать Володя («Pro anima», «Барокко консорт») многое переймут у «Хортуса». Еще через неделю слушали скрипача Бориса Гутникова, исполнявшего произведения Баха и Бетховена.
   
    Тот апрель 1982 года стал знаковым для Володи – он всерьёз увлёкся клавесином! Выставка, что мы посетили с ним полтора года назад, не прошла даром. Он часто вспоминал её. А совсем недавно он рассказал мне, с чего, собственно, всё и началось.
    – Однажды весной приехала к нам в Консерваторию передвижная выставка старинных инструментов из Италии и Франции. Стали выгружать их из автобуса, а я как раз приехал на учёбу. Ни разу не видел я столько клавесинов, стоящих прямо на улице! И вот смотрел-смотрел я, а потом схватил один маленький клавесин за ножки и тоже понёс в здание. Меня увидел пожилой итальянец и сказал по-русски с акцентом: «Кто же так берёт? Надо брать нежно, бережно!»




        Ряд 1-3: программки некоторых концертов Филармонии за февраль-март-апрель 1982 года, на которые ходили мы с В.Радченковым.
        Ряд 4 (настолько ценное фото, несмотря на качество, что требует отдельной строки): ленинградские композиторы и исполнители Владислава Малаховская, Владислав Успенский, ... , Станислав Важов, Анатолий Орелович, Михаил Журавлёв, Дмитрий Стефанович, Зоя Журавлева, Владимир Радченков, Изалий Земцовский, Михаил Воротной, Игорь Егиков; впереди Ирина Воронцова и Ирина Тайманова, жена В.Успенского (15 мая 1982 года, из собрания Зои Журавлевой).



Год 1982-й, лето-осень
Фольклорная экспедиция и новые учителя


    Летом Володя ездил в фольклорную экспедицию вместе с учащимися Елены Николаевны Разумовской, блестящего исследователя народного творчества, прекрасного человека и преподавателя. Это было незабываемо и ярко! Разговоров об этой поездке хватило на много лет вперёд. Я до сих пор жалею, что постеснялся поехать тогда с ними, хотя и очень хотел. Ведь я уже не считался тогда студентом училища! Возможно, в чём-то эта экспедиция повлияла бы на мою жизнь. Жанна Краснова, например, после этого связала с фольклором всю свою дальнейшую судьбу и работу. Но в той поездке ей не повезло – она ошпарила ногу у костра, пришлось вернуться домой. А я в то лето почему-то даже не поехал в Крым – валялся в депрессии, а в перерывах учил ХТК Баха (просто так, вне учёбы).

    Володя продолжал учиться в Консерватории. С той осени у него появились новые учителя: Иван Васильевич Розанов и Борис Иванович Тищенко.
    По поводу И.В.Розанова Володя рассказывал:
    – В Консерватории в Глазуновском зале стоял клавесин. Я всё время забегал поиграть на нем – интересно было, как звучат старинные пьесы «в оригинале». А профессор Розанов частенько меня заставал за этим занятием. И однажды сказал: «Вижу ведь, что вы не просто так здесь сидите всё время. Интерес-то у вас серьёзный! Между прочим, я веду кафедру клавесина. Хотите ко мне ходить?» Вот так я и стал заниматься у него клавесином.

    А по композиции, помимо В.И.Цытовича, Володя стал учиться и у другого профессора – Бориса Ивановича Тищенко, ученика Д.Д.Шостаковича, у которого Тищенко перенял лучшие традиции симфонизма, идущие от Гайдна, Бетховена и Чайковского. Шостакович, как известно, считал, что полифоническое мышление – главное для любого музыканта (пианиста, дирижёра, композитора и т.д.), всё остальное – производное от этого. И в музыке Володи полифонизм проступает очень объёмно именно благодаря его занятиям у Нины Оксентян и Бориса Тищенко.
    С тех пор и по сей день Володя питает к Борису Ивановичу глубочайший пиетет, хотя на первых порах его и задевала иногда критика Мастера. Он вспоминал потом:
    – Бывало, скажет мне Борис Иванович что-нибудь колкое по поводу моего сочинения, я выхожу из его класса и стою у стенки, расстроенный. Тогда подходит ко мне В.И.Цытович и успокаивает: «Да не переживайте вы так, всё уладится!»

    В ноябре я впервые пригласил своих друзей – Володю, Свету и Жанну – к себе в гости. Почему-то побоялся сказать, что на день рождения, и мотивировал тем, что в прошлом году, мол, собирались на День революции у Ани Вороновой, в позапрошлом у Миши Журавлева, – а я что, хуже, что ли? – давайте-ка в этом году соберёмся у меня, хоть и не так многочисленно. Но когда за столом мои родные начали меня поздравлять – Володя и девушки почувствовали себя очень неловко.
    – За нами подарки! – решительно заявили все! И как я ни отговаривал их, всё равно при ближайшей встрече каждый их них подарил мне кто книгу, кто ноты, кто пластинку.




            9 ноября 1982-го.
          Фото 1: на 18-летии автора – Володя Радченков, Жанна Краснова, Света Ветлова, Миша Строков.
          Фото 2 (точнее, рисунок): тогда же за общим столом оказалась моя тётя – художница Юлия Всеволодовна Строкова, она быстренько набросала в блокнотик с натуры портреты моих друзей. Это Володя.

            Ноябрь и декабрь 1982 г.
          Фото 3-4: наши с Володей походы в Филармонию.




ДАЛЬНЕЙШИЙ ТЕКСТ ВРЕМЕННО УБРАН С САЙТА АВТОРОМ ДЛЯ ДОРАБОТКИ,
ОСТАВЛЕНЫ ТОЛЬКО НЕКОТОРЫЕ ГЛАВЫ И ЧАСТЬ ФОТОГРАФИЙ С ПОДПИСЯМИ.







      14 января 1984-го.
    Фото 1 - 2: Наши юношеские забавы у нас дома, где часто собирались этой компанией – Света Строкова, Миша Строков, Володя Радченков, Света Ветлова, Жанна Краснова и Серёжа Васильев; сзади нас висит афиша концерта, с которого мы все только что вернулись из Филармонии: «Ансамбль старинной музыки "Рожмберская капелла"».
    Фото 3: у меня нашлись мандолина, теноровая блокфлейта и смычок (пока без скрипки) – и Володя пытается использовать всё это разом. Света Ветлова аккомпанирует на гитаре, а Серёжа ставит Володе на колено бюст Чайковского для стимуляции вдохновения.





          15 октября 1984 г. – поездка с композитором И.Е.Рогалёвым и компанией (верхний ряд):
            1) Пикник на заливе;
            2) Мы с Володей взобрались на что-то вроде буйка-маяка, "выброшенного" на берег;
            3) Володя мечет топорик в мою сестру Свету.

          22 октября 1984 г. – поездка на Ладожское озеро (средний ряд). Сели мы вдвоём на первую попавшуюся электричку, а шла она до станции "Ладожское озеро". Там набрели на музей под открытым небом.
            1) Володя на берегу Ладоги;
            2) У мемориального самолёта "Ли-2Т";
            3) На обороте фото – подпись рукой Володи: "Иван Заикин, первый русский летун, 1908 г.";
            4) Возле катера-миномёта.
            5) В дороге зашла речь о старинной музыке, я спросил Володю о составе эстонского ансамбля "Хортус Музикус" – и он тут же на подвернувшемся клочке написал мне по памяти имена его участников, да ещё нарисовал портретики.

          Новые встречи (нижний ряд):
            1) 9 ноября 1984-го, на моём 20-летии: Жанна Краснова, Света Ветлова (позднее Строкова), Света Строкова (сестра), Миша Строков, Серёжа Васильев, фотографировал Володя Радченков;
            2) 11 марта 1985-го: Володя с Жанной на дне её рождения;
            3) 18 марта 1985 г. – Володя на пришвартованном судне по время нашей поездки вдвоём в Петрокрепость;
            4) Июнь 1985- г. – Борис Иванович Тищенко со своими учениками в 40-м классе Ленинградской Консерватории: Леонид Резетдинов, Михаил Журавлёв, Владимир Радченков, Б.И.Тищенко, Анна Абдуллаева, Алла Маянская, Алина Зарезанкова, Александр Изосимов (фото из архивов Михаила Журавлёва).






    А теперь расскажу о своём самом сильном впечатлении, касающемся нашей с Володей дружбы.
    Это произошло 24 июня 1985 года. В тот день, который навсегда врезался в мою память, у себя дома он сыграл мне на фортепиано целиком (и по возможности даже напел кое-как) свою только что написанную оперу «Рассказ на могиле» по повести Н.С.Лескова «Тупейный художник».
    Мы были в его квартире вдвоём. Из открытого окна на последнем 9-м этаже открывался вид на буйную зелень тополей и берёз. Я знал, что Володя почти никогда не приглашает к себе домой друзей, только в исключительных случаях. В первый и последний раз (на сегодня) я был допущен тогда в эту святую святых – его рабочий кабинет. На столе, за которым он писал свои музыкальные сочинения, лежал интересный инструмент с металлическим валиком для разлиновывания на такты партитурной бумаги, столь дефицитной в то время.
    – Изобретение Стравинского! – с гордостью сказал Володя.
    В углу комнаты висел портрет маленького Володи – вероятно, его поместила туда его мама Ксения Николаевна. Уже в этом детском лице виделась недетская серьёзность и содержательность, а острый взгляд умных глаз был таким же, как и сейчас.
    Название «Рассказ на могиле» Володя дал своей опере, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть её драматический сюжет (у автора повести эти слова вынесены в подзаголовок). Кстати, художественный фильм, снятый по этому литературному произведению Ильёй Авербахом в 1971 году, называется «Драма из старинной жизни».
    Не помню, что было до и после исполнения оперы. Возможно, мы пили чай или просто беседовали о чём-то. Помню только ясно, насколько потрясло меня это долгое – более часа – священнодействие, когда Володя уселся за фортепиано и принялся исполнять увертюру, а затем на воображаемой сцене один за другим возникали герои этого произведения, ярко характеризуемые музыкой. Тут были пронзительно-лирические монологи Любови Онисимовны, героически-непреклонные арии Аркадия и агрессивно-маршевая поступь графа Каменского… Образы эти чередовались, переплетались и разлучались, а музыкальные интермедии словно сочувствовали главным героям, их трагической судьбе. И наконец, когда затихли последние такты музыки, в мёртвой тишине прозвучала заключительная фраза рассказчика: «Более ужасных и раздирающих душу поминок я во всю мою жизнь не видывал».
    До сих пор звучит во мне володиным голосом это предложение, произнесённое горестно и проникновенно.
    – Ну как? – спросил меня композитор, когда всё окончилось, и он, совершенно изнурённый и опустошённый, в изнеможении откинулся на спинку стула после минутной паузы.
    – Потрясающе! – я не мог сразу ответить и молчал. Потом сказал только:
    – Образы все очень выпуклые, запоминающиеся! И лейтмотивы их тоже.
    Похоже, Володя был слегка разочарован моей краткостью, но я действительно никак не мог почему-то подобрать тогда нужные слова. И чтобы совсем уж не молчать, добавил:
    – Хорошо бы пригласить потом Серёжу, чтобы он тоже послушал твоё исполнение.
    – Ну что ты, второй раз я такое не выдержу! – признался Володя.
    И тут только я понял, чего стоило ему это исполнение. Он просто выплеснул за этот час большой кусок себя. Чтобы потом долго восстанавливать оставшееся.


Год 1985-й, июль
Крым, Малоречка


    В начале лета моя мама неожиданно для меня согласилась – не помню уже, чья это идея была изначально – пригласить Володю пожить с нами у Чёрного моря. Весь июнь шли переговоры на уровне нас и наших родителей. Ездить в отпуск в Крым «дикарями» с палаткой наша семья начала чуть не с самого моего рождения (впервые я так жил уже в полугодовом возрасте), это было для всех нас обычным делом. А вот за Володю я волновался – осилит ли? Ведь я привык видеть его в цивильной обстановке: в концертных залах, в гостях, в консерватории. И хотя мы любили с Володей выезжать за город, все наши вылазки были однодневными, то есть мы не лишались надолго привычного городского комфорта, хотя и проходили многие километры.
    С 1975 года, то есть в последние десять лет мы, семья Строковых, ездили на постоянное место за Алуштой, укрепляясь на крутом склоне под автостоянкой между Малореченским и Солнечногорском. Там был у нас любимый пятачок на склоне горы над берегом моря. На этом пятачке едва помещалась палатка, разве что оставалось место для установки маленького примуса возле входа.

    Решили, что приедет Володя уже прямо туда, на место, примерно через месяц после начала нашего "дикарского" проживания на берегу. Во-первых, с нами вместе он поехать не мог из-за выпускных экзаменов. Во-вторых, сначала нас проживало в палатке целых четверо. Но в конце июля кончился отпуск у папы и сестры, и они "отчалили" в Ленинград. И только тогда Володя смог тронуться в дальний путь.
    Но как ему найти наш бивуак? Берег дикий, длинный, палаток много, никакого ясного ориентира не придумать.
    В конце концов я изобрёл выход, живя уже у моря. Купил в киоске за три копейки открытку с видом местного берега, написал на ней очередное послание к Володе, а то местечко под кустом на горе, где стоит наша палатка, проткнул на открытке иголкой, чтобы оно было видно напросвет, зная володино острое зрение в таких «близоруких» делах.
    По этой дырочке он и нашёл нас, то есть меня с мамой. В одно прекрасное июльское утро за брезентовой стенкой мы услышали знакомый голос:
    - Эй, хозяева, принимайте земляка!

    Встреча была бурной и радостной, но почти сразу наступила рутина пляжных дней. Будучи натурой деятельной и подвижной, стремясь постоянно ходить, ездить, путешествовать, Володя был удручён моей инертностью, нежеланием никуда двигаться с пляжа. Он не выдерживал долгого сидения под тентом из простыни, хотя мы и пытались как-то скрасить его, часами играя «в слова» на бумаге (та игра, когда каждый должен отгадать задуманное партнером слово из шести букв, подбирая к нему другие слова по количеству общих букв).
    В итоге Володя оставил нас и в одиночку съездил в Бахчисарай, посетив пещерный город Чуфут-Кале, а затем в Евпаторию – навестить знакомых. Вернувшись, он написал нашему другу Сергею письмо, в котором жаловался на меня:
          «Я-то ещё потаскался тут по разным Евпаториям и Бахчисараям (Бахчифонтанский сарай), а вот как Михаил умудряется целые дни на пляжу вылёживаться – сие уму моему абсолютно непостижимо есть. Уехал – лежал, приехал – опять лежит! Занялся он тут литературою и стал совсем тяжёл на подъём».

    Володя имеет в виду мою «повесть», которую я писал на море и частями отсылал Сергею в нескольких письмах по ходу её написания. По сути это было просто большое письмо страниц на 50, где я с литературными изысками и с претензией на юмор пытался рассказать о совершённой двумя неделями раньше поездке. Мы вдвоём с отцом (он уехал с моря вместе с моей сестрой Светой по случаю окончания их отпуска за несколько дней до прибытия Володи) поехали под Ялту навестить моих троюродных сестёр – Анну и Валерию Румянцевых, которые жили тогда при доме творчества «Актёр» от ВТО (Всероссийского театрального общества) для Народных артистов. Долго и интересно мы разыскивали их, затем прекрасно провели несколько часов в их обществе, а на обратном нашем пути разыгралась буря. Все пароходики отменили, и мы застряли на ночь в Алуште, поскольку уехать поверху было невозможно: автобусы уже не ходили, а каждую проезжающую по узкой извилистой трассе машину толпа жаждущих уехать буквально рвала на части. В итоге под утро нас обоих, заночевавших в парке на скамейке, подобрали местные милиционеры и отвезли в отделение, где продержали с час. Пришлось дожидаться первого рейсового автобуса и возвращаться из Алушты уже на нём. Володя был первым читателем описания всех этих приключений и давателем отзывов, поэтому дальше в письме он сообщает:
          «Однако не могу не отметить, что в деле сим он преуспел зело, о чём, вероятно, уже узнал ты. Должен заметить, что роман с продолжением шёл через мои руки, и должное количество критики я на него возвёл. Но глядя на такой творческий зуд, когда человека даже в воду не загнать – аж завидки берут. И вот, поддавшись зависти, да ещё к тому же не в силах толком никуда вылезти (одному по горам – слабо, «вдвох» - тоже слабо, никак не поднять*), я также занялся творчеством.

          (*Ниже в письме сноска: «Разумеется, поклёпствую и ёрничаю. Миша, если прочтёшь – не обижайся (прилагается для цензуры). Во-первых, и сам не прочь поваляться рядом; во-вторых, намеднись недурственно по горам походили – всё благодаря моему драгоценному другу).

          В первый мой творческий акт родились сии (чисто, разумеется, субъективные) портреты крымских городов, какие немедленно тебе и отсылаю».

    К письму прилагались на двух последних страницах остроумные зарисовки: образы крымских городов в виде портретов, какими увидел их Володя. Тут и чопорная Алупка в образе тощей пожилой дамы с зонтиком на плече, и одетый с иголочки важный чиновник-Симферополь, и крикливая тётка Феодосия, и старая дева Ялта, и матросик-пропойца Судак, и бесстыдно загорающая в бикини Алушта с большим мороженым в руке, и фрайер-пижон Гурзуф, и «работяга»-Керчь с татуировкой на плече: «Всё пропью, а флот не опозорю!»…

    Вопрос с готовкой питания был взвален на мою маму, которая часами сидела возле примуса у входа в палатку. Мыла и чистила овощи, кипятила воду в кастрюльке для каши, макарон, супа и чая. И всё равно наши с Володей молодые желудки требовали большего! Осообенно его. Понятное дело, Володя никак не мог удовлетвориться утренним салатом из помидоров и огурцов, и иногда мы наблюдали, как он украдкой карабкается на крутую гору над нами, скрываемый редкими кустами, чтобы посетить "Блинную" – так называлась столовая, где можно было разжиться очень вкусными пышками или блинами, а также свежим молоком.
    И хотя мама не желала от нас помощи и предпочитала всё делать сама (мы, мальчики, разве что совершали иногда походы по магазинам за продуктами в Малореченское или Солнечногорское), не знаю, как бы она справлялась, если б к нам приехал тогда ещё и Сергей, чего мы оба очень желали. Но он не мог этого сделать из-за того, что проходил тогда педагогическую практику в Ленинградской области, в Каннельярви.
    Тем не менее, Володя признаётся Сергею в письме:
          «Боюсь показаться занудой, aber повторюсь: нам здесь тебя зело недостаёт".
    И ниже сообщает ему о своих планах:
          «Далее предвидится мой отъезд в Феодосию, где у некоей знойной феодосийской дамы (сама - олицетворение этого города; при этом – милая девушка, адмиральская дочь и выпускница ЛОЛГК одного года со мною) рассчитываю найти пристанище на оставшуюся часть лета (разумеется, если не прогонят; потому – предусмотрительно выезжаю вперёд на разведку).
          Мог бы описать в литературной форме моё восхождение к пещерному городу Чуфут-Кале (Па-де-Кале), но – слог не тот. Опишу живописно. (Внизу подо мной Бахчисарай. Орёл меня так и не укусил...)».

    Рядом нарисован шарж на самого себя, забравшегося на скалы, в виде отца Фёдора из «Двенадцати стульев».
    Володя действительно поехал через день в Феодосию. Вернулся ещё через день с удручённым видом. Как я понял из его кратких намёков, неохотно выдавливаемых, адмиральская дочь и "милая девушка" дала ему от ворот поворот, то есть не пожелала предоставить ему жильё на две-три недели.
    А тут как раз я собирался после Крыма съездить на пару недель в Киев по приглашению своих киевских родственников. И мы решили, что Володя составит мне компанию. Вот так запросто, без всяких проблем можно было тогда разъезжать из Ленинграда в Симферополь, а затем в Киев. Списались-созвонились, договорились и поехали.
    Возвращались с моря, как всегда, пароходиком до Алушты, далее – троллейбусом по горной трассе в Симферополь. Алушта действительно предстала нам такой, какой Володя изобразил её в своём письме: ленивая масса праздных телес, наслаждающихся бездельем.
    Из одежды брали верх мини-бикини. Даже маленькие девочки норовили натянуть лифчик и ходить "как большие". Мы с Володей потешались, стоя над пляжем, над одной такой девчонкой, по виду первоклашкой, у которой "бюстгальтер", в котором абсолютно не было надобности, норовил постоянно съехать то вверх, то вниз, пока она бегала вдоль моря.
    Среди взрослых же господствовала пошлая расхлябанность. Вспоминались строчки из повести "Снюсь" обожаемого нами обоими А.Житинского: "Вокруг было наглое торжество обнаженной откормленной плоти — пляжные девочки, преферансные мальчики, пьяные глаза, грязные тарелки".
    Я видел, что Володю коробило от этих вихляющих телесами вульгарных дев, от откровенно масляных взглядов, которыми провожали их фигуры встречные гуляки. Помню, с какой презрительной миной он говорил мне, глядя на прогуливающихся по набережной Алушты:
    — Вот посмотри: они не ходят – они фланируют!




            Июль 1985-го, Крым, Малореченское.
          1) Та самая открытка, по которой Володя нашёл нас, только вместо дырочки наша палатка обозначена стрелкой;
          2) Вот так мы и жили - я, мама и... пока ещё вместо Володи моя сестра Света (очень жаль, что нет фотографий того крымского периода с самим Володей, не догадывался я пощёлкать его своей «Сменой»);
          3) Вид из нашего прибрежного жилища (та же пристань, что на открытке, но с другой стороны);
          4) Таким виделся наш кемпинг с борта теплохода, которым мы плыли обратно.


Год 1985-й, август
Симферополь. О литературе.


    Перед тем, как поехать в Киев, мы с Володей после моря замечательно пожили три дня у моей бабушки Марии Калиничны в Симферополе на улице Чехова. Билеты в Киев не так-то просто оказалось добыть, мы дважды выстояли огромную очередь на вокзале, вот и пришлось немного "зависнуть" у бабушки.
    В центре старого Симферополя, преимущественно одноэтажного, я провёл вместе с ней значительную часть детства, поэтому до сих пор ностальгирую по этому городу. Эту ностальгию мне хотелось передать Володе: я водил его по заросшим жухлой травой кривым улочкам среди татарских стен и надеялся, что и он ощутит почти средневековую атмосферу всего этого. Не знаю, насколько мне это удалось... Ну, и просто шлялись по жаркому городу, заходя в книжные магазины, другие нас не очень-то интересовали.
    Помню, я купил книгу, посвященную артисту Вячеславу Тихонову, который был тогда в расцвете и вовсю ещё играл в кино. Разумеется, почти для всех он был прежде всего Штирлицем, роль которого так блестяще исполнил за двенадцать лет до этого. Но у Володи оказался свой взгляд на эту работу артиста:
    – Штирлиц у него мёртвый, лицо каменное. Весь фильм одна маска!
    На это я возразил ему, прочтя отрывок из книги:
    «Мастеру великолепно удалось передать образ разведчика. Застывший взгляд, складки на переносице говорят нам о напряженной работе мысли его героя».
    Насчёт складок на переносице Володя в свою очередь ответил мне байкой о художнике Александре Иванове по поводу его знаменитой картины «Явление Христа народу»:
    – Написал Александр Андреевич свою картину, её первый вариант. Критики в восторге, говорят: «Это гениально! Как вы до этого додумались?» – «О чём вы?» – спрашивает художник. «Да вот же: у человека, стоящего на берегу, надет голубой хитон, а его отражение в реке – розовое. Потрясающая находка!» – а Иванов и отвечает: «Ой, батюшки, как же это я недоглядел?»
    Нет, конечно, Володя хорошо относился и к Тихонову, и к его Штирлицу. И даже придумал продолжение «Семнадцати мгновений». За пару лет до этого он рассказывал мне:
    – Собрались мы со студентами в кафе и стали придумывать, что могло быть дальше. Каждый предлагал свой вариант. У меня Штирлиц в дни окончания войны попадал в Испанию, там и разворачивались события. Всем понравилось, да вот незадача – тут как раз вышла новая книга Юлиана Семёнова «Приказано выжить», и в ней был именно такой сюжет, с Испанией!
    Кстати, эта повесть Семёнова тогда печаталась в роман-газете и тоже нашлась в симферопольской квартире на этажерке среди других свежих изданий. Она цепко захватила меня на пару ночей.
    Бабушка моя вообще была человеком очень образованным и начитанным. Книг у неё в квартире обитало множество. Например, она собирала издания об учёных – им была посвящена отдельная полка. Особым почётом пользовались книги о путешествиях, о природе. И конечно, во множестве имелась разнообразная художественная литература. Но Володя всегда набрасывался на новое. И поскольку основную мировую литературу он и так знал достаточно хорошо, то и здесь он проявил особость: его внимание привлекли две книги, неизвестные ему до этого. Первая – повесть финского писателя Мартти Ларни под названием «Пятый позвонок», написанная легко и с юмором. Володя с удовольствием пробежал её всю довольно быстро с восторженными отзывами.
    Второй выуженной из глубин книгой, которую он жадно листал и в которую восхищённо вчитывался, оказалась поэма «Энеида» украинского писателя Ивана Петровича Котляревского, на украинском же языке. Вот уж чего я совсем не ожидал! Володя страшно увлёкся ею, читал запоем и цитировал отрывки из поэмы – и устно, и письменно.
    Вот что пишет он в том же письме Сергею от 24 июля 1985 года (предварив письмо эпиграфом из этой книги):
          «”Энеида” Котляревского – кладезь эпиграфов! Гоголь это идеально чувствовал. Да и сама по себе – вещь настолько занятная (родная сестра пушкинской «Гавриилидады»)… Рекомендую ознакомиться, языковой барьер – не помеха!»

    Из книг купил я тогда ещё одну: замечательный «Трактат о вдохновенье, рождающем великие изобретения» В.И.Орлова. А Володя так и не расставался с «Энеидой».




          Июль 1985-го, письмо из Крыма от Володи Сергею от 24 июля 1985 года с автошаржем и портретами крымских городов.



Год 1985-й, август же
Симферополь же. О музыке и любви.


    Таким Володя был и в музыке, питая слабость к малоизвестным и не очень-то признанным авторам – вроде Балакирева или Сальери. У него всегда было стремление защитить, реабилитировать незаслуженно забытых композиторов. Ещё и других увлечь ими!
    Будучи уже признанным клавесинистом, Владимир Радченков заново открыл для слушателей множество композиторов эпохи барокко: Габриели, Алеотти, Нодо, Буамортье, Оттетера, Сандони, Беневоло и прочих.

    Из нот приобрёл я тогда в Симферополе, зайдя в знакомый букинистический подвальчик, довоенное ещё издание Первого (фа-минорного) концерта А.К.Глазунова, который всегда очень любил. А также ранние прелюдии Кароля Шимановского – второго по величине, как считается, польского композитора после Шопена.
    А Володя не смог найти ноты своих любимых Хиндемита и Шёнберга. До Симферополя эти буржуйские господа пока не добрались.
    Традиционная охота за виниловыми дисками тоже не увенчалась особым успехом. Мы нашли только один магазин по этой теме, где меня заинтересовала пластинка с ля-мажорным Квинтетом Антонина Дворжака в исполнении С.Рихтера и квартета им.Бородина. Но смутили две вещи: цена два с половиной рубля (вместо привычных 1 руб. 45 коп.) и последняя строчка мелкими буквами на обороте конверта: "Цифровая запись".
    – Что такое "цифровая"? – спросил я Володю.
    – Ну, это новый такой формат звукозаписи. Каким-то закодированным способом пишут – вместо магнитной плёнки. Потому и цена выше.
    Это меня убедило, и я купил пластинку.
    А Володя по случаю рассказывал мне, пока шли домой:
    – Есть ещё один чешский композитор, наш с тобой современник, ему сейчас слегка за 50 где-то. Однажды я слушал его симфонию, вернее – симфониетту. Вполне толково и грамотно написано! И тоже в фольклорном стиле, как этот Квинтет у тебя. Такой вот Дворжак в миниатюре, судя по музыке, и фамилия у него самая что ни на есть подходящая: Дворжачек! Йиржи Дворжачек.
    Володе вообще был склонен к музыкальным параллелям, сравнениям. Например, замечательного латышского композитора Яниса Иванова (Jānis Ivanovs) он очень метко называл "Мясковскас". Ведь этот крупнейший композитор Латвии, как и наш Николай Яковлевич Мясковский, тяготел к монументальному симфонизму, и гармонический стиль их во многом схож.

    Однажды в квартиру бабушки заглянул её друг, сорокалетний Геннадий Иванович Панин. За несколько лет до этого он в качестве ремонтника из ЖЭКа пришёл к ней белить потолок, заинтересовался с верхотуры стремянки её хорошими книгами, взял что-то почитать, затем стал захаживать – и дело кончилось тем, что они крепко подружились. Геннадий стал говорить о бабушке: "Моя вторая мать!", она прописала к себе его сына, чтобы тот получил работу, а он за неимением места на несколько лет дал бабушке на постой свой рояль "J.Becker" 1898 года.
    Геннадий Иванович оказался интереснейшим человеком, глубоко разбирающимся в поэзии и музыке. Иногда мы гостили нашей семьёй у него с его женой в селе Ивановка под Евпаторией, в шести километрах от моря.
    Так вот, как-то Володя присел за рояль, как он иногда делал, и стал наигрывать что-то блюзовое. И тут зашёл Геннадий Иванович. Услышав игру Володи, он ещё из коридора моментально "просёк", что имеет дело с мастером, подхватил свой аккордеон (пылившийся в углу прихожей тоже на постое), влился в мелодию – и тут же они оба принялись азартно импровизировать на джазовые темы, даже не успев познакомиться. Между ними проскочила искра, оба почувствовали друг в друге завзятых джазистов. Их совместная импровизация становилась всё темпераментнее. Иногда только они успевали поочерёдно кричать друг другу: "Брейк!" – давая один другому возможность провести свой "квадрат". А я и бабушка с восторогом и благоговением взирали на эту встречу двух мастеров.

    Чтобы доказать Володе, что я всё-таки совершаю вылазки в современную (относительно, конечно!) музыку, иногда я тоже садился за рояль и играл Вторую сонату Шостаковича, которую позднее исполнял на вступительных экзаменах. Мне она казалась очень сложным произведением, но Володя остудил меня, сказав просто:
    – Ну что ты, Первая соната у Шостаковича посложнее будет, чем Вторая!

    Странно, но почти никогда мы не заводили разговора о девочках, о любви, хотя это так естественно для двух молодых людей 20 и 24 лет. Только однажды, находясь в парке Гагарина и любуясь его видами, мы в связи с какой-то повестью заговорили о поиске женщинами своего спутника (у Володи к любви был, как мне казалось, книжный подход).
    – Вот ищет она себе, ищет, – сказал он, – перебирает варианты: нет, не тот, не тот… и вдруг: ТОТ! Вот тут-то и начинаются её беды, от самовнушения.
    Мне захотелось похвалиться образованностью:
    – Строка из «Онегина», глава третья: «Она сказала – это он!»
    Но Володя и тут меня поразил своими познаниями. Он уточнил:
    – Намёк на «Наталью, боярскую дочь» Карамзина, которую тогда все знали. Цитата оттуда, а все считают, что это Пушкин. Так же, как и «Я помню чудное мгновенье" – это то, что называется центоном, сборником цитат известных в то время стихов. Но теперь они все забыты и знакомы лишь специалистам. А мы восхищаемся: какие слова нашёл Александр Сергеич! А это не его. Он гений в том, что всё это связал воедино, соорудил целый аккорд из цитат.
    Больше мы о женском поле как-то не заговаривали…

    А, нет, вру: однажды незадолго до этого, когда ещё жили на море, проскочил между нами такой вот диалог. Как сейчас помню, мы бодро шагали в ту минуту по шоссе, которое вилось над крутым прибрежным склоном, из Солнечногорского в Малореченское. Внизу плескалось море, мы огибали кипарисы у дороги и говорили о нашей общей подруге и соученице. Я сказал Володе:
    – По моему, это лучшая девушка из всех, которых знаю!
    – Да, согласен! – ответил он.
    И тут же осторожно спохватился:
    – Вообще-то молодым людям в таких вещах опасно сходиться во мнении.
    – Ну, нам с тобой это не грозит! – беспечно откликнулся я.
    Как же я был тогда наивен! А ведь Володя как в воду глядел. Через каких-то три с половиной года мы действительно оказались именно по этому вопросу в ситуации «тругольника», который разлучил нас очень надолго, почти на полтора десятилетия. И только недавно отношения у нас восстановились. Конечно, это могло случиться гораздо раньше – но по причине того, что оба мы обзавелись семьями, наши встречи стали чрезвычайно редкими.



            Июль 1985-го, Симферополь.
          1 - 2) В доме моей бабушки сошлись родственные души – Геннадий Панин и Владимир Радченков;
          3) Симферополь, река Салгир в парке Гагарина, где мы гуляли и вели умные беседы (фото взято отсюда);
          4) Моя бабушка на крыльце своей симферопольской полу-квартиры, где жили у неё в тот год мы с Володей.




    А потом мы поехали в Киев. Хорошо помню, как отъезжали вечером из Симферополя. Был потрясающий закат над Сивашом, поверхность воды и всё наше купе заливало золотом и медью. Я пытался фотографировать из окна поезда эти пейзажи с заходящим солнцем, но на выходе получилась полная ерунда. Все снимки оказались неудачными, по ним невозможно представить той красоты, которая перед нами расстилалась. Тем более, что цветной плёнки у меня тогда уже не было.
    Соседи по купе нам попались приятные, женщина лет тридцати пяти с дочкой. Володя быстро нашёл с мамашей общие темы, проговорив до полуночи, и мы сами не заметили, как на другой день оказались в Киеве.
    Первым делом отправились к моим родственникам, жившим на проспекте Гагарина. Встретили нас мои украинские тётушки Ломако, родные сёстры Юля с Натой, и её муж Дима. Сами они на эту неделю уезжали все на какой-то загородный отдых, поэтому любезно предоставили нам свою квартиру в распоряжение, показав, где, что и как – в частности, под какую кафельную плитку на полу у дверей соседей на лестничной площадке положить ключи, когда будем уезжать. Вот так было в те времена! Жили, особо не заморачиваясь.

    На следующий день, идя вдоль Днепра, мы отыскали тихое место в Гидропарке, куда потом стали приходить каждый день, пережидая жару. Берег был совершенно безлюдным, можно было купаться в чём мать родила. При этом невдалеке раскинулся мост, по которому ходит метро между станциями «Днепр» и «Гидропарк» (снующие туда и сюда составы были нам хорошо видны), а на другом берегу высится собор Лавры. И не поверишь, что центр города!
    Мы бродили по Киеву и любовались его красотами. Заходили в кафе и магазины – в основном опять же книжные. Первые пару дней я постоянно фальшиво насвистывал диксиленд, а Володя незаметно морщился, не решаясь из деликатности сказать, насколько это его раздражает. Только на третий день до меня дошло, и я перестал истязать бедные володины уши.

    В то время я писал свой первый в жизни рассказ. Сюжет придумал такой: два юных друга (конечно же, прототипами были мы с Серёжкой Васильевым) настолько преданы друг другу и тесны духовно, что когда один из них, с больным сердцем, чувствует приближение кончины и знает, как будет страдать без него другой после его смерти, делает такой финт: заранее пишет другу несколько больших писем, якобы с того света, в которых просто беседует с ним по душам, вспоминает былое и рассказывает о том, как ему теперь живётся. А потом тайком договаривается с верным человеком, работа которого связана с постоянными разъездами по стране, что тот, узнав о "часе икс", начнёт периодически, раз в два-три месяца, опускать эти письма в разных городах (это оговаривалось в письмах: они будто бы отправлялись «оттуда», то бишь с того света, с оказией, – и ничего, если адресат всё равно догадается, что к чему, это не главное). Герою казалось почему-то, что это скрасит жизнь друга и облегчит переживание утраты. Рассказ наивно назывался: «Письма оттуда». Володе я постеснялся сказать о том, что начал какие-то писательские пробы (тем более, на такой сомнительный сюжет), и просто спросил его:
    – Не знаешь ли, где в мировой художественной литературе есть описание загробного мира?
    И Володя тут же, пока мы шли по Киеву, принялся выдавать мне по памяти различные сюжеты из зарубежной и отечественной литературы, где описывается потусторонняя жизнь – от Данте Алигьери до Маяковского. В этом списке было десятка полтора литературных произведений! Вот так запросто, с ходу, включив свою фантастическую память, он вспомнил их. Жаль, что я теперь не могу «огласить весь список», всё-таки больше тридцати лет пролетело, а у меня такой памяти нет. Рассказ я в итоге так и не дописал...

    Однажды под конец дня мы наткнулись на золотую жилу: большой магазин грампластинок. И – пропали там на целых полтора часа! Ассортимент был роскошным и совершенно отличался от нашего, ленинградского. Такого разнообразия дисков мы до этого не встречали. А главное – пластинки в этом заведении можно было трогать, перебирать и набирать всё, что нужно, самому, – и потом уж идти со своим уловом на кассу. У нас в Питере ни в одном магазине таких вольностей не было!
    Мы, конечно, тут же хищно набросились на ряды полок с виниловыми дисками – каждый по своему вкусу. Я приобрёл несколько пластинок с классической музыкой (Володя одобрил мой выбор), в том числе совершенно уникальное издание: оркестровую минусовку с концертами Гайдна и Моцарта (предполагалась серия подобных пластинок под общим названием «минус один» – для того, чтобы пианист мог ставить их на проигрыватель и играть под оркестр, но на этом первом выпуске начинание заглохло, он же стал и последним).
    А Володя, как и следовало ожидать, по уши погрузился в джаз. Для него это был огромный своеобразный мир, в котором он купался и просто жил. Он всегда был тонким ценителем и знатоком этой области музыки. Будучи не в силах отказать себе в интереснейших выпусках пластинок с лучшими исполнителями (от одного вида конвертов веяло далёкой «закордонной» жизнью, ведь джаз был в основном зарубежным, да и сами диски тоже – пусть и из соцстран), Володя набирал и набирал, ползая на корточках вдоль полок, пёстрые квадраты, оформленные ярко и непривычно.
    Когда стопка пластинок в его руках стала довольно внушительной, какой-то нагловатый парень, стоя со своей девушкой поодаль, сказал ей громко:
    – Смотри, какой тип забавный! Наверно, собирается скупить весь джаз.
    И сделал ещё несколько подобных язвительных замечаний, да так, чтобы адресат слышал. В конце концов Володя не выдержал и, собрав весь свой джазовый урожай до конца, встал и подошёл к парню вплотную. Тихо, но чётко, он выдал такую реплику:
    – А вы знаете, молодой человек, что в средние века за обращение в третьем лице вызывали на дуэль? И, между прочим, могли убить!
    После чего развернулся и спокойно направился к кассе. Парень, как говорится, «выпал в осадок» и остался стоять молча.




          Август 1985-го, Киев.
          1) Набрели на окраине города вот на такой ретро-автомобиль, который всезнающий Володя определил как "BMW 321";
          2) Хотел мой друг попить газировки из автомата, а единственный стакан оказался с дыркой...
          3) Наше «отдыхательное» местечко в Гидропарке: Володя загорающий;
          4 - 5) Там же: Володя и Миша купающиеся.




    В один прекрасный вечер случилось неожиданное. Мы, как обычно, возвратились после купания с гулянием и собирались уже ложиться. И тут вдруг приехал с работы Дима и в темноте увёз нас на служебном "жигулёнке" за тридцать километров на берег Десны, что впадает в Днепр. Там уже отдыхали кемпингом остальные родственники по линии Ломако, три поколения. Вот, оказывается, где пребывали мои тётушки всё это время!
    И вновь мы с Володей, примкнув к ним, обитали в палатке, как перед этим в Крыму. Днём плавали на байдарке, а вечерами сидели у костра, человек десять нас было.

    Самым уважаемым лицом нашей родственной компании была мама Юли с Натой и жена родного брата моей бабушки Вера Ивановна Фонберг – потомок генерала Григория Максимовича фон Берга, портрет которого кисти Джорджа Доу можно увидеть в «Военной галерее» Эрмитажа. Вера Ивановна оказалась интереснейшим человеком! Эта пожилая учительница рассказывала нам по вечерам у огня предания и легенды Карпат.
    Палатки, костры, байдарка – этой романтикой были наполнены несколько дней нашего пребывания в кемпинге. Не хотелось уезжать, но уже были заранее куплены билеты в Ленинград.

    Ежедневно мимо нас по реке проходил настоящий колёсный теплоход. Володя был в восторге от этого раритета и пожелал непременно возвращаться в Киев именно на нём (к тому же он признался мне, что его дико укачало в том "жигулёнке" по пути сюда: "Нет ничего ужаснее, чем облегчённый жигуль!" – с отвращением сказал он потом).
    Однажды Володя спас меня, подплывшего на байдарке слишком близко к этому идущему теплоходу (по крайней мере, он считал тогда, что спас). Просто ринулся в воду и отвёл мой транспорт рукой. Как говорится, вынул прямо из-под колёс! Речных. До сих пор не знаю, так ли было опасно это моё соседство, но тогда я не понял Володю и обиделся. Целых полтора часа с ним не разговаривал и наломал за это время кучу дров (в буквальном смысле), сняв таким образом напряжение. Но потом всё быстро между нами наладилось.
    Володиному желанию возвращаться водой пошли навстречу и в день отъезда переправили нас с вещами на байдарке на другой берег. Мы взошли на судно – и тут нас ожидало новое чудо: из динамиков зазвучал «Битлз»! Сейчас уже мало кто может оценить, что значило услышать "Битлз" в 1985 году! Эти редкие записи смело (по тем временам) включил капитан. И под эту музыку Володя всю дорогу пребывал в нирване, сидя на верхней палубе, пока плыли обратно по Десне и Днепру.

    В нашем беззаботном киевском житие, в самом его конце, случился один "бэмс". Теперь-то, по прошествии двадцати лет, он воспринимается с юмором, но тогда нам было не до смеха. Мы опоздали на поезд! Наш состав, следовавший по маршруту "Киев - Ленинград" отошёл на две минуты раньше расписания. Мы примчались с рюкзаками на платформу и увидели его удаляющийся хвост.
    Что делать? Оправились от шока и побрели менять билеты на завтра. Что не без труда и нервов, но удалось. Взяли, правда, плацкарт, да ещё боковой, но было уж не до жиру. Конец лета, с билетами дикая напряжёнка, так что и этому радовались.
    В опоздании отчасти была и моя вина. Часа за три до отъезда я в одиночку побрёл пошататься по Киеву и... заблудился! Заплутал в каких-то кварталах на окраине и еле нашёл дорогу к метро. Так что вышли чуть позже намеченного, вот и не рассчитали.
    Хорошо, что ключ так и лежал под плиткой, где мы его оставили. Переночевали ещё одну ночь, незапланированную (вернувшиеся наутро с Десны тётушки очень удивились, застав нас спящими). И уж на другой день постарались прибыть вовремя. Встречал нас на Варшавском вокзале отец Володи, Михаил Егорович.

    Вот так закончились наши летние скитания. Окончив в тот год Консерваторию, Володя с сентября начал трудовую деятельность, да и я уже почти год как работал по специальности. Но мы не собирались прекращать общения и готовлись к новым встречам на предстоящих "Осенних ритмах".





                  Август 1985-го, Десна.
                  1) Володя в нашем жилище на берегу за писанием очередного послания Сергею;
                  2) Вера Ивановна Фонберг с дочерьми;
                  3) А теперь открывался из нашей палатки вот такой вид;
                  4) Володя с моей племянницей Оксаной;
                  5) Испытываем байдарку (Володя в центре, усиленно гребёт).









ДАЛЕЕ ПОКА ФОТО БЕЗ ОСНОВНОГО ТЕКСТА, ПОТОМ ЕГО ДОБАВЛЮ




          Письмо от Володи 10 сентября 1986 г.
          Весной 1986-го я уехал жить и работать в Окский заповедник Рязанской области. Мы долго не общались с Володей по моей вине, мне стало как-то не до наших с ним интересов. Наконец он написал мне большое письмо, в котором говорил, что если от человека долго нет вестей – значит, ему хорошо. И конечно, Володя не был бы самим собой, если бы в конце письма не изобразил блестящий дружеский шарж на меня с шуточной подписью: "Егерь я тутошний!"





          31 декабря 1986-го. 1) Надпись Володи на пластинке, подаренной к Новому году Свете Ветловой;
          17 января 1987-го. 2-3) Письмо от Володи нашему другу Сергею в армию;
          5 сентября 1988-го. 4) Ура! – оттянувший военную лямку Сергей снова в наших рядах, идёт с Володей по Балтийскому вокзалу после очередной нашей загородной вылазки;
          16 октября 1988-го. 5) И вновь мы вместе: Володя, Жанна, Света (сестра) и Серёжа.





       Конверты некоторых из виниловых грампластинок, подаренных мне Володей Радченковым за 1980-е годы (оборотные их стороны с пояснительным текстом, если кто-то заинтересуется, можно увидеть в разделе "Грампластинки" ):
          1-й ряд - старинная западная музыка;
          2-й ряд - И.С.Бах;
          3-й ряд - зарубежная музыка (от барочно-клавесинной до ХХ века);
          4-й ряд - русская музыка (в основном, конечно, Стравинский);
          5-й ряд - дико-западный джаз;
          6-й ряд - джаз соцстран и отечественный.







(2006-2007 г.)        





Следующий портрет                     Все портреты                     Содержание                     Аннотации                     На главную