Все портреты                     Содержание                     Аннотации                     На главную

Натуралист и артиллерист
(из серии "О тех, кто рядом", портрет 6-й)

часть 1         часть 2         часть 3         часть 4         часть 5       Дополнения           Вся книга в формате PDF



ОТ АВТОРА

        В 2001 году я начал серию очерков об интересных людях, с которыми общаюсь, написал за несколько лет о друзьях и сотрудниках. И вспомнил: а ведь дед-то мой тоже был человеком необычным! Расскажу-ка ещё и о нём, пусть его и нет уже с нами, пусть и сведений недостаточно, пусть и очерк будет самым маленьким. Но по мере продвижения, благодаря находившимся архивам, он начал стремительно разрастаться до размеров книги, выбившись «ростом» из остальных в несколько раз. А когда пробную её версию я выложил в 2008 году в Интернет, мне вдруг начали писать люди, знавшие деда и общавшиеся с ним. Повествование обрастало новыми материалами, в том числе и фотографиями. И если в начале работы была у меня некоторая доля тщеславия: вот, мол, какой у меня дед был! – то позднее, когда я не на шутку втянулся в написание этой книги, оно стало для меня способом познания мира и родной истории. По ходу продвижения значительно изменялись мои взгляды на неё, поскольку судьба страны ярко отразилась в судьбе Вячеслава Всеволодовича Строкова, внимание к которой и явилось для меня поводом к получению более глубоких знаний в различных областях. Изучая жизнь деда и своих предков, постепенно я и сам проживал заново часть «истории государства Российского». Надеюсь, что читающий мои страницы почувствует это.
        Закончил я эту книгу аккурат к столетию деда, то есть осенью 2009-го, и хотя бы таким посильным для меня способом отметил эту дату. Конечно, электронная версия и по сей день обновляется и совершенствуется в сторону удобства чтения и восприятия изображений.
        Незнакомый мне ранее читатель Инга Владимировна Рубина из Перми, первой нашедшая мой труд в Сети, оставила после прочтения отзыв, который очень дорог мне – не зря, значит, я старался. С её согласия помещаю его здесь:

        «Боже, как я Вам завидую!.. Ваша семья сохранила не только воспоминания о своих корнях, но и вещественную память (фотокарточки, документы, письма, стихи). Я историк – мне Ваш рассказ о деде вдвойне, втройне важен. Вы меня в самое сердце поразили… Огромное спасибо за то, что бережно донесли до нас свои семейные сокровища и поделились ими».


*         *         *


            Выражаю особую благодарность за помощь, поддержку, ценные замечания
            и дополнения, а также за материалы, использованные в этой книге:


                  Орнитологам:
                  Елене Борисовне КЛИМИК
                  Виктору Павловичу БЕЛИКУ
                  Юрию Евгеньевичу КОМАРОВУ
                  Игорю Дмитриевичу ПОЛЯКОВУ
                  Алле Дмитриевне ПОЛЯКОВОЙ
                  Анатолию Фёдоровичу КОВШАРЮ
                  Виктору Анатольевичу ЗУБАКИНУ
                  Елене Владимировне ЗУБАКИНОЙ
                  Евгению Эдуардовичу ШЕРГАЛИНУ
                  Татьяне Анатольевне КАШЕНЦЕВОЙ
                  Александру Дмитриевичу НУМЕРОВУ
                  Владимиру Александровичу ПАЕВСКОМУ

                  Биологам:
                  Марии Кирилловне СТАНЮКОВИЧ
                  Надежде Константиновне НОСКОВОЙ
                  Александру Геннадиевичу ВЕСЁЛКИНУ

                  Писателям, краеведам и архивистам:
                  Ираиде Ивановне ЛЕЖНИНОЙ
                  Михаилу Маратовичу ДИЕВУ
                  Сергею Васильевичу ЮРИНУ
                  Сергею Юрьевичу СТЕПАНОВУ
                  Татьяне Сергеевне ВЕРЕЩАГЕ
                  Галине Николаевне БЕЛЯЕВОЙ
                  Нине Григорьевне ШАКУЛОВОЙ
                  Анатолию Сергеевичу ОНЕГОВУ
                  Ольге Алексеевне ФИРСУНИНОЙ
                  Леониду Михайловичу ГОРОВОМУ
                  Светлане Борисовне СОКОЛОВОЙ
                  Валентине Генриховне ЛЕБЕДЕВОЙ
                  Елене Петровне ПЕТРОВИЧ-ПОПОВОЙ
                  Константину Александровичу УТКИНУ

                  Родным:
                  Николаю Александровичу ПСУРЦЕВУ
                  Ирине Борисовне ВИНОГРАДОВОЙ
                  Елене Вячеславовне САНЬКОВОЙ
                  Инне Петровне ОЛЕЙНИК

                  Интернетным знакомым:
                  "Колючке эМ"
                  "Стаське"
                  "Hapchik’у"
                  "Мяугли"




Часть первая
Астраханское детство и сибирская юность

1.

    Когда он втискивал свою рослую, значительную фигуру в узкий дверной проём нашей малогабаритной «хрущёвки», наполняя её гулким басом, а увешанная плотным щитом орденов и медалей широкая грудь его под увесистым снопом седой колючей бороды вовсю звенела и сверкала, перемигиваясь золотыми и серебряными бликами, - я, хрупкий домашний мальчонка, всегда робел и терялся, лишь искоса украдкой взглядывая на него: он казался мне великаном из нездешнего мира.
    Как родному внуку, мне полагалось болтать с ним запросто, но я никогда не решался заговаривать первым. И даже выдавить из себя «ты» мне было не под силу, - я и в мыслях-то говорил ему «вы». Из-за этого всю жизнь избегал обращаться к деду напрямую, непроизвольно ища обходных путей, чаще же просто помалкивая.
    Оттого и общался-то я с ним до обидного мало, даже в нечастые наши встречи. Оттого и писать ему письма, которых он всегда – не знаю уж, почему – так ждал от меня, было нелегко. Приходилось преодолевать себя, чтобы написать первую фразу: «Дорогой дедушка Вяча!» – так мы сестрой в детстве неизменно начинали адресованные ему письма (до семи лет, помню, мы писали «Вячя»). И редко, слишком редко он сам появлялся у нас.

    А появляясь, заполнял собой всю нашу квартирку – явно тесноватую ему, привыкшему к жизни под открытым небом. Диваны под ним скрипели, кресло-кровать проседало, стулья трещали, грозя развалиться. Однажды, навещая нас, он так утопил кнопку дверного звонка, что её заклинило, и первые минуты встречи проходили под «оглушительный трезвон», пока папа, подставив табуретку, не вывинтил кнопку из гнезда.
    В такие его приходы мы, дети, выглядывали благоговейно из-за косяка во все глаза и наблюдали, как суетится мама в поисках домашних тапочек, как этот большой седобородый человек продолжительно и виновато (об этом - после) обнимает отца – единственного своего сына, – а уж затем снимает неизменный коричневый шерстяной берет, стряхивает с себя лёгкий плащ, открывая взорам украшенный военными наградами костюм, и вешает его широким жестом на крючок, отдуваясь с дороги.
    Наконец он поворачивался к нам:
    – Ну, здорово, племя молодое!
    Он сгребал меня и сестру Свету в широкие объятия, грузно опуская в кресло искалеченное войной тело. И каждый раз внимательно рассматривал наши лица своим орлиным «естествоиспытательским» взглядом. Иногда говорил мне при этом:
    – Ишь, скулы татарские!
    Имелось в виду, будто в нашем роду «была и татарва», – но сам я никогда не находил ни татарских скул у себя, ни достоверных свидетельств о татарской крови в строковских жилах. Хотя такое вполне возможно, если принять во внимание наши поволжские корни.
    Вообще о родословной нашей он говорил не раз. Бывало, усаживал меня к себе на колени и начинал:
    – Чем человек отличается от животного? Главное – тем, что он знает своих предков!
    И принимался перечислять:
    – Прадеда твоего – моего отца – звали Всеволодом Петровичем, отец его был Пётр Фёдорович, затем идут Фёдор Андреевич, Андрей Семёнович…

    А тем временем раздвигался стол в гостиной (для нашей квартиры это была самая большая комната, целых 15 квадратных метров). Мама сновала в кухню и обратно, а он продолжал беседовать с нами, а затем и с отцом, расспрашивая о нашей ленинградской жизни.
    Дедушка жил в далёком городе Москве. Будучи детьми, мы знали только, что он работал биологом: преподавал на кафедре зоологии, писал статьи и книги о лесах, лесных зверях и птицах, сотрудничал с журналом «Юный натуралист» и выступал перед школьниками, рассказывая им о родной природе.
    С нашим Ленинградом его связывали лишь две грани его многогранной жизни.
    Первая – встречи ветеранов, рядом с которыми он воевал здесь, на невских берегах – вот почему и появлялся он у нас обычно при всех регалиях, которые в другие дни не носил. И помнится он мне до сих пор именно таким – при полном параде, в кругу подобных ему старых вояк, регулярно собиравшихся к военным датам – «дню Невской Дубровки» в сентябре, и конечно же, ко Дню Победы в мае. Он и среди бывших однополчан выделялся издалека белой бородой и ростом.
    Вторая грань – родственники: две его родные сестры (одна бездетная, вторая с детьми и внуками), проживавшие вместе в районе Обуховки, у них-то он и останавливался; ну, и мы – семья его сына. Всего лишь раза два-три в году, много четыре, но с видимой охотою навещал он нас, радуясь встрече с внуком и внучкой, и вместе с тем каждый раз тяготясь разделившими нас расстояниями и его жизненными ошибками.
    И ещё, пожалуй, тянули его сюда ностальгические чувства: ведь в Ленинграде и Ленобласти он провёл более десяти молодых лет: учёба, начало научной работы, женитьба, отсюда же ушёл он на войну. Однако при всём стремлении жить и работать здесь, он не мог обитать на севере из-за военных ранений. Врачи постоянно, с самого окончания войны, настаивали на проживании в тёплых краях. Или по крайней мере – в Москве.
    И потому приезды его к нам всегда были праздником не только для нас, но и для него. А уж мы-то со Светой всегда трепетали заранее, лишь только по квартире мгновенно разлеталась весть:
    – Дедушка приедет!


2.


    Он родился 29 октября 1909 года в Астрахани. В ней и провёл первые годы жизни.
    Как гласит «выпись из метрической книги о родившихся за 1909 год, выданная причтом Князь-Владимирского собора города Астрахани», родителями его были «Астраханскаго епархiальнаго епископа сЂкретарь ВсЂволодъ Петровъ Строковъ и законная жена его ЕлЂна Павлова, оба православныя».

    Её, урождённую Соловьёву, Всеволод Петрович любовно называл «Соловушкой».
    А впервые они встретились ещё в Сызрани, где Всеволод служил регентом церковного хора, а Елена (для родных – Лёля) пришла петь в этот хор в 15-летнем возрасте. Тогда-то они и полюбили друг друга.
    Лёля училась в те годы в церковном училище. В сохранившемся «удостоверЂнiи, выданномъ Соловьёвой, въ замужестве Строковой, вслЂдствiе ея прошенiя, СовЂтомъ Симбирскаго епархiальнаго училища, за надлежащимъ подписомъ и пЂчатью училища» указано, что «дочь священника Сызранскаго СрЂтенскаго женскаго монастыря Симбирской губернiи, ЕлЂна Павловна Соловьева, поступивъ въ Симбирское епархiальное женское училище въ 1896 году, состояла воспитанницей до половины 1902 года, когда окончила полный курсъ ученiя и наряду съ другими выпускными ученицами удостоена аттЂстата о полученномъ образованiи».

    Многочисленная семья Лёли укоренилась в Сызрани едва ли не со времени основания города, то есть за 200 лет до её рождения. Отец её Павел Иванович Соловьёв (он же – инок Григорий) служил настоятелем женского монастыря в той же Сызрани. Мать Лёли, Мария Васильевна Соловьёва, в девичестве Ливанова, была учительницей литературы, дочерью известного в Сызрани педагога-просветителя и общественного деятеля Василия Михайловича Ливанова, прожившего 96 лет (1828 – 1924), родом из села Томышево Симбирской губернии, основателя семейного древа Ливановых и прародителя великого множества его отпрысков. Не знаю, сохранилось ли до нашего времени имя названной в его честь одной из улиц Сызрани: Ливановский спуск.

    После ранней смерти матери Лёля, восьмая и последняя из дочерей, была воспитываема старшими сёстрами Евгенией («тётей Еней», как называли её Вячеслав и его семья) и Татьяной, вышедшей замуж за офицера царской армии и в 1920-м переехавшей с мужем и детьми на постоянное жительство в Америку, в Сан-Франциско.
    До женитьбы Всеволод Петрович и Елена Павловна жили Казани, где Всеволод учился в Казанской Духовной академии, а она терпеливо ожидала его выпуска. Окончив академию в 1906 году, он был удостоен степени кандидата богословия с правом преподавания в семинарии. В том же году была свадьба. Лёле едва исполнилось 18.
    Вот так и получилось, что судьба семей как Строковых–Виноградовых (о ветви Виноградовых речь впереди), так и Соловьёвых–Ливановых во многом связана с берегами нижней Волги: Казань, Симбирск, Сызрань, Саратов, Царицын, Астрахань – во всех этих приволжских городах они жили и живут по сей день. Ещё не зная этого столь хорошо, как сегодня, в 1997 году я просто так, по какому-то наитию или же по зову генов, отправился путешествовать вдоль Волги, переместившись от Нижнего Новгорода до Астрахани (об этом – моя повесть "Радужный вояж").


    Теперь о родителях Всеволода. Все наши предки по мужской линии, о которых с детства рассказывал мне дедушка – отец Всеволода Пётр Фёдорович, дед его Фёдор Андреевич и прадед Андрей Семёнович – служили в церквях Саратовской губернии.
    У Андрея Семёновича Строкова, кроме нашего прямого предка Фёдора, было ещё четверо детей: Александр, Марья, Анна и Константин. Константин обладал литературным даром: в "Губернских ведомостях", которые начали издаваться в 1838 году, в № 16 за 1849 год был напечатан довольно обширный очерк Константина Андреевича Строкова об украинских обычаях жителей слободы Самойловки. Оказывается, первыми поселенцами в этой слободе Саратовской губернии были украинцы. Образовавшийся в те далёкие времена "украинский очаг" существует по сей день. Основная масса местного населения и поныне именует себя «хохлами».
    В очерке, озаглавленном «Разсказъ о жiтеляхъ Балашовскаго округа, слободы Трехъ Острововъ, или Самойловки», интересно описываются обычаи и традиции «аборигенов» этого села. Привожу фрагменты из него (отсюда и далее для удобства чтения буду адаптировать старые тексты к нормам современного языка – без «i», «ятей» и твёрдых знаков в конце слов):

        «Обыватели этой слободы все почти малороссияне, или южноруссы, как правильнее должно называть этот народ: их обычаи, сохранённые со времени их переселения в Поволжский край, очень любопытны, и мы считаем нелишним представить в описании их материал для нашей этнографии.

        Образ воспитания. Жители нашей слободы, как все вообще южноруссы, прилежны к церкви, любят учиться грамоте, и поэтому каждый, сколько-нибудь имеющий состояние, считает долгом отдать своего сына в учение к причетнику, или другому какому-либо лицу, знающему грамоту. Начиная с «А» и выучив «оксия», «савария» и проч., при конце коих находится небольшой кружочек, до «буди благочестив» - ученик уже почитается полузнающим, и это у них значит: выучиться до «наши»; каждый ученик, когда доучится до этого места, обязан принести своему наставнику хустку (платок), копу грошей (50 копеек), и если не поскупится, то ещё мешок пшеницы, а товарищам своим горшок молочной каши, которую должен доставить к учителю в дом, и ученики, собравшись вместе, кашу съедят, горшок же пустой повесят среди двора на вбитый кол, отойдут на 12 шагов и попадают в него палками; если кто разобьёт, то ему платит виновник процесса 12 копеек, и этим церемония кончается.

        Вечерницы. У жителей нашего села во весь круглый год бывают ночные сборища, называемые вечерницами; чаще всего вечерницы сбираются под праздник, потому что следующий день свободен от работы. Таких вечерниц бывает разом несколько в целой деревне. Туда ходят молодые парубки (ребята) и девчата (девки)… Девчата, собираясь на вечерницы, крадут у родителей: кто курицу, кто масла, кто яиц, и в избе какой-нибудь вдовы или солдатки приготовляют ужин и угощают парубков. Замечательно, что это заведение никем не осуждается, но считается ещё необходимым и ведётся искони… Если какой-нибудь сын или дочь остаётся ночевать дома, то сами родителя посылают их, говоря: «Иди, сынку, гуляти; ты жених, выбирай себе дружину!» – то же и к дочерям… Молодые, но женатые уже не ходят по вечерницам: их зимние увеселения ограничиваются взаимными посещениями и дружеской попойкой.

        Святки. Святки в нашем селе проводят, как и другие праздники, в обыкновенных увеселениях. Южноруссы не занимаются ни ворожбами, ни гаданиями, как великорусы. На сочельник пред Рождеством Христовым поселяне варят взвар из сушеных яблок и груш, также кутью; и взвар, и кутья ставятся на сено в передний угол, который называется покутьем; после ужина остатки взвара и кутья ставятся опять на покутье, и там стоят до самого крещенского сочельника, который у них называется «свят вечер». …На Богоявление по выходе из утрени до литургии запрягают пару или одну лошадь, сажают маленьких детей и скачут по улицам во весь опор; это делается для того, чтобы уродился довгий, хороший лён.

        Южноруссы верят русалкам и ведьмам. Ведьмы, по их мнению, обращаются в свиней, собак и других животных; мало этого - в копну, клубок, кадушку, сороку, - словом, во всё, что только есть видимого в природе. Они ходят по ночам, пугают народ, делают вред, портят коров и проч. Это, вероятно, произошло от того, что женщины-плутовки надевают ночью белый саван, распускают волосы, ползают на четвереньках, придавая таким образом себе фантастическую фигуру, доят чужих коров, выкапывают по чужим огородам овощи и обрывают в садах плоды. Русалки, по мнению южноруссов, обитают в лесах и реках, и вредны бывают более всего на троицыной неделе. В это время они, бегая по садам и лесам, ищут добычи; выныряют из воды, и если кто без молитвы станет купаться в реке, того непременно русалка утащит на дно; а кому случится пойти в сад или лес, тот берёт в руки пучок полыни для того, что когда встретится русалка и спросит: «Що у тебе в руках, чи полынь, чи петрушка?»; если отвечают: «Полынь», русалка побежит мимо и скажет: «Ховайся пид тын!»; если же отвечают «Петрушка», русалка скажен: «Ах!- моя душка!», - и с этим словом начнёт щекотать и защекочет до смерти. Русалок они представляют, по их рассказам, в виде орангутанга : косматая, горбатая, с большим брюхом и острыми когтями, с длинной гривой и с железным крючком, которым она ловит людей (В Украйне русалка – красавица. - примечание редактора).
        (Правильнее – «оранг-утан», без «г». В начале 1970-х годов дед подарил нам замечательную книгу Барбары Харриссон «Оранг-утаны», в предисловии которой говорится о том, что название этих обезьян «составлено из двух малайских слов: оранг – что означает «человек», утан – означает здесь «лесной». Широко распространённое неверное написание «оранг-утанг» отдаёт не столько невежеством, сколько невежливостью, ведь это слово означает по-малайски «должник». Но даже самый бессовестный бухгалтер от современной биологии не смог бы доказать, что оранг-утаны перед кем-то в долгу». - М.С. ).

        Свадебные обряды… Сначала идут сватать отец и сват туда, куда приказывает жених; они обыкновенно берут с собой пирог; приехав, куда следует, помолясь Богу, кладут на стол пирог и ждут ответа. Отец невесты или мать, если возьмут положенный пирог, значит – согласие, если отдадут его назад в руки – отказ.. Таким образом, получив согласие, посылают за матерью, дружкою и женихом; здесь уже бывает договор, и мать невесты выговаривает себе за то, что она её учила, кормила, несколько денег, вина, съестных припасов, шубу, платок, глядя по состоянию свата; за невестою же у них не берут ничего, исключая одежды, и возвращаются оттуда, все перевязанные через плеча рушниками, подаренными невестою; пред назначенным днём свадьбы жених избирает себе товарищей из родственников и чужих и разделяет их на классы: товарищи все вообще называются боярами; между ними есть старший боярин, подстарший и проч. Невеста также ходит и набирает подруг, кои называются дружками, и как подходят к дому, то поют:

                    Заметайте дворы,
                    Застилайте столы
                    Кладите пшеничные клачи;
                    Идут дружечки
                    За дивчиною-душечкою.


        …К сумеркам невеста с подругами приходит в дом к отцу и и садится в передний угол - на посад. В то время дружки и прочие выходит за ворота с дубинками ловить жениха, и как скоро жених едет мимо них, они останавливают лошадей, берут за узды и тащат на двор; в воротах же зажигают три кучи соломы и лошадей переводят через огонь. Бояре, слезая с телег или саней, получают на дворе подарки по маленькому лоскутику ситца, а старший платок; прощаются с женихом и уходит домой или гулять на вечерницы. Жених входит в сени и кланяется в ноги дружку, чтобы он пустил его в избу, а дружко кричит сильно: «Отчинет, молодого князя веду до княгини», - жених входит и садится с невестой. Дружки поют несколько песен, и наконец сваха затягивает:

                    Покрываночка плаче,
                    Покрываться хоче,
                    Щоб не девувать,
                    А бабовать.


        Наконец несут волостник парчовый на блюде покрывать молодую, который у них называется очипком, расплетают косу и надевают очипок; молодая плачет и очипок несколько раз кидает под порог; наконец уговаривают её, и она его надевает. Тут сваха начинает выгонять девок-дружек; они же, рассердясь на неё, поют ей ироническую песню:

                    Свашка не лепашка,
                    Шишок не лепила,
                    Дружок не дарила,
                    Одну слепила
                    Из зеленого сена,
                    Да и ту сама съела…»



    Добившись возможности работать с редкими и ценными изданиями в петербургской Публичной библиотеке, в одном из номеров журнала "Саратовские епархиальные ведомости" я нашёл список священно-церковно-служителей Саратовской епархии, семействам которых назначено пособие от церкви по случаю смерти главы семьи; в числе умерших есть и «ФеодорЪ СтроковЪ», семье которого, как и "на часть каждаго священнiка, отъ саратовскаго епархиальнаго попечительства о бЂдныхъ духовнаго звания, слЂдуетъ пособие изъ неприкосновеннаго капитала: 34 рубля 20 копЂекъ въ годъ" (для сравнения: килограмм кускового сахара, являвшегося почти роскошью, стоил тогда 16 копеек, кусок мыла – 3 копейки, гусь – одну копейку).

    28 августа 1894 года в Царицыне на Сенной площади (которая в современном Волгограде начиналась бы за перекрёстком улиц Рабоче-Крестьянской и Баррикадной, и тянулась бы в сторону железнодорожного полотна), была заложена Крестовоздвиженская церковь. При закладке нового храма были торжественные речи, а саму церемонию проводил о. Пётр Строков, служивший неподалёку – в Вознесенской церкви.
    Номер газеты с его большой речью, произнесённой при начале закладки, сохранился в архивах семьи. Вот отрывки из неё:
        «…Давно очевидна всем нужда обширного храма в Вознесенском приходе нашем; воочию, всех не малая часть молящихся, за неимением места в церкви, стоит во дворе церковном во время Богослужения, с непокрытою головою и под палящими лучами солнца и в зимнюю стужу, а еще большая часть, слабые по здоровью, по той же причине, остаются дома даже и в такие великие христианские праздники, как Рождество Христово, Благовещение Пресвятой Богородицы и Пасха Христова. И вот настанет время, когда это великое лишение будет устранено: будущий храм в местности, особенно густо населенной, в местности, более удаленной от храмов царицынских, даст возможность всем усердствующим едиными усты и единым сердцем славословить Господа и просить у Него себе милости. И паки реку: благословен день сей и благословенны строители Крестовоздвиженского храма сего!»

        «Боголюбивые граждане г. Царицына! и вам всем в некоторой степени доступна благая доля строителей, все вы можете по мере сил своих своими жертвами принимать участие в этом созидании, как бы мала ни была жертва ваша, не будет и она забвенна пред Богом, хотя бы один кирпич был кем-либо пожертвован, то и он будет составлять часть того же храма святого. Вам же, будущим посетителям храма, т. е. всем тем жителям, к которым храм сей Крестовоздвиженский будет ближе других храмов, участие в построении его по долгу совести безусловно обязательно. И блажен - кто внемлет гласу моему, кто поставить своим правилом до окончательной отстройки храма удалять на него десятую часть своих заработков. Ей, глаголю, не погубить сей мзды своея! Ущедрит его Господь и здоровьем, и благоденствием и охранит от тех непредвиденных невзгод, вроде гибели лошади, пожара, потери имущества и т. п., которые подрывают благосостояние небогатого рабочего люда и, по-видимому, являются сами собою, естественным путем, в сущности же это кара Божия за неправды наши».

        «…Обратите сердце ваше на пути ваши и стройте храм, дабы приобрести благоволение Господа и услышать отрадный глас, сказанный чрез пророка убоявшемуся Господа народу: Я с вами, говорит Господь. Внемлите сему, братиe, всем сердцем и разумением вашим и не забывайте до окончания основываемого храма! Видеть и духовно радоваться окончанию его и освящению да сподобит и нас всех Господь!..»

    Этот храм, строившийся по проекту Д.И. Гримма, возводился на средства известного царицынского купца, а в тот момент ещё и Городского головы - А.М. Шлыкова. Он же был и старостой церкви после её открытия.
    Храм строили довольно долго. Его освящение состоялось только девять лет спустя. 21 сентября 1903 года Крестовоздвиженская церковь была освящена епископом Саратовским и Царицынским Гермогеном.
    Пётр Федорович не дожил до этого светлого дня. Вот некролог, напечатанный в «Саратовских Епархиальных Ведомостях» за 1 января 1903 года (сама статья датирована 2-м декабря 1902 года):

            «В пятницу 29 ноября волею Божию скончался священник Вознесенской церкви города Царицына Петр Феодорович Строков. 30 ноября раздались медленные, заунывные удары большого колокола Вознесенской церкви. Этот звон призывал прихожан отдать последний долг почившему приходскому батюшке о. Петру. Толпы народа направились в квартиру почившего. Вся улица от церкви до дома была занята народом. У входа квартиры стояли с хоругвями прихожане. Все ждали выноса тела почившего в церковь. Послышалось печальное, погребальное пение хора. В блестящих парчовых облачениях показалось духовенство. Священники во главе с прот. В. Волковским несли гроб.
            Крестный ход медленно направился к церкви. Многотысячная толпа стесняла движение. Всем хотелось приблизиться к гробу, взглянуть на любимого духовного отца, десятки лет трудившегося в их приходе. А около гроба надрывал душу горький плач родных, оплакивавших кончину любимого отца и кормильца. Вошли в храм. А там было уже многолюдно. Началось всенощное бдение. В воскресенье 1-го декабря после поздней литургии совершилось погребение почившего. На погребение выходили все священники города во главе с прот. В. Волковскимъ и несколько священников из уезда.
            Служили 20 священников и 4 диакона. Стройное пение хора, отчетливое, громкое возглашение пастырей производили глубокое впечатление на прихожан. Не смотря на то, что в храме двери были открыты, в воздухе чувствовалась сильная духота. Отпевaниe было продолжительное. Надгробное слово произнес священник И. Никольский. В своем слове он охарактеризовал деятельность почившего. как строгого церковника и администратора. Но вот началось последнее целование. Простились священники, прощались и миряне. Духовник прочитал разрешительную молитву. Священники подняли гроб почившего. Крестный ход направился вокруг церкви. Bне храма большими усилиями сдерживалось массовое движение. Обошли вокруг церкви и остановились у склепа. Пропели последнюю, надгробную литию... Предали земле, накрыли крышку. Все благоговейно перекрестились. Не стало о. Петра! Он покинул этот мир...



               1) Часть газеты с речью священника Петра Федоровича Строкова, произнесенной 28 августа 1894 года при закладке Крестовоздвиженской церкви;
               2) В центре - епископ Саратовский Гермоген (Долганев), которым 21 сентября 1903 года была освящена только что построенная Крестовоздвиженская церковь. Справа о.Илиодор (Труфанов) - строитель пещер в Свято-Духовом монастыре. Слева - Григорий Распутин;
                3) Крестовоздвиженская церковь в Царицыне, начало 20 века;
                4) Вид Крестовоздвиженской церкви и Базарной площади г. Царицына с колокольни Вознесенской церкви (около 1910 г.);
                5 - 6) Сохранившийся до наших дней кирпичный фундамент и ступени церкви;
                7) Церковный колокол, стоящий сегодня на земле.
                (Все фотографии и материалы о строительстве храма взяты в основном с сайта Царицын.рф).

            Примечание ко всем изображениям в книге: если ряды фотографий в тексте смещаются здесь и далее при просмотре, следует изменить масштаб страницы (один из способов - колесиком мыши при нажатом Ctrl).



            Священник Петр Феодорович Строков был выдающеюся личностью. Он был сын священника села Песчанки. Балашовского уезда. По окончании курса Саратовской духовной семинарии в 1866 году Петр Феодорович был диаконом Троицкой церкви города Балашова. Был диаконом в слободе Песчанке в 1870 году и в с. Трех-Островах в 1872 году. Священником Петр Феодорович поступил в село Березовку Балашовского уезда в 1874 году. Затем был священником в слободе Песчанке в 1879 году. Перемещен был из Песчанки почивший священником к Троицкой церкви города Царицына в 1885 году.
            Последние 15 лет Петр Феодорович был священником при Вознесенской церкви того же города. Помимо священнослужения почивши проходил и другие должности: был учителем, законоучителем и заведующим сельских школ, членом правления Балашовского духовного училища, уездным катехизатором, уездным депутатом по следственным делам, уездным благочинным — два трехлетия. Последнее время покойный состоял помощником благочинного градских церквей и членом Царицынского отделения Саратовского епархиального училищного Совета. Служение его началось при Архипастыре Иоанннке и продолжаюсь при семи Архипастырях Саратовской епархии. Из наград Петр Феодорович имел: архипастырское благословение набедренник, скуфью, камилавку, наперсный крест. Он имел знак красного креста, Александровскую медаль и знаки многих благотворительных обществ.

            Петр Феодорович пользовался большою известностью. Богатый жизненный опыт, близкое знакомство с некоторыми архипастырями, блестящая эрудиция обнаруживали в нем даровитого, сведущего человека. Он не раз представительствовал от духовенства на епархиальннхъ и уездных училищных съездах, давал ценные указания на них и в блестящей речи знакомил свое окружное духовенство с трудами съездов. Многие священники города и особенно уезда пользовались его советами. Петр Феодорович не таил в себе знания, а делился ими от души и довольно щедро. От него всегда можно было услышать верное слово, верный взгляд на те или иные запросы жизни.
            Как ревностный церковник Петр Феодорович любил благолепную, торжественную службу. Он сам был любителем певцом. Его старанием улучшен состав церковного хора, выписан регент-капеллан. Он любил и массовое пение. На вечерни его можно было видеть впереди всех. Он сам запевал общеупотребительные церковные песнопения. Как администратор Петр Феодорович в npиходе имел большое влияние. Трудами его украшен Вознесенский храм, его ризница. У Петра Феодоровича был особенный, широкий взгляд на приходские нужды. Он отлично понимал, что население города быстро увеличивалось и не могло помещаться всецело в Вознесенском храме. Нужны были новые храмы. И вот он идет навстречу этой религиозной нужде. В приходе Вознесенской церкви была построена купцом Калининым в память избавления Его Императорского Величества Государя Александра Второго от руки убийцы молитвенная часовня. Служащее духовенство, отвлекаемое постоянными требами по приходу, не могло поддерживать там служение. Петр Феодорович призывает к служению других лиц. Молитвенная часовня передается при его содействии в ведение Балашовского женского монастыря. Преосвященный Павел обращает часовню в храм во имя Рождества Богородицы. Назначается священник, затем другой священник... И стало совершаться в новом храме ежедневное богослужение...
            Петр Феодорович идет дальше. Он собирает комиссию, сам принимает живое, близкое участие в построении еще нового храма. Закончена постройка Крестовоздвиженского храма. Но не привел ему Бог видеть освящение нового храма. На всякое доброе дело Петр Феодорович был отзывчив. При его содействии построен новый храм, в селе Ивановке, Царицынского уезда. Он состоял членом общества пocoбия бедным, детского приюта, общества трезвости, общества вспомоществования воспитанникам Семинарии, Миссионерского Братства, общества Царицынского Просветительного союза и проч. Петр Феодорович умер на 58 году своей жизни. Последние два года он прихварывал часто.
            К службе он был всегда аккуратен. Даже когда ему и сильно нездоровилось, он не опускал чреду своего служения.
            Привлекательною чертою его характера была его задушевность. Он сам не падал духом и других ободрял силою своего твердого характераэ
            Мир праху твоему, добрый пастырь Христова стада!
            Усердно помолимся вернии: суд бо там грозный и испытание страшное: и никтоже сам ce6е помощи может разве благая дела и общая верных молитва и возопием: не вниди в суд Господи с рабом твоим (Послед. погребения священников).

    Пётр Федорович Строков, как и отец его Фёдор Андреевич, похоронен в Царицыне, нынешнем Волгограде. Но где именно – мне, к сожалению, неведомо. Да и вряд ли их могилы сохранились.
    В советское время детям Петра Фёдоровича Строкова приходилось скрывать церковный сан, который он имел к концу XIX века, потому сейчас я и не могу назвать его точно. По некоторым данным (например, сведениям от его саратовских потомков), к концу жизни он стал даже архимандритом. В церкви Свято-Никольского монастыря в Саратове и поныне, вероятно, находится большой, около полутора метров высотой, портрет маслом Петра Фёдоровича при полном церковном облачении. К сожалению, родственники, отдавая в 1970-х годах в церковь этот портрет (на радость местных священнослужителей), не сфотографировали его, поэтому я не имею пока возможности ни поместить его здесь, ни судить о священническом чине прапрадеда. Недавно я писал Епископу Саратовскому и Вольскому Лонгину (В.С.Корчагину) в надежде узнать хотя бы, настоятелем какого именно монастыря был прапрадед. Но батюшка ответил:

    «Уважаемый Михаил! Все церковные архивы и метрические книги, которые вела Церковь до революции, в 1918 году были у нее изъяты и ныне хранятся в государственных архивах».



4.


    Зато достоверно известно, что Пётр Фёдорович Строков водил дружбу с такими государственными мужами, как С.Ю.Витте и П.А.Столыпин. Они бывали частыми посетителями его просторного и гостеприимного дома. В дальнейшем, как мы знаем, пути этих двух людей разошлись, и Витте, приближая во многом своей деятельностью трагические для страны март и октябрь 1917-го, несправедливо очернил Столыпина в своих "Воспоминаниях".
    Среди семейных реликвий, оставшихся от Петра Фёдоровича, до наших дней сохранился в целости сервиз, предназначавшийся специально для молодого Столыпина, любителя чая, в его визиты к своему духовному наставнику. В последний свой приезд в Саратов летом 1997 года я видел этот сервиз, бережно хранящийся его правнуком Александром Иоанно за стеклом серванта.

    В те далёкие времена Пётр Столыпин был Ковенским уездным предводителем дворянства – кстати, самым молодым на подобной должности за всю русскую историю. Он подолгу беседовал в свои приезды с Петром Фёдоровичем (о чём – история умалчивает), а нередко и ночевал в его доме.
    Хочу попутно заметить, что все известные мне биографии Столыпина начинают его жизнеописание практически сразу с 20-го века, словно он появился на свет уже готовым государственным деятелем; 19-му не уделяется должного внимания (в лучшем случае этот почти сорокалетний период его жизни упоминается вскользь), а ведь годы становления – важнейшее время в жизни человека.

    В социалистическую эпоху школьные учебники немало порочили фигуру Петра Аркадьевича Столыпина в угоду господствовавшей идеологии – не в последнюю очередь благодаря отрицательному отношению к нему престарелого Льва Толстого. Теперь же, из нашего сегодняшнего далека видно, что это была именно та личность, которая хотела и могла привести Россию к процветанию; но люди определённых кругов помешали этому («…если допустить, чтобы реформы осуществились и дали свои плоды, то Россия будет для нас уже недосягаема, и с ней не справится никто и ничто», – докладывала кайзеру изучившая их положения германская комиссия). Убоявшись резкого качественного скачка в развитии нашей страны за пять начальных лет проведения реформ, они поспешили остановить уникальную для того времени деятельность Столыпина, – оценивать которую, я понимаю, каждый волен по-своему. Но мало кто посмеет спорить с тем, что эта цельная натура, этот глубоко преданный стране человек мог бы послужить примером для нынешних крупных чиновников, среди которых ясно виден сегодня острейший дефицит по честным, порядочным людям! Если Витте не гнушался интригами и морально нечистоплотными приёмами для своей карьеры и деятельности на высоких постах, то Столыпин сумел не запятнать себя ничем. Даже враги признавали его честность, твердый нрав, широкий кругозор и политический ум. Хорошо известно, например, высказывание императора Германии Вильгельма II о Столыпине: "Будь у меня такой министр – на какую высоту мы подняли бы Германию!".

    Сегодня, во время всплеска интереса к этому деятелю накануне столетия его убийства, часто повторяются наиболее известные столыпинские фразы:

      "Вам нужны великие потрясения, а нам нужна Великая Россия!";
      "Народ сильный и могущественный не может быть народом бездеятельным";
      "Для лиц, стоящих у власти, нет греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности";
      "Дайте России двадцать лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете её!";
      "Высшее благо – это быть русским гражданином!"


    Близкие мне люди знают, что я питаю неприязнь к чиновничьей касте вообще; Столыпин едва ли не единственная из властных фигур прошлого и настоящего, которую я всегда действительно уважал. Изучал по возможности его биографию, его реформаторскую деятельность. И потому для меня вдвойне отрадным стало недавнее открытие того, что именно моему прапрадеду суждено было стать наставником и духовником молодого Петра Столыпина.
    Быть может, от этой причастности моего предка к кусочку истории родной страны во мне как-то исподволь, независимо от меня самого, стало после сорока зарождаться ощущение личной, фамильной ответственности за главную российскую трагедию – переворот, называемый Великой революцией 1917 года, который иначе, как Великую катастрофу для страны, я теперь не воспринимаю (это конечно, лишь одна из точек зрения на те события, однако она наиболее близка не только мне, но, полагаю, и для деда была бы тоже приемлема, насколько я могу судить по его эпистолярному наследию). Душой я постоянно пребываю там – в той цветущей, бурлящей, красочной, духовно здоровой, но жестоко и безвозвратно погубленной сто лет назад России, которая встаёт теперь перед нами со страниц произведений И.А.Бунина, И.С.Шмелёва, В.В.Набокова, М.А.Булгакова, В.А.Солоухина и множества других русских писателей. Да ещё любуемся мы ею на сделанных в начале прошлого века уникальных цветных фотографиях С.М.Прокудина-Горского, оставившего нам этот бесценный дар – возможность самим убедиться воочию, что была наша Россия действительно «великою да сказочной страною», как назвал её Владимир Высоцкий. На них мы видим неописуемую красоту русских городов и сёл, с них глядят на нас лица трудолюбивых, высоконравственных, уверенных в себе и в будущем людей (только не надо на основании вышесказанного записывать меня в великорусские шовинисты – я в равной степени уважаю культуру и историю любого народа так же, как своего; просто для меня мой многострадальный народ ближе, и оттого больнее отзываются его исторические потрясения).
    Нет, я не отношу себя к тем, кто идеализирует "ту" Россию, и не замечает тёмных сторон исторического времени, в котором жили мои предки: речь идёт лишь о сравнении России «золотого века» с тем, что стало потом. Мощь духовного, материального и культурного роста страны, которого достигла она при Столыпине, позволяет отнести его к величайшим отечественным деятелям, заслуживающим нашей памяти и благодарности.


5.


    Всеволод был третьим из пяти детей Петра Фёдоровича. Он тоже пошёл по отцовским стопам, готовясь в священнослужители. Но получилось так, что всю жизнь он отдал в основном преподаванию (хотя в то время педагогика и церковь были тесно связаны друг с другом).
    1 июня 1906 года, как уже говорилось, Всеволод окончил Казанскую Духовную академию со степенью кандидата богословия и сразу после этого женился на «Лёле» – Елене Павловне Соловьёвой. Молодая чета поселилась в Астрахани. Там он преподавал в церковно-приходской школе.
    С этого года и начинается отсчёт педагогической деятельности Всеволода Петровича. Она продолжалась до самой его кончины 27 июля 1941 года (война, за месяц до того начавшаяся, повлияла на его смерть лишь косвенно: истощённый, он надорвался, копая колодец). Какие только предметы не доводилось ему в жизни вести! Он преподавал русский язык и литературу, географию и живопись, сольфеджио, хор и скрипку. Даже дослужившись до педагогической пенсии, он продолжал преподавать с той же интенсивностью, что и прежде.












          1)   Самый старый из семейных снимков: Фёдор Андреевич Строков с супругой Аграфеной (Агриппиной) Алексеевной, урождённой Квятковской, и сыном Петром (около 1860 г.);
          2)   Четыре поколения семейства Строковых (1893 г., подробное описание снимка см. ЗДЕСЬ);
          3)   Пётр Фёдорович Строков – отец «Всевы», с архиерейским крестом (не позднее 1902 г.);
          4)   Павел Иванович Соловьёв (инок Григорий) – отец «Лёли» (ок. 1912 г.);
          5)   Всеволод и Елена – "Всева" и "Лёля" – после свадьбы (1906 г.) Сзади фото написано её рукой: «Пусть эта карточка ещё крЂпче соединитЪ насЪ и заставитЪ всю жизнь ни на минуту не забывать другЪ о другЂ. 7/VII-06, СимбiрскЪ. Любящая тебя твоя Лёля»

    С 1 сентября 1906 года Всеволод Строков состоял секретарём Астраханского епархиального иерея, 21 января 1908 года он был утвержден в чине коллежского секретаря при том же иерее, а с 17 сентября 1908 года назначен инспектором классов и законоучителем Астраханского епархиального женского училища. Это стало значительным повышением для него. Он преподавал закон Божий и Новую русскую литературу в 7 классе АЕЖУ. При этом он был членом Совета училища и священником домовой Софийской церкви («рукоположен во диакона 28 сентября 1908 года» – как записано в «Формулярном списке о службе Всеволода Петровича Строкова»).
    В 1907 году у молодой пары появилась на свет первая дочь Галина, а через два года – единственный сын Вячеслав, герой повествования.
    Инспектором Всеволод Петрович проработал три учебных года. А потом произошёл неожиданный, страшный и нелепый поворот в судьбе всего семейства Строковых, приведший к многолетней жизни их в окрестностях Байкала. Осенью 1912-го, когда Вяче не было и трёх лет, его отец переехал жить, сначала в одиночку, в Иркутскую губернию. В село под названием Тулун.
    Почему?
    Передаю слово Инне Олейник, дочери Варвары Всеволодовны и племяннице деда, моей тёте, верной опоре и помощнице в семейной мемуаристике. Вот выписка из её воспоминаний:

    «22 июля 1907 года родилась у них старшая дочь Галя, в 1909 – Вячеслав, в 1912 – Варвара, в 1917 – Юля. Галя и Вяча – в Астрахани , Варя – в Казани, а Юля почему-то аж в Иркутске.
    Дед был гуляка и непоседа, и мы, дети, никогда не задавались вопросом: почему они вдруг с Волги оказались в Сибири? Но когда я была в Москве в 1994 году, Ольга Степановна Строкова (вторая жена Вячеслава) вдруг задала мне этот вопрос. Я пожала плечами: "Не знаю, мол, никогда не спрашивала!" И тут она мне с достаточной долей злорадства в голосе сообщила, что якобы дед Всеволод Петрович изнасиловал какую-то молоденькую прихожанку, и его за это сослали в Сибирь.
    Просто гром средь ясна неба!
    Приехав домой, я кинулась снова пересматривать, перечитывать семейный архив. Нигде об этом нет ни слова. Если что-то и было, то все документы уничтожены. Но я вычитала, что дед в 1912 году преподавал новейшую литературу в старших классах сызранской Высшей женской епархиальной школы. Так что грех-то, видимо, всё-таки был».

    (Маленькие примечания от автора: вообще-то в «Удостоверении личности» Гали записано: «Место рождения – село Песчанка Трехостровской волости Балашевского уезда Саратовской губернии». То есть родилась она всё же под Саратовом, а не в Астрахани, как написано в этих записках тёти Инны (так я её всегда называл). Но уже через неделю её крестили в Князь-Владимирской церкви Астрахани, что явствует из метрики. Все четверо детей Всеволода Петровича, таким образом, родились в разных местах России). А "сызранская Высшая женская епархиальная школа" - явная ошибка, правильно - Астраханское епархиальное женское училище).

    «Всева» – так звали его с детства в семье – представлял собой натуру творческую, его с юных лет влекло к музыке, театру и живописи. У меня сохранились его пейзажи маслом. По-моему, он тяготился долей священнослужителя, которую принял лишь по семейной традиции: ведь и его отец, и дед, и прадед, и прапрадед – все были священниками. Лишь только получив чин дьякона, он при своей любви к музыке по собственному желанию сразу стал и регентом церковного хора.
    Диплом преподавателя давал Всеволоду Петровичу право вести курсы гуманитарных наук – потому и направили его в АЕЖУ, где он стал инспектором. Именно там всё и случилось.
    Ученицу звали Ольга Монголова. Что было в действительности между ней и Всеволодом Петровичем – так и не удалось выяснить. Кроме Ольги, в АЕЖУ учились шесть её сестёр, все Монголовы: Александра, Анна, Антонина, Елизавета, Зоя и Мария. В училище Ольга после суда не вернулась, её метрику в июле 1911 г. забрал отец. Освидетельствование врача Августы Александровны Дерновой-Ярмоленко установило, что «определить время нарушения девственности не представляется возможным за неимением для этого данных». Но начальница училища Александра Ивановна Иванова усмотрела в этой истории криминал и обошлась с инспектором сурово, доведя её до суда.























            ВЕРХНИЙ РЯД:
              1) Всеволод Петрович Строков (вероятно, во время начала работы в Астраханском епархиальном женском училище, т.е. в 1908 г.);
              2) Приказ об утверждении В.П.Строкова в чине коллежского секретаря (21 января 1908 г.);
              3) Указ об назначении В.П.Строкова инспектором классов и законоучителем (17 сентября 1908 г.);
              4) Начальница АЕЖУ, девица Александра Ивановна Иванова, давшая ход «Делу В.П.Строкова»;
              5) Всеволод Петрович Строков (вероятно, в последний год работы в АЕЖУ, т.е. в 1911 г.);
              6) Виктор Васильевич Новолетов, исполнявший обязанности инспектора после отстранения В.П.Строкова;
              (фото 4 и 6 взяты с форума генеалогического сайта vgd.ru).

            НИЖНИЙ РЯД:
              1-3) Опровержение В.П.Строкова, напечатанное в «Астраханском листке» (19 мая 1911 г.);
              4-5) Рапорт епископу Феофану с просьбой о содействии в назначении нового инспектора.



    Не обошлось и без освещения этого случая прессой.

        ...Отец поруганной девушки, священник В.М., пишет в «Астраханском листке»: «Когда я был 17 мая у его высокопреосвященства и со слезами просил его архипастырского утешения, то он сказал мне: «Я всё знаю, всё мне передано, повторять нечего. Иди к инспектору и мирись с ним, улаживай дело, и если вздумаешь подавать в суд, то ляжет пятно на училище - мне неприятно будет, а тебе будет худо! Улаживай своё дело с прихожанами (следствие духовное), кончай сам дело и ищи себе место, а сейчас мне некогда с тобой разговаривать - иди!»
        После этого разговора с архиепископом я действительно 17-го мая, вечером, ходил к о.Строкову - «уладить дело», хотя душевно и не желал. Мною было вы-сказано инспектору Строкову лишь предложение и совет его высокопреосвященства, на что о.Строков ответил: «Если его преосвященство советует мириться и уладить дело, то он (Строков) этому рад, если только для него будут подходящие условия». Условий я ему никаких не предлагал. О.Строков более всего боялся за своё имя, которое будут «трепать» в газетах. Я же, напротив, говорил ему, что этого «трепания» не боюсь, потому что считаю себя правым и даже желаю, чтобы пресса как можно более шумела и кричала об этом возмутительном факте. Мои родные и знакомые, узнав от меня о «совете» его высокопреосвященства и согласии о.Строкова «на мировую», советовали мне придти к какому-либо соглашению с инспектором для обеспечения дальнейшего образования моей дочери. (Так как быть теперь ей в этом училище невозможно). Правда и то, что мои родственники ходили к о.Строкову с посредничеством «уладить дело», но на их предложение он сказал, что «побывает у преосвященного и вечером (18 мая) даст ответ. Однако вечером за «ответом» к о.Строкову никто не ходил, а 19 мая появилась заметка в «Астраханском листке» о гнусном поступке отца Строкова с моей дочерью. Из вышесказанного \ясно\, что сам о.Строков желал уладить дело и погасить его, а не выяснить. Он желал только поторговаться.
        22 мая в одной из астраханских газет появилась заметка под заголовком «Тёмная история». В ней приведены слова начальницы епархиального училища А.И.Ивановой, что у неё «мужской элемент не допускается близко к девкам».
        Между тем эта же начальница Иванова говорила как мне, так и моей жене, да и другим: «Я не раз говорила инспектору, чтобы он не смел принимать у себя учениц». Почему это начальница училища говорила инспектору «не раз»?
        Надо думать, что все эти недоуменные вопросы будут выяснены следственной властью.
        («Астраханский Вестник», 9 июня 1911 г.)

    «Дело священника Строкова» благодаря усилиям отца Ольги действительно получило широкий резонанс. Почти в каждом номере таких журналов и газет, как «Астраханский листок», «Астраханский вестник», «Саратовский вестник» и других печатались заметки об этом «мерзком, вопиющем факте».
    Особенно постаралась «Қазақстан газеті» от 27 мая 1911 г.:

            «Нет сил выразить негодование гнусному поступку и нет слов высказать всю горечь постигшего несчастья. Краска невыразимого стыда заливает лицо при встрече с прихожанами.
            О гнусном поступке говорит весь наш разноплеменный и разноверный город, и весть о нем теперь разносится путем печати по всему лицу русской земли!».

    И в таком духе – вся большая статья.
    Печаталось в «Астраханского листке» и опровержение самого Всеволода Строкова:
      Заявление В.П.Строкова

            М.Г.
          Господин Редактор!
          Позвольте чрез вашу газету сделать возражение по поводу появившейся гнусной статьи по моему адресу. Статья, написанная с предвзятой тенденциозностью, позорит как моё имя, так и честь Училища. Указанное в этой статье обвинение - клевета.
          Не соответствует фактической действительности как самое обвинение, так и многие детали появившейся статьи
          Возражаю по сущности дела, которое выяснится на формально-назначенном следствии по моей просьбе.
          Факт, установленный врачами, указывает более ранее происхождение, чем напечатанная статья. И виновник этого несчастья, как мне, так и особенно родителям известен.
          Никому из них и никогда я не предлагал хлопотать места или что-либо подобное. Со стороны ж родителей, правда, были присланы их родственники с условиями, как они говорят, «уладить дело», но мною подобный пошлый торг был отвергнут категорически.
          И меры, предпринятые мной, были направлены не к «погашению» этого дела, а к выяснению. По моему настойчивому требованию были вызваны и врачи, и мною, собственноручно, с согласия начальницы, была написана телеграмма о вызове родителей для выяснения этой клеветы.
          До выяснения же дела по следствию обвинять меня - преждевременно.
          P.S. Прошу Редакции, перепечатавшие предыдущую статью по этому делу из № 107 «Астраханского листка», напечатать и моё заявление.
          Священник В.Строков.
          19 мая 1911 г.»

    15 мая 1911 года В.П.Строков был отстранен от должности инспектора и «запрещён в священнослужении». Поскольку в Астрахани ему теперь нельзя было оставаться, он ожидал решения суда в Казани.
    15 февраля 1912 года суд приговорил его к восьми годам каторжных работ в Сибири. А через четыре дня, 19 февраля, у Всеволода родилась дочь Варвара.
    Позднее суд пересмотрел своё решение и значительно смягчил его.
    Вот ещё одна из статей в газете «Саратовский вестник» от 19 июня 1912 года:

              «Священник Строков, приговоренный астраханским окружным судом с участием присяжных заседателей, за растление воспитанницы епархиального училища, на восемь лет в каторжные работы, на приговор суда подал апелляционную жалобу. Сенат признал жалобу заслуживающей внимания и постановил приговор астраханского окружного суда отменить и передать дело на рассмотрение саратовского окружного суда с участием присяжных заседателей. В настоящее время дело Строкова Сенатом прислано в Саратов.
              Назначено оно к слушанию на 18 августа в городе Камышине в выездной сессии. Обвинителем, как нам сообщают, выступит участвовавший уже в деле при разбирательстве его в Астрахани тов. прокурор Синявский. Защищать Строкова будет опять астраханский присяжный поверенный Жданов.
              Ходят слухи, что Строков будет освобождён до суда под залог в 3000 рублей. В настоящее время Строков находится в Астраханской тюрьме; он до сих пор в священническом одеянии. Там им организован хор певчих из арестантов».

    Последнее предложение рассмешило меня. По воспоминаниям старшего поколения, Всеволод Петрович вообще питал слабость к хорам и всю жизнь организовывал их, где только возможно и из кого только возможно - из детей, из красноармейцев и т.д., не говоря уже о прихожанах. Как видим, остался он верен любимому занятию и в тюремных стенах.

    Исследовательница из Мурома Татьяна Сергеевна Верещага, занимавшаяся делом Всеволода Строкова, пишет по этому поводу:

          «Мне кажется, что В.П. оговорили. А почему это было сделано? Это может быть и ненависть, и любовь (ведь ей было 16 лет) - сложно сказать. Одно то, что был смягчен приговор, говорит о его невиновности. Я встречала такие два дела, там никаких пересмотров - ссылка на 10 лет в Сибирь».

    Удивляет и то, что все члены семьи Строковых, в том числе и его жена, судя по сохранившимся письмам, никак не осуждали Всеволода, приговорённого к заключению.
    Конечно, я нисколько не оправдываю его проступка, буде он имел место. Недавно я посылал запрос в Тулун с целью узнать подробности дела, но мне ответили, что сведений из архивов не имеется.
    Заводил я «роман» и с ГАСО, Государственным архивом Саратовской области, заказав изыскательные работы по «Делу священника Строкова» и надеясь на выявление документов по описям архивных фондов. Но и здесь результат поисков, как сообщили мне по прошествии двух месяцев, оказался отрицательным.
    Остаются только гипотезы и некоторая информация, которую можно извлечь из текстов газетных заметок, а также из немногих сохранившихся писем.


6.


    Выписываю выдержки из единственного сохранившегося письма его старшей сестры Лидии Петровны Строковой (в замужестве Виноградовой) от 26 декабря 1915 года:

    «Поздравляю тебя, милый Всева, с Новым годом! Вот именно у тебя он - действительно новый, как и вся жизнь твоя в настоящее время новая.
    Мы с Духорой много вспоминали тебя и говорили о тебе в октябрьские дни, когда по нашему расчёту ты должен был выйти на свободу. Нас очень интересовало: как именно ты вышел, при каких обстоятельствах стал свободным гражданином и что ощущал ты, когда тебе дали возможность ходить где хочешь и не чувствовать над собой непрерывного надзора днём и ночью, и дверь у тебя без замка. Это сознание - чудеснее всего!
    В твою бытность в заключении я много раз видела тебя во сне, и каждый раз ты приходил как-нибудь украдкой из тюрьмы, и я боялась за тебя, или же тебя как-нибудь отпускали оттуда на время, и я радовалась, а всё-таки мысль о тюрьме не оставляла и ночью. Но – слава Богу! Всему бывает конец! Я думала, что этим годам и конца не будет. Рада я за мамочку, что она осталась жива, и нашлись силы у неё перенести всё это до конца!
    Жутко вспомнить прошлое! Да и не надо. Поговорим теперь о будущем…»


    «Духора» – это её тётя Евдокия Ефимовна Благовещенская-Грангеус, караимка по национальности. Не имея собственных детей, она посвятила всю свою долгую жизнь воспитанию четырёх поколений Виноградовых, в том числе и детей Лиды – Славы (Мстислава), Нины, «Бобы» (Бориса) и «Пуси» (Маргариты).
    Далее в послании – о текущих делах (о полученных письмах, о том, что в «в Питере жизнь невыносимо дорогая» и о знакомых им высоких духовных лицах: кто из них повысился в чине, а кого «схоронили»), но затем добрая его половина – около трёх страниц из шести! – посвящена шестилетнему Вячеславу, то бишь нашему герою, племяннику Лидии. Она жила тогда с мужем-протоиереем и че-тырьмя их детьми в Астрахани, Лёля же со своими детьми снимала жильё в селе Черепаха той же Астраханской губернии, – и иногда Лидия, дабы облегчить ей жизнь, забирала Вячу на время к себе.
    Не всё мне удалось разобрать, очень трудно читать старые пожелтевшие письма: чернила сильно выцвели, да ещё повсюду «яти» и твёрдые знаки в конце слов...

    «О Вяче мне хочется поговорить с тобой пространнее. Ему суждено было стать близким особенно к нашей семье. И не знаю, чем он привлёк к себе всех, своими ли качествами, или просто потому, что у нас давно нет маленьких, а у всех есть потребность ласкать таких. Только в нашей семье и дома, в Черепахе, бывают два различных Вячи, и это обстоятельство меня очень тревожит за его будущее.
    Из Черепахи столько жалоб на него идёт, что Вяча представляется нам совсем завзятым уличным хулигашкой. Он и за возом бежит, прицепившись сзади к телеге, и за коровой мчится, держась за её хвост. Раз даже корова его об… А то пропадает где-нибудь в огороде, усевшись на телегу с навозом, уезжает с хозяевами, которые за его общительность «катают» его. Раз стащил у матери деньги с комода и с сторожевым мальчишкой прокатали их на каруселях и проели. С этим же мальчишкой он собирает в волостном правлении окурки и пробует курить. Нечего тут винить мать, она занята школой, а товарищей кругом сколько хочешь. Вот и страшно мне за него.
    А в то же время все мы хорошо знаем, что при других обстоятельствах из него можно сделать прекраснейшего человека. Он очень способный и восприимчивый мальчик. Письмо к тебе писано им совершенно самостоятельно, и погляди, как он написал, например, «кЪ тебЂ»; потом у него предлоги с именами существительными стоят отдельно, и с глаголами – вместе. А вот его никто не учил, да ему едва минуло только 6 лет!
    У нас Славу и Нину, которые его обожают, он беспрекословно слушает во всём. Они его ласкают, а Слава постоянно на руках носил его, причём он всегда старался ноги оттопырить от Славы, чтоб не запачкать его. У нас и Боба с Пусей его любят, но не утерпят, чтоб не подразнить его, тогда он защиту находит у нас с Духорой. Я часто думаю: что, если б ему суждено было с гувернанткой воспитываться?»


    «Он без конца может слушать сказки, и теперь сам сидит, по-настоящему глядя в книгу, и читает, как взрослые. Краски любит и целыми днями закрашивает в иллюстрациях головы людям то в жёлтый, то в красный цвет. В отца – художник! У него громадная наблюдательность. Он лучше Бобы, Пуси и Володи знает, что где лежит у нас, и при найме новых прислуг учил всегда накрывать на стол и класть каждому свой прибор и кольцо с салфеткой".


    (Да не смутят читателя эти самые «прислуги»! Нас запугали в своё время словом «эксплуататор», но в дореволюционной России нанять слуг было делом обычным и обоюдоудобным: позволить себе это могли даже совсем небогатые семьи, ибо стоила прислуга в те времена очень дёшево. И зачастую отношения у слуг с хозяевами устанавливались весьма дружеские, это мне известно по рассказам моей бабушки и других родственников старшего поколения. Так что никакой эксплуатации в «марксистском» понимании не было – была обыкновенная наёмная работа, причём несравненно более вольная и лёгкая, нежели в советское время государственная служба у «свободного пролетариата».

    А «Володя» – уменьшительное от «Всеволод», так Лидия и все домашние называли её мужа, Всеволода Фёдоровича Виноградова).

    «Считает он хорошо. Цифры может прочесть и за тысячу...
    Вяча живёт у нас с бОльшим удовольствием, чем дома. По крайней мере, у нас в первое время его пребывания бывает ему угроза такая: «Вот отправим тебя в Черепаху, если так будешь!..»




7.


    Всеволод Петрович мечтал после отбытия из Тулуна стать театральным актёром. Сестра отговаривала его от этой авантюры:

    «Я желаю скорее устроиться тебе поосновательнее и взять измученную семью. Мой совет – не браться за актёрство! Неужели других заработков нет? Хуже этой бродячей жизни ничего не придумаешь. Тогда пропали Вячка и все дети – какое им воспитание дашь! Пора успокоиться всем, намотались вдосталь все вы с Лёлей, можно жить хорошо, у неё хорошая душа».


    Лидия всегда говорила о жене брата с любовью и сочувствием.

    «Одно горе: непрактична Лёлечка, и нет у неё уменья «из ничего сделать чего», сэкономить, как умеет экономить её сестра Еня, живя на мизерное жалованье лучше её. Ну тут уж ничего не поделаешь: кому что дано, и человека не переделаешь, если не дано ему от рождения чего. И винить нельзя её! Такие люди сами страдают от своего неуменья, а поделать ничего не могут. И в ученьи бывают способные и неспособные ученики, которые при всём старании не успевают. А живётся Лёлечке сейчас трудно, и обязанности учительницы с обязанностями матери совмещать очень тяжело».


    А как относилась к происшествию с мужем сама Елена Павловна, моя прабабушка? О том не знаю достоверно, но могу привести пару фактов: во-первых, в конце сохранившихся писем к нему в ссылку неизменно приписано: «Крепко-крепко тебя целую, мой дорогой! Любящая тебя Лёля»;   а во-вторых, после выхода его на свободу и переезда семьи под Иркутск у них родился четвёртый ребёнок, Юля. Родилась она в 1917-м «революционном» году, но что интересно: они вдвоём с матерью всю жизнь – и при Сталине, и при Хрущёве, и при Брежневе – едва ли не в открытую поносили Советскую власть, однако же ни в малой степени не пострадали за это!
    Пребывая в заключении, Всеволод постоянно слал своей семье заработанные деньги, сколько мог. Из его писем Лидия делает вывод:


    «Ну, а жизнь у вас куда дешевле нашей. У нас сейчас масло 65 к<опеек> ф<унт>, а сливочное 140 к.ф. Сахар 25 к.ф., свинина 25-26 к.ф. , дрова берёзовые 20 р<ублей> пятерик. Молоко баснословной цены, и уже с участием полицейских продают, т.к. идёт драка из-за него. Так что если б рубликов на 15 посылал ты больше, можно было бы жить лучше, чем сейчас живёт твоя семья».


    Пока Всеволод Петрович отбывал срок «в среднем отделении», его супруга вынуждена была, обремененная тремя детьми, тоже зарабатывать на жизнь учительствованием. Пыталась дать образование и воспитание Гале с Вячей, но: «…много надо теперь уменья, чтобы воспитать хорошо детей, а мне со школой зимой и не до них бывает», – жаловалась она мужу.

    Восьмилетняя Галя посещала в школе уроки Закона Божьего, а занятия арифметикой часто пропускала, и давались они ей с трудом. Возможно, это и поспособствовало через 10 лет исключению её из комсомола.
    А у Вячеслава уже и тогда проявлялась тяга к природе. В доме была в ходу книга «ЗвЂри, птицы и гады России» – её взяли на время у знакомых для чтения Галей и Вячей, помимо книг Жюля Верна, Мамина-Сибиряка и других авторов.
    Вячеслав сызмальства интересовался птицами и зверями. Уже в письмах шестилетнего Вячи к отцу в Тулун, кое-как «нашкрябанных» детской ручонкой, упоминаются разные животные: кому-то из зверьков он сделал клетку, пустил гусей в загон, встретил в кустах лисицу… Постепенно он узнавал таким образом о жизни зверей и птиц, а также даже просвещал в этом плане маленькую Варю. Это был его первый опыт в распространении зоологических знаний. Активным просвещением юных натуралистов он будет заниматься до последних своих дней.


8.


    На свободу Всеволод вышел досрочно в октябре 1915-го, как явствует из письма Лидии (а ведь ждали ещё года неволи) – не знаю, за примерное ли поведение, или же в качестве компенсации за пребывание отныне в Сибири.
    Так или иначе, пришлось семье Строковых в том же году перебраться к нему, в края сибирские, и обосноваться там на период более десяти лет. С этих пор Елена Павловна вынуждена была ежегодно обновлять в уездных отделениях милиции унизительное «Свидетельство на право проживания» в пределах Российской Федерации. Не исключено, однако, что переезд действительно был вызван только дороговизной астраханской жизни.






























              1)   Статья "К делу священника Строкова" («Саратовский вестник» 19 июня 1912 г.);
              2)   Всеволод Петрович Строков (1912 г.);
              3)   Елена Павловна Соловьёва, зам. Строкова. (1912 г.);
              4)   Варвара, Галина и Вячеслав Строковы (1913 г.);
              5-6)   Письмо Всеволода дочери Гале в Сызрань из сибирской тюрьмы (1914 г.).
              7)   Прибавление в семье: с новорожденной Юлей (Канск, август 1917 г.);
              8)   Все дети Всеволода и Елены (1919 г.).



    С другой же стороны, вот что думается мне теперь, с высоты начала 21-го века: не оступись Всеволод тогда, не случись с ним эта банальная любовная интрижка, в результате которой Строковы оказались во время революции и последовавшей сразу за ней войны в стороне от них – скорее всего, так и сгинул бы наш род, как сгинул не один миллион таких русских родов (около 8 миллионов человек!) в той кровавой бойне, которая уничтожила в 1918 - 1922 годах лучшую часть народа – ту часть, что веками создавала основу русской нации, её культуру и нравственное здоровье. Это сумбурное месиво станет потом называться Гражданской войной.

    А если не погибли бы мои предки напрямую от пуль и штыков, то не пережили бы – при непрактичности Лёли – голода 1922 года в Поволжье, унесшего жизни ещё пяти миллионов человек. Ведь именно там, на волжских берегах, они продолжали бы жить, оказавшись таким образом в самом эпицентре голодомора, охватившего как раз Саратовскую, Самарскую и Царицынскую губернии.
    "Нет худа без добра", – ну как тут не вспомнить нашу мудрую пословицу! Теперь вот один из "недобитков" сидит и пишет историю своего рода…

    Они мотались по городам и сёлам Прибайкалья: Слюдянка, Петровский Завод, Канск, Хилок, Иркутск, Чита… Дети постепенно освоились с кочевой жизнью и привыкли к частым переездам. В Канске Юля и родилась июле 1917-го.

    Всеволод Петрович руководил церковным хором, а затем учительствовал и в Сибири. К «Диплому Казанской духовной Академiи, где онъ, Строковъ, удостоен совЂтомъ Академии степени кандидата богословiя», прилагается «удостоверенiе за № 2393 отъ 18 августа 1917 года Архiепископа Иркутскаго и Верхоленскаго, где Архiепископомъ собственноручно припiсано: «За время своей службы въ должности регента съ мая 1916 года ни въ чемъ предосудительномъ не былъ замеченъ».
    Более того: «Журнальнымъ постановленiемъ Педагогическаго Совета заведенiя отъ 27-го ноября 1917 года избранъ на должность секретаря».
    Вот так: в Петрограде в эти дни происходят трагические события, потрясшие весь мир, а в Забайкалье пока всё спокойно, дети ходят в школу, учителя сеют «разумное, доброе, вечное»...


9.



    И ещё одно важнейшее последствие имел переезд семьи Строковых в Сибирь: именно благодаря ему Вячеслав Строков стал тем выдающимся специалистом по лесу и лесной фауне, каким его знает уже не одно поколение учёных и просто любителей природы. Ведь останься он жить в Астрахани, где в окрестностях не имеется лесных массивов, этого бы не случилось. И весь его жизненный путь был бы иным.
    В окружении сибирских лесов Вячеслав вырос и окреп, ибо жил он там с семи до двадцати трёх лет. А потому всю дальнейшую жизнь, помню, считал себя сибиряком. И даже упорно называл таёжные края в разговорах, письмах, стихах и книгах своей родиной! Навсегда полюбил он лес и стал глубоким знатоком его жизни, повадок зверей и птиц.

    Мальчик рос, как пишут в подобных случаях биографы, подвижным и любознательным (а разве у нормальных мальчиков бывает иначе?), иногда хулиганистым (и это дело обычное).
    Детство своё он вспоминал редко. Помню лишь одну его мимоходом рассказанную историю:
    – Пошли мы ночью с приятелем Мишкой яблоки воровать. Я на дерево влез, а он внизу «на стрёме» встал. Ну, я-то длинный, сторож меня издали и приметил. Подкрался, да как пальнёт в него из ружья! Он-то ближе, видать, стоял к сторожу. Мишка аж подпрыгнул – и ну чесать по дороге, как полоумный. Я с ветки соскочил – и за ним. Кричу: «Мишка, стой!» (дед выговаривал «Мишк»). А он всё шпарит и шпарит - не догнать. «Мишк, стой!» И вижу, что несётся прямо к реке, дороги не разбирая. Что такое? «Мишк, стой!» Гляжу – добежал до берега, штанишки спустил и голым задом в воду!
    Сидит, блаженствует... Ему, оказывается, хороший заряд соли всадили в мягкое место. Мы тот сад потом за версту обходили.

    В Сибири он учился в школе.
    Через десятки лет дед напишет мне:

    «…У тебя сейчас период роста, я такой же был, как и ты - тянулся вверх, шея была худая. Хорошо, что в Сибири фотографы были редки, и я не запечатлен для вас всех в этом состоянии, хотя на школьной фотографии заметен некто малоголовый, длинный, похожий на непропорционального щенка пойнтера!»


    Когда Вяча подрос, отец стал брать его с собой на охоту.
    Потом мальчик и сам бродил с ружьишком по окрестностям.

    «Первое ружьё попало в мои в руки, когда мне только исполнилось 12 лет. Была это видавшая виды фроловка малого калибра, переделанная из военной винтовки, отслужившей свой срок.
    Вышел я в степь, лелея тайную надежду принести домой съедобную дичь. Дичи почему-то в поле зрения не попадалось. Фроловка основательно давила на плечо, и вдруг я увидел «ястреба», который, мелко взмахивая крыльями, летел по направлению ко мне. Осторожно сняв ружьё с плеча, я приготовился стрелять, а «ястреб», как нарочно, остановился в воздухе на одном месте, трепеща крыльями, как большая бабочка.
    Грянул выстрел! «Ястреб» неуклюже перевернулся в воздухе и упал на землю. Гордость юного охотника, что он уничтожил врага домашней птицы, нельзя даже и сейчас описать никакими словами. «Ястреба» я отнёс не матери, а отцу.
    «Вот, папа, ястреба убил!» А папа, вместо того, чтобы похвалить за хорошее дело, быстро перевернул меня через колено (у некоторых людей этот приём удивительно ловко получается), и я получил «благодарность» в виде нескольких не особенно болезненных, но не очень приятных ударов ремешком по известной части тела.
    Так началось моё знакомство с хищными птицами. Убил я сокола-пустельгу, который питается преимущественно мышами и насекомыми».


    Такими словами поведал он о первом опыте охоты в своей вышедшей через сорок лет, в 1960-м, книге под названием «Пернатые друзья лесов», ставшей популярной в 60-е – 70-е годы, особенно среди школьников .
    В степях и лесах он проводил значительную часть детства и юности. А в зрелые годы печатался в журнале под названием «Лес и степь».
    Так, с охоты, развивалась в нём тяга к лесу и изучению жизни его обитателей. Культурные охотники, как известно, большие друзья природы – вспомним Тургенева, Пришвина, Бианки. Через полвека дед так и назовёт одну из своих книг: «Леса и их обитатели». А в книге «Пернатые друзья лесов» он напишет:     "Настоящий охотник-любитель идет на охоту не за дичью, а за отдыхом".
   


10.


    Осенью 1923 года Всеволод Петрович Строков переехал с семьёй в Читинскую губернию и обосновался в забайкальском селе под названием Хилок, в двухстах километрах от границы с Монголией. Название село получило по имени реки Хилок, по-бурятски – Хёолго, в бассейне озера Байкал, по обоим берегам которой оно расположено (с 1951 года Хилок стал городом).
    Хозяйка снятого ими дома Татьяна Афанасьевна (интересно, живут ли ещё в Хилке её потомки?) была женщиной простой и доброй – кормила своих жильцов, ухаживала за детьми: будила их по утрам в школу, помогала одеваться, с 4-х утра затапливала печки, чтобы не застудились – «галанку» и «железку», так называла она голландскую изразцовую печь и чугунную "буржуйку". Ещё и песенку напевала из популярного в то время детского музыкального сборника Карасёвых:

                  Дети, в школу собирайтесь,
                  Петушок пропел давно.
                  Попроворней одевайтесь,
                  Смотрит солнышко в окно!



    Как единственному мальчику в семье, Вячеславу приходилось в эту пору нести на своих плечах хозяйственные заботы, поскольку отец дни напролёт занят был преподаванием – учил детей, вёл литературные и музыкальные курсы у комсомольцев и красноармейцев, давал концерты в Народном доме, по старой памяти дирижируя хором.
    Не мог поэтому Вяча уделять достаточно времени учёбе, оттого и ощущал всю дальнейшую жизнь нехватку образования, пытаясь наверстать пробелы в знаниях. На нём лежали закупка круп и молочных продуктов, дров и бытовых мелочей на обширном сельском базаре; присмотр за младшими сестрёнками (старшая Галя уже училась в другом городе).
    Вяча же занимался и домашней живностью: курами и утками, кроликами и свиньями, кошками и собаками – двух дворовых псов звали Гектор и Хилок. В сохранившихся письмах четырнадцатилетний мальчик оповещает об их поведении, выказывая опыт и наблюдательность.

    «У нас весна, на тротуарах снег стаял и сухо, дороги почернели, в городе весна как следует, а у нас только в кухне перед окнами, да до ворот тепло. Вчера выпускали кур на двор, очень они обрадовались, всё время купались на завалинке. Курица раз хворала и снесла яйцо, съела таковое. От бешеной собачонки (соседская, напротив) на Хилка попала пена; её убил сосед, это его специальность – бить бешеных свиней и собак. Куры снесли 8 штук, 3 съели. Съели куры же, а не мы, Юленьке сварили 2 яичка… Когда стало таять, хозяин забил крыльцо, собаки спят в конуре. Мы каждую ночь слушаем оглушительные концерты. На вышке полно драной шерсти, кошки дерутся».
   
    «Во дворе стоит скворечница, устроил хозяин из моих досок, уже поселились скворцы. Петух повадился ходить к соседям, победив их петуха, и находится там целый день. Я его гоняю и закрываю дыры в заборе, но толку мало».
   
    "У хозяйки 6 кур теперь, из деревни, дикие до невозможности, ночуют в землянке, в которой сыро и холодно. Крольчиха там окролилась, 5 , все подохли от сырости… Погода теплая, тает и ночью, вода стоит на улице и замерзает чуть-чуть".
   
    « … А у нас тут хорошо, воздух свежий, скоро степью запахнет… Мама, я посажу вторую клушку на утят… Твои георгины выросли больше, чем на четверть аршина».

    Он единственный из детей, кто рассказывает в письмах о погоде, подмечает сезонные изменения в окружающей его природе Забайкалья.
    Хилок и его окрестности будут памятны деду до конца жизни, он не раз будет возвращаться к этим краям в своих книгах.


    «Существует легенда, рассказывающая об открытии минерального целебного источника в Забайкалье, на основе которого сейчас работает курорт Ямаровка, в 113 километрах от ст. Хилок Читинской области. Для нас она любопытна тем, что открытие этого источника связывается с маралом.
    Бурят-охотник ранил стрелой марала, побежал зверь, кровью обрызгивая кусты, охотник следом, долго бежал; замечает охотник, что зверь слабеть стал, чаще останавливается.
    Достал бурят вторую стрелу, думая добить зверя. По следам его вышел охотник к источнику с прозрачной водой, на поверхности которой пузырьки лопаются, и увидел, что дальше след марала твердый и крупный, а крови ни капли нет. Выпил марал целебной воды, искупался в ней, и затянулась его рана... Эмблема курорта Ямаровка — марал, застывший в гордом прыжке» ("Леса и их обитатели", стр. 222).


    В день 15-летия Вячеслава, 29 октября 1924 года, в нашей стране было создано ВООП – Всероссийское общество охраны природы, почётным членом которого он являлся с 1957 года и до конца жизни.
    Материально семье жилось очень тяжело. Отец постоянно влезал в долги, занимая у знакомых деньги – до 25 рублей золотом, которые потом отдавались с трудом, частями. Иногда приходилось продавать либо разыгрывать в лотерею последние семейные ценности - часы, украшения. На хлеб часто не хватало, приходилось вместо него печь блины на хозяйском молоке и яйцах от своих кур, которых Вяча добросовестно разводил, экспериментируя с домашними и дикими видами. (Эту привычку – в бесхлебное и безденежное время выкручиваться с помощью блинов из муки, отложенной на "чёрный день", Варя с Юлей сохранили до пожилого возраста: помню, они так делали и в 1970-е годы).














        1 - 4 - город Канск Иркутской губернии, фото 1910-х годов. На 4-м снимке Московская улица, где жила с 1915 года семья Строковых; в одном из домов справа родилась Юля (взято с сайта "Открытки Российской империи"). .
        5 - Это же место сегодня, через 100 лет (снимок сделан автором во время поездки на Байкал).
        6 - 10 - Хилок, его станция и подъезды к ней по Забайкальской железной дороге (фотографии начала 20-го века).



    Не было денег на школьные тетрадки. Каждый листок бумаги экономился, письма часто писались на узеньких обрезках.
    То же - с одеждой и обувью. Чулки переходили от старших девочек к младшим, их берегли, как большую ценность. Башмаки дети имели по одной лишь паре, и если обувь отдавалась в починку, школу приходилось пропускать.
    «Всем девчонкам купили новые башмаки и галоши. Но я им совершенно не завидую: раз у папы нет денег, так и нечего думать о башмаках»,
- пишет умная Варенька.
    С детства Варя имела нрав жизнерадостный и заводной. Она постоянно выдумывала какие-нибудь затеи, развлечения. Такой, помню, она оставалась и до старости.
    А вот младший ребёнок в семье, Юля - напротив, была характера задумчивого, меланхолического. Её тянуло к рисованию, и она выбрала поприще живописца.
    Самая же старшая из девочек - горячая, порывистая Галя, любимица и надежда родителей - дожила всего до восемнадцати и в 1926 году умерла от перитонита во время родов.
    И тогда её мать прокляла Бога.
    Это событие драматическим пятном легло на историю семьи Строковых. Расскажу о нём немного, поскольку подробно изучал письма и документы 80-летней давности, связанные с последними месяцами и днями жизни Гали Строковой. Читая их, начинаешь думать: а неплохо бы и всегда относиться к каждому члену своей семьи так, словно его ожидает скорая смерть - более заботливо, чутко, предупредительно...


11.


    Она окончила три класса Хилокской железнодорожной школы 11-й ступени. Девушка была болезненной: с 14-ти лет врачи определили у неё катар верхних лёгких, туберкулёз, малокровие и общее истощение организма.
    В 1920 году Галя Строкова переезжает для продолжения учёбы в посёлок Петровский завод, что в ночи езды по рельсам от Хилка, и поступает в Педагогическое училище. Петровский завод известен тем, что именно сюда за сто лет до этого были сосланы декабристы, сюда же приехали и их жёны (сейчас там находится их музей – на улице Декабристов 19).
    Живёт Галя на съёмной квартире и пять лет ведёт оживлённое общение с родителями, обмениваясь письмами и вещами с попутными поездами.
   
    «Милые папа, мама и ребятишки! Ученье кончится 25 июня и определенно по алгебре сяду. По остальным успеваю»,
- сообщает она в письме от 9 мая 1921 года, оканчивая 1 курс.

    Всё образование, как повелось тогда, было насквозь политизировано. Даже выходные дни посвящались занятиям пропагандистского коллектива.
    «Гонят методиками, - жалуется она родителям, - “Методика внешкольной политико-просветительской работы”, после школы – политкружок».
    «Завтра – воскресенье, самый трудный для меня день. С 10 утра до 12 – занятия проп-коллектива (вчера после политкружка до полночи разрабатывали “Троцкизм до Октября”), с 12 до 14 – пионеры, с 14 до16 – политкружок, а с 18 до 20 – опять пионеры».
    «Папа, возьми последние номера «Забайкальского рабочего», там на приложном листке есть статья: «Как не нужно писать об Октябрьской революции». Ну и кроют же в этой статье Троцкого!»

    Она старалась идти в ногу со временем и соответствовать гордому званию комсомолки-ленинки. Стала членом КИМа - Коммунистического Интернационала Молодёжи.

    И потому таким страшным ударом – и моральным, и физическим – стало для неё исключение из комсомола на последнем курсе. Это событие явилось результатом внутренних интриг, сюда же приплели и неуспевание по алгебре и аналитической геометрии, и неудачную сдачу политграмоты. Но всё же главным поводом стало то, что она – дочь архиепископского секретаря! Поскольку это указано было в метрике, копия которой необходима была для получения аттестата, то пришлось ей сделать вид, что метрика утеряна, а отца просить написать в Школе Советов заявление о факте её рождения, с письменным подтверждением пятерых свидетелей.
    Но церковность родителей всё же всплыла и стала известна в училище из украденных однокурсницей Галиных писем. И тогда началась травля.

    Она писала домой:
    «В комсомоле стоит вопрос о моём исключении. Мне не столько обидно, что этот вопрос поставили, а то, что много грязи набрали везде. И моё происхождение что-то выкапывают… В общем, серьёзного материала нет, но пакости много».
    «Настроение гадкое…»; «Боюсь срезаться опять по политграмоте».
    «У меня сейчас нервы «шибко худо»;
    «Никогда в жизни у меня не было такого настроения, как сейчас».


    И вот - итог:

    «Папа и мама! Вчера, 2 апреля 1925 года, меня исключили из Российского Коммунистического Союза Молодёжи без права вступления…
    Я спокойна. Самое страшное и тяжёлое прошло, но энергии нет ни капли. Полная апатия… Сегодня шла из носу кровь…
    Тоскливо всё-таки. Так бы в тартарары куда-нибудь провалилась!».


    Не подтолкнуло ли это исключение, равносильное в ту эпоху гражданской казни, косвенным образом уход Гали из жизни через год, отобрав стимул к существованию?
    В таком подавленном состоянии она и окончила училище в июне того же года. Утешение находила Галя только в обожающей её семье (по окончании учёбы она переехала на несколько месяцев к родителям, которые осенью вновь перебрались в Канск, поселившись в доме № 38 по Московской улице), да в романе с рабочим пареньком из того же Петровского завода Василием Евдокимовым, сыном хозяйки квартиры, за которого вскоре и вышла замуж. Она торопилась жить. Самостоятельное пятилетнее пребывание вдали от дома (кроме каникул) способствовало её раннему созреванию. В 17 лет она уже беспокоится о маме, словно о дочери: «Ты, папа, за ней смотри, она хуже маленькой!»

    Все годы учения родители и брат с сёстрами поддерживали Галю, утешали, надеялись на получение ею дальнейшего образования, на то, что она вскоре «выйдет в люди». «Милая дочурка!», «Галиночка», «Любящий твой папа», - так неизменно начинал и заканчивал послания Всеволод. Мама помогала ей, чем могла, слала с поездами, курсировавшими между Канском и Петровским заводом, одежду, чистое бельё, обувь, хозяйственные мелочи. Сестрёнки тосковали по ней, Вяча покупал ей на собственные сэкономленные гроши учебники и писчую бумагу.

    «Мне бы хотелось учиться в Казанском университете. Почему-то тянет меня в Казань. Ведь там учился папа и жила мама, когда были молодые, ну, значит, и я туда поеду»,
– так писала Галя домой незадолго до окончания училища.

    Когда я прочёл эти строки, то вспомнил случай из своих студенческих годов. Мы сдавали экзамен по истории СССР, и моему однокурснику попался в билете вопрос о Казанской студенческой демонстрации. Он абсолютно ничего о ней не знал, но, исходя из названия, решил, что случилась она, стало быть, в Казани – и начал эпически:
    – Даже в далёкой, забитой Казани студенты, выступая против царского режима, устроили демонстрацию… – и далее в таком же стиле, на что преподаватель возразил:
    – Во-первых, названа так эта демонстрация потому, что проходила в Санкт-Петербурге возле Казанского собора. А во-вторых, Казань в царские времена вовсе не была «забитой». Казанский университет считался одним из лучших в России. Не забывайте, что в нём учился сам Ленин!
   
    Ну, Ленин-то ладно, он и проучился там всего полгода, а вот математик Лобачевский, химики Бутлеров и Зинин, писатели Аксаков и Лев Толстой, композитор Балакирев и многие выдающиеся люди ещё в 19-м веке стали гордостью Казанского университета. Так что Галя знала, о чём говорит, и не прогадала бы, поступив в это заведение.


12.


    В начале февраля 1926 года, на шестом месяце беременности, уже замужняя Галина переезжает из милого сердцу Канска в опостылевший Петровский завод – к мужу и свекрови с весьма неприятным характером. Ни отец, ни Вячеслав с сёстрами не могли предположить, что видят её в последний раз. «На весенних каникулах обязательно приеду в Канск», – писала она.
    Но через месяц Галя оказалась в родильном приюте города Верхне-Удинска с воспалением брюшины. Прибывшая к ней мать неотлучно находилась при ней, денно и нощно молясь Господу о выздоровлении любимого чада. Сутками не спала, а если и случалось прикорнуть, то дремала рядом с дочерью без подушки, положив голову на руку.
    По письмам и запискам, которыми обменивались регулярно, трижды в неделю, родители и дети, видно, с каким нетерпением ждали все галиного поправления, как до последнего не верили, что оно так и не наступит.
   
    «Как ты, Всевочка, живёшь без меня? Я думаю, всё-таки хуже?»
– кокетливо вопрошает Лёля.
    Он отвечает: «Тоскуем!..»; «Я, Вяча, Юля худые, одна Варюшка не унывает».
    «Как только минует опасность для Гали, то приезжай»,
писал Всеволод жене.

    Он «зашивался» один с тремя детьми и сердился на неё: «Ты, Лена, как это ни странно, в 42 года ОЧЕНЬ наивна: “Купи того, купи другого, заплати за то, да за это…” Приедешь и купишь, и заплатишь сама, а советы пока брось. Когда выиграешь 200 000, тогда и советуй, а пока только одно моё жалованье».

    И тут же, в следующем предложении, спрашивает любимую дочь: «Что можно, или, вернее, нужно, для улучшения твоего питания? Пиши, не стесняясь, сколько надо тебе денег? Я тут тогда соображу».

    Успевал он заниматься и творчеством:
    «Готовимся к 1 мая, будет карнавал. Я помимо своего хора создал ещё хор «из Юлек» … Стараются сопливые птенчики изо всех сил, чтоб хорошо вышло. Юлька тоже участвует».

    «Ты, Галюша, не поддавайся унынию, которое так естественно в твоем положении, не позволяй ему властвовать собой. Мы все бодро смотрим на будущее, бери и ты пример с нас. А больше душевной энергии - больше и сил».

    «Через сколько времени – по-твоему – можно будет Вам ехать и когда присылать деньги?»
– спрашивает Всеволод жену, а на её слова: «…очень уж Галя нежизнерадостная», – советует: «Так ты береги теперь ея, развлекай, поддерживай бодрость духа, да и сама не падай духом.
    Вся забота теперь вас вывезть!
    Сама ешь больше. Целую дочку и тебя. Старый черенок, любящий папа».

    «Посылай, мама, чаще открытки о состоянии Гали…
    В Верхне-Удинске, наверное, ещё холодно, берегись, мамочка, чтоб сама не захворать!
    Целую тебя и Галю, любящий вас Вяча»,
– вторил ему Вячеслав.

    «Мама, как только Галя сможет ходить, так скорей на поезд и к нам. Пусть Галя не беспокоится насчет встречи, мы хоть издали будем стоять, только бы скорей приехали!», - просит Варя.

    «Галичка, выздоравливай скорей! Я соскучилась», – повторяет в письмах восьмилетняя Юля.

    Галя была любимицей и у докторов. Уезжая в конце апреля праздновать Пасху, лечащий врач Юрий Алексеевич оставил ей записку с поздравлением и списком того, что можно есть (печенье, мёд и проч.), окончив её так:
    «Бояться нечего, я скоро приеду и надеюсь, что вы будете чувствовать себя лучше. Инструкции относительно вас я дал подробные».

    Но дела между тем шли всё хуже. Надежды врачей быстро улетучивались. Лекарств Гале уже никаких не давали, только клали на ночь лёд на голову, да иногда на руках переносили в ванну. А ноющая боль в животе всё усиливалась.


          «Прилагаю без ведома Гали. Так она сегодня ночью меня пугала своим бредом, что я хотела утром послать тебе телеграмму, что ей очень плохо. Да боюсь тебя испугать, лучше уж письмом. Может быть, до тех пор не умрёт ещё. Доктор акушерке сказал вчера: «Болезнь в тяжёлой форме, если выкарабкается, будет чудо». Мне он ничего положительного не говорит. Но уж я вижу, что кругом никто не надеется на её выздоровление. Ночи для меня настоящий кошмар. Как я всё переживу – не знаю, пока ещё креплюсь. Очень мне хочется, чтобы ты к живой приехал. Она сегодня ночью всех детишек по именам перебирала, а Юлю чаще всех. При докторе вчера вечером крикнула: «Мама, посмотри, папа приехал!» – «Где, Галичка?» – «Там, там, за дверью в коридоре», а потом тут же: «Или нет, мне показалось». С нетерпением ждёт письма от вас. Да слаба, больше некуда».


    Когда Всеволод Петрович получил эту записку от жены, было уже поздно.
    Дочь «сгорела» в считанные дни.

    Сама Галя накануне смерти, с трудом держа карандаш в слабеющей руке, написала:
    «Варюша, спроси у папы денег и подай в церкви о здравии всей нашей семьи».

    Случается, что последние слова человека, написанные перед смертью, столь же много значат, как и его поступки, столь же красивы и благородны. И как вошли в историю литературы заключительные слова из последнего письма Пушкина накануне роковой дуэли, обращённые к детской писательнице А.О.Ишимовой: «Сегодня я нечаянно открыл Вашу “Историю в рассказах”, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!» (это вместо какой-нибудь «слюнявой» элегии в духе “Что день грядущий мне готовит?”), так и галина просьба «о здравии всей нашей семьи» – не о себе думала она, а о всех, о нас! – вошла в семейную летопись Строковых. И не она ли охраняла Вячеслава на всех фронтах, сквозь которые довелось ему пройти?

    А мать тем временем слала телеграммы в Канск:
   
«Крайне слаба»
«Надежды нет».


    И наконец:
   
«Скончалась два ночи пятого страдаю».


    …На рассвете 5 мая 1926 года Елена Павловна написала на листке отрывного календаря с этой датой:
                  «В ночь в 2 часа умерла
                  дочь старшая Галина,
                  19 лет от роду, в В\Удинске
                  Забайкальской области».
    А после этого, глядя в небеса и потрясая кулаками, произнесла с яростью:
    – Если такую молодую, красивую и талантливую Ты забрал у нас   –   значит, нет в Тебе милосердия! Так вот же: Я ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ!
    И это сказала жена священника, пусть и бывшего…

    "19 лет от роду..." Но Галя не дожила и до 19-ти ровно трёх месяцев...

    Из затерявшегося в семейных бумагах обрывка черновика видно, как мучительно Всеволод сочинял ответную телеграмму. Текст многократно исправлен и перечёркнут:
   
«Плачем страдаем вместе береги себя ради Юли, Вари, Вячи
    похоронив выезжай первым поездом мир праху страдалицы».

   
    Но надо отметить, что, несмотря на своё проклятие, о котором никогда не жалела, Елена Павловна почила в бозе на 92-м году жизни, в полном разуме и осознании текущего времени, окружённая нежной заботой дочерей. Да и сына Вячеслава тоже, но он не мог из-за военных ранений жить в ленинградском климате, а потому заботился о матери издалека: помогал материально, продуктами и при каждой возможности приезжал повидаться. А уж письма слал постоянно.
    Какое же всё-таки это счастье – обращаться к кому-то «мама», когда тебе самому уже под семьдесят!
    Благодаря таким детям и прочим родным, Елена Павловна могла позволить себе не работать почти всю свою долгую жизнь. Ко дню смерти прабабушки мне было уже двенадцать, поэтому я хорошо помню её – всегда активную, с ясным сознанием, часто в окружении детей, внуков и правнуков.
    Даже перед самой кончиной она произнесла:
    – А я всё-таки ещё пожить хочу!



13.


    Её жизнелюбие передалось и Вячеславу. Назвали его так, вероятнее всего, по имени дяди, младшего папиного брата, тоже Вячеслава Строкова и тоже умершего, как и Галя, в 18-летнем возрасте незадолго до дедова рождения. Причины смерти (а может быть, гибели) молодого человека неизвестны, никаких упоминаний об этом в семейных мемуарах не сохранилось.
    "Вячеслав" – старинное славянское имя, означающее «не единожды прославившийся».
   
    Помимо этих детей - Всеволода и Вячеслава-старшего, а также их сестры Лидии, у Петра Фёдоровича и Анны Николаевны Строковых были ещё самый старший сын, уже упоминавшийся Александр, пожизненно чувствовавший ответственность за всех прочих детей и племянников, и особенно за "непутёвого Всеву", и самая младшая дочь, поздно родившаяся Людмила, вышедшая в 1917 году замуж за фаготиста и дирижёра Саратовской Консерватории Константина Афанасьевича Иоанно. Потомки их, прекрасная семья Иоанно, живут сейчас в Саратове.
    То есть всего пятеро детей-Петровичей – Александр, Лидия, Всеволод, Вячеслав и Людмила (не считая самого первого ребёнка Петра Фёдоровича - Константина - умершего в 9-месячном возрасте).































         1) Александр Петрович Строков, Людмила Петровна Строкова, их мать Анна Николаевна (дев.Иллюминатова) и жена Александра Петровича - Антонина Петровна (1918 г.);
          2)  Семья Строковых в полном составе (1923 г.)
          3)  Галя Строкова (около 1923 г.)
          4)  Галя Строкова (12 ноября 1924 г.)
          5) Александр Петрович Строков и Всеволод Фёдорович Виноградов (26 окт. 1924 г.);
          6)  Семья Строковых уже без Гали, слева - А.П.Строков (1929 г.).




    К родителям и предкам в семье Строковых всегда относились с глубоким почитанием – это видно по письмам, а также по тому, как бережно хранили члены семьи информацию о старших поколениях и их фотографии.
    Передо мной – адресованное Всеволоду письмо его старшего брата Александра Строкова от 12 января 1924 года, где он рассказывает о случившейся у него на руках минувшей осенью в Саратове кончине их матери Анны Николаевны, в девичестве Иллюминатовой. Вяче было тогда 14 лет, ещё жива была Галя, семья только что переехала в Хилок и жила в полном составе (Галя приехала на каникулы), а потому и обращается он ко всем: «Милые Всева, Лёлечка, Галя, Вяча, Варя и Юля!»
    Подробно и обстоятельно, хоть и прошло уже три месяца, описывает он последние дни и часы матери. При этом с огромным уважением называет он мою прапрабабушку «дорогая наша Мамочка» (это обращение к родителям с большой буквы передалось и детям - в письмах Галя обращалась к отцу: «Милый Папочка!»). По старинке, с «ерами» и «ятями», 53-х-летний Александр Петрович пишет:

    «…Итак, Мамочка отошла в вечность!..
    … Конечно, все о Мамочке одного мнения, что она оставила одну лучшую память по себе, а Володя - так тот говорит: "Всё равно, Лида, о Маме молись и не молись - она будет в раю"».


    (Володя - это Всеволод Фёдорович Виноградов, у которого в Астрахани крестились Галя и Вяча).

    «Мама сподобилась христианской кончины: исповедовалась, приобщалась святых Тайн и за час до кончины была особорована.
    …Схоронили Мамочку с честью. Служились в доме панихиды под день погребения, в Субботу, Заупокойная всенощная. Вынос был торжественный, с певчими. Гроб сделал лучший, какой только было можно. Мамочка лежала в цветах, купил парчу за червонец.
    …Поминали и в 9, 20 и 40 дней, устраивали обеды человек на 35 – 40, раздали милостыню. И словом, всё было «по чину и обычаю» старины и традиций нашего рода».

    Он сам служил панихиды все 40 дней подряд со дня кончины, и поскольку оба они - Всеволод Фёдорович и Александр Петрович - были священнослужителями, то их затрагивали и вопросы Церкви:

    «У нас большие волнения в связи с празднованием по новому стилю. Простой народ никак не уяснит себе сущности изменения и требует службы в старые числа».

    Не столь уж худо, оказывается, жили наши предки даже в начале 1920-х, если тогда всё ещё могли собирать «обеды человек на 35 – 40»!
    Да ещё в конце письма Александр просит брата:

    «Урви времечко, Всева, и напиши мне кое-что о Вашем Хилке. Мне интересно знать и о коммерческой жизни, если это торговый пункт. Нет ли у вас мехов? Мне нужно купить новый воротник для енотовой шубы, – нельзя ли у вас купить и что это будет стоить, если можно, в исчислении на червонные рубли? Какая цена у вас ситцу, бязи, бумазеи и сукну? Нет ли у вас кетовой икры? Нельзя ли её выписать, например, бочёночек и какая цена и стоимость пересылки большой скоростью по железной дороге?»

    Меха и икра, свободно продающиеся в далёком провинциальном селении России! Позднее, когда всё вывозилось на экспорт или в Москву для потребления в основном номенклатурной элитой, это звучало фантастикой.
    (Писатель В.А.Солоухин обращает внимание на место в гоголевском «Ревизоре», обычно остающееся незамеченным для читателя: «…"Петр Иванович и говорит: зайдем, говорит, в трактир... в трактир, говорят, привезли теперь свежей сёмги, так мы закусим". Дело происходит в глухом уездном городишке. Это в каком же райцентре в столовой или ресторане угостят теперь свежей сёмгой?» ("Последняя ступень", 1976). Кстати, в письме Александра Строкова написано «мЂховЪ» - так выглядит колоритнее, не правда ли? А что касается доставки, то в старые времена вещи пересылались по железной дороге т.наз. малой скоростью, а скоропортящиеся продукты – большой).

    Характерно, что на середине – как раз там, где рассказывается о последних часах Анны Николаевны – письмо неожиданно прерывается:

    «Ну, пока прекращаю писать: вызывают в ГПУ в качестве «абвиняемаго», – вряд ли возвращусь, а должно быть, посижу. Пока всех целую, желаю всего наилучшего. С любовью, Ваш А.С.»

    А через несколько дней, как ни в чём не бывало, автор продолжает рассказ с прерванного места, лишь вскользь объясняя свой вызов в «органы»: «Очевидно, была какая-то клевета в связи с поездкой в Москву» (накануне, в самом конце 1923 года, он ездил туда для встречи с дочерью Зинаидой, зубным врачом Саратова, для помощи в покупке бормашины).

    Вот так запросто в те не столь далёкие времена могли «выдрать» из твоей жизни четыре-пять дней – и словно бы так и надо, никто не виноват! Внезапные вызовы в Государственное политическое управление были тогда обычным делом и не миновали никого, в том числе и священников – их-то, пожалуй, особенно. Быть священником стало в те годы небезопасно: по стране вовсю гремела антицерковная кампания, подстёгнутая ставшими теперь печально известными словами из секретного письма Ленина:
    «...Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны!) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления... Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».

    И всё-таки у Всеволода Фёдоровича хватило смелости спрятать от разграбления в свой домашний подвал церковную утварь, которая пролежала там полвека и была обнаружена при ремонте дома уже в годы брежневского правления. Ныне часть найденного хранится в краеведческом музее Астрахани.

    Александр пишет далее:
    «Перед Рождеством Володя сподобился погостить три денёчка у коменданта ГПУ. Лида в это время болела и, конечно, била тревогу переживаний. Всё оказалось пустяком, его вызывали свидетелем по делу постороннего лица и, опросивши, отпустили».
    Должно, впрочем, радоваться, что всего-то «три денёчка». Случись это лет на 12 позднее, расплатился бы Всеволод Фёдорович десятью годами, если не всей жизнью. А так окончил он свой бренный путь хоть и в том же 1924 году, но своею смертью.
    К самому концу 1920-х материальное положение Александра Петровича всё же скатилось к бедности, ибо он вынужден был освоить машинопись и зарабатывал печатанием текстов почти наравне с профессиональными машинистками в учреждениях.



14.


    Живя в Читинской области, в районе Байкала, Всеволод Петрович и Елена Павловна изредка получали письма из Калифорнии, где обосновалась семья её сестры Татьяны (интересно, живут ли ныне в Сан-Франциско или где-нибудь ещё их потомки?). Правда, больше писал её муж, тоже Всеволод, бывший белогвардейский офицер. В основном – о скуке и безысходности американской жизни для эмигрантов. Вот фрагмент одного из его писем, написанного также ещё при жизни Гали:

    «Сан-Франциско, 28 июня 1925 года.
    … У нас всё без перемен в стране машин, обществ, клубов и эмигрантских вопросов. Погода такая же, как и была, слава Богу, не жарче прежнего благодаря океану. Хотя вот Нью-Йорк тоже на берегу океана, а закатываются жары до 120 градусов по Фаренгейту. Воображаю, каково заниматься физической работой! Да пожалуй, всё равно для тех, кто работает не вблизи котлов и жарких предметов.
    Ну, а у нас так же холодновато по вечерам, так же гудит сирена в 5 часов, и я проверяю свой будильник, приехав с работы на трамвае. Окна открыты всегда и сирену слышно.
    О вас тут ничего не пишут. Да и не говорят. Публика-то здесь понятия-то не имеет, в общем, о других странах… Правда, что и у вас всё уж так установилось, устарело, что начинает надоедать? Действительно, огород сгородили!
    Какова такая Дальтон-система, Галя пишет, и лик-пункты?
    Мне эта платная каторга надоела вот как! Разве потом удастся выбраться из эмигрантски-рабочего положения, если терпения хватит и мозги не омертвеют прежде. Платная каторга ведь убивает дух хуже обыкновенной.
    Если здесь жить с детства, так прямо великолепно. Конечно, мы немного устарели. Нигде не дают шансы перед 16 – 18-летними. А уж тот должен быть чернорабочим навсегда, кто в наши годы - ничто, и средств - нуль. Выражаю сочувствие вам, все пишут – работают много очень, тяжело; здесь плата достойна работы, да уж эмигрантское положение отвратительно…»


    Как видно, и Галя Строкова вела переписку с Америкой, живя в Петровском заводе. Под «Дальтон-системой» она, вероятно, подразумевала систему символов химика Джона Дальтона, которую могла изучать в Педагогическом училище. А лик-пункты – это, конечно, так называемые «пункты ликвидации безграмотности», или «ликбезы», распространенные тогда в России повсеместно.
    Потом Галя умерла (кстати, как раз в год её смерти посёлок Петровский завод был переименован в город Петровск-Забайкальский, так называется он и сейчас), а ровно через год после этого письма, то есть уже почти через два месяца, прошедших со дня Галиной кончины, прилетела в Канск телеграмма от Мстислава из Тифлиса, где он преподавал фортепиано в Консерватории:

    «Потрясен известием смерти Гали прошу принять хотя запоздалое искренне глубокое соболезнование всех нас Мстислав Виноградов».

    Юный Вячеслав, как и другие, тяжело переживал утрату сестры. Теперь он остался старшим из детей и должен был присматривать за Варей и Юлей. Все трое дожили в тесной дружбе до старости (последние десятилетия обе сестры неразлучно обитали в маленькой ленинградской квартирке за Невской Заставой) и умерли один за другим в течение года: Вячеслав в июле 1984-го, Юля в ноябре, Варя – в июне 1985-го.
    А жизнь в Сибири шла своим чередом. Вяча оканчивал школу в Канске-Енисейском и подумывал о продолжении образования, выбрав для этого далёкий Ленинград. Его по-прежнему интересовала лесная тема, которой он и задумал посвятить жизнь.
    В книге "Пернатые друзья лесов" он вспоминает:

    "Вырос я в Восточной Сибири, в таежных лесах. Голоса и пение местных птиц изучал с детства, знал их, наблюдал за птицами, а больше всего охотился. Богата была в то время обжитая Сибирь боровой и водоплавающей птицей".

    Имея живой ум и творческие наклонности, в старших классах школы он изобрёл вечный («вячный») двигатель. Дед сам иронично рассказывал мне об этом:
    – Я придумал так: поролоновая палочка устанавливается в желатине. Она пропитывается им и сгибается под собственной тяжестью. Когда желатин испаряется, наклоняется в другую сторону. Затем точно так же: пропиталась, испарился и – обратно. Так и качается всё время. Медленное, но движение! Похвастался учителю, а он говорит: «Ведь желатин-то испарится со временем весь! Подливать придётся». А я и не подумал об этом! Под стеклянным колпаком поместить – испарения не будет. Эх, опять не вышло с «перпетуум-мобиле»!
    (Насколько мне известно, поролона в те времена ещё не было, но говорил он, помню, именно так. Возможно, был какой-то иной материал с аналогичными свойствами).

    Вяча любил играть с отцом в шахматы. В такие часы, по воспоминаниям родных, они ничего не замечали вокруг, с головой уходя в игру. Но не всегда для этого находилось время: приходилось зарабатывать на хлеб себе и семье. После окончания семилетки Вячеслав работал воспитателем в той же школе, затем продавцом газет в киоске вместе с отцом. Позднее Всеволод Петрович в письмах благодарил сына за это подспорье. Послужил он и счетоводом, и даже каюром в Эвенкии – погонщиком собак, запряженных в нарты. Хотя главным занятием жителей того края было оленеводство, но и собака играла не меньшую роль в таёжной жизни.
   
    Это был интереснейший период в его судьбе. Он близко познакомился с культурой эвенков (или эвенов, не знаю, как «учёнее») и очень подружился с ними. Он видел их одноэтажные дома с жильем в подклете, надевал их одежду - камлею из оленьей шкуры, парку, кухлянку, торбаса.
    Впечатления от своего эвенкийского периода жизни он через несколько лет отразит в стихотворении «Ночёвка»:
                  …Нежнее голоса Наяды,
                  Приятен лай собачий мне.
                  Их шкуры серы и лохматы,
                  Глаза их красны, как в огне.

                  Окончен путь, и остановка
                  Нам отдых и тепло сулит.
                  Приятна у костра ночёвка,
                  Костёр смолистый дым курит.

                  Легли собаки. Мы, каюры,
                  Готовим чай, костёр дымит.
                  Разостланы медвежьи шкуры,
                  И мой Вайгач в тепле шалит.

                  «Цыц, пёс! Что расшалился сильно?
                  Ты, видно, за день не устал?»
                  Глаза закрыл Вайгач умильно
                  И уши острые прижал.

                  Мороз седой, сердитый очень,
                  Овеял нас дыханьем злым.
                  Костёр ему во мраке ночи
                  В глаза пускает едкий дым.

                  Приятно лечь на мех пушистый,
                  С дороги дальней отдохнуть…
                  Разбудит нас восход лучистый,
                  Идём мы утром снова в путь!

    Стихотворение это, по позднейшему признанию автора, было "читано на занятиях литературного кружка, разнос получил".


    На ловца и зверь бежит. Писатель и поэт, ботаник и журналист, автор более тысячи публикаций, в основном на ботанические темы, а также радио- и телеведущий Михаил Маратович Диев (радио России уже несколько лет вещает по выходным дням в прямом эфире его передачу «Универсад»; ведёт он также передачи «Миллион друзей», «Байконур» и другие), случайно выйдя на мои записки о деде в Интернете, написал мне письмо. Оказывается, когда-то дед поведал ему некоторые истории из своей жизни. Было это во время совместного пребывания в лесном лагере биологического кружка, когда Миша только заканчивал школу.

    «Он мне кое-что рассказывал о своём детстве и юности,
- написал мне Михаил Маратович. - Я даже что-то использовал в своих передачах на радио. Теперь понимаю, что он выбрал меня в слушатели потому, что я, как и Вы, Михаил и одного с Вами возраста».

    Действительно, мы оба 1964 года рождения. Конечно, я с радостью позвонил Михаилу на его дачу под Москвой, как он предложил – в силу специфики профессии радиоведущего ему удобнее общаться устно, нежели письменно. Он поведал мне много интересного о деде, и в частности, о той полосе его жизни, о которой сейчас рассказываю:

    - Эвенки называли его «Лось». Интересно было бы в эвенкско-русский словарь заглянуть – что это слово у них означает? Ну, можете себе представить: маленькие эвенки, низкорослые в основном, и рядом – огромный он!
    Вячеслав Всеволодович очень увлекательно говорил мне, как они били в тайге белку и соболя. Били из лука тяжёлой деревянной стрелой с особым набалдашником, чтобы шкуру сохранять в целости. А ещё – из кремневого ружья: насыпали на полочку порох и стреляли с треноги.
    Они откочёвывали очень далеко. В тайге он пропадал по несколько месяцев. Когда приходили за ним для новой экспедиции, он просто оставлял дома записку: «Я в тайге». И никто не волновался!

    (Пока мне не удалось установить пересечения слова «лось» в эвенкском и русском языках, как советовал Михаил - трудно найти сегодня специалистов).
   
    И ещё один интересный факт. В годы проживания семьи Строковых под Канском у них дома обитала двухлетняя рысь по имени Пушок. Она была совсем ручной, словно домашняя кошка, и любила, когда Вяча и Варя с Юлей гладили её. В холодные вечера дети согревались тем, что клали на неё ноги .
    Вот как вспоминал он об этом жильце в книге «Леса и их обитатели»:

    «Мы жили на окраине небольшого сибирского поселка, в доме, где была выращена рысь. Повадки ее в комнате напоминали кошачьи: маленькая она любила лежать на коленях и щурилась, когда ей почесывали за ушами, взрослая ложилась у ног и «мурлыкала»; мурлыканье напоминало работу довольно большого электромоторчика. Ела она все, но только свежую пищу, отворачиваясь от вчерашних щей. Какого-либо особого интереса к сырому мясу не проявляла и даже из предложенных одновременно сырого и вареного мяса брала вареное. Крупные кости обгладывала, как собака, лежа на животе и придерживая мосол лапами. Будучи уже двухлетней, подолгу играла с деревянным чурбаком, подвешенным на веревке к потолку. Вытянувшись во весь рост и стоя на задних лапах, любила «точить когти» о косяк двери, тогда из-под них на пол сыпались тонкие древесные стружки. В зимнее время, в отличие от домашних кошек, не лезла на печь, а спала на коврике у входной двери, а то и в сенцах, но на огонь в русской печи могла смотреть все время, пока топилась печь. Выпущенная во двор, на домашних птиц рысь не обращала внимания, а собак, еще будучи котенком, она приучила не подходить к ней. Иногда уходила на полдня в ближайший лес. Чем она там занималась, неизвестно, но, возвратясь, от еды отказывалась и только лакала воду. Так как вблизи поселка в лесу особой дичи не было, то, очевидно, наш Пушок ловил там мышей. Любимым местом Пушка была слабопокатая крыша хлева, по-сибирски — стайки, на которой рысь дремала или смотрела на дорогу, идущую из леса к воротам. Когда на дороге появлялись знакомые Пушку люди, зверь поднимался на ноги и смешно, по-собачьему, вертел куцым хвостом из стороны в сторону; при появлении незнакомых — прыжком перемахивал с крыши во двор и скрывался в сенях» (стр.186-187).


    В 1971 году режиссёр Агасий Бабаян снял фильм «Тропой бескорыстной любви» - о ручном рысёнке по кличке Кунак (позднее, с 1982 по 1994 год были выпущены ещё три фильма этой серии). Интересно, что анонс фильма в 11-м номере журнала «Юный натуралист» за 1971 год гласит: «Как известно, рысь почти невозможно приручить».


15.



    Отдельно хочу сказать немного о семье Лидии Строковой, старшей сестры Всеволода. Во-первых - потому, что со своим мужем Всеволодом Фёдоровичем Виноградовым она связана родством через «строковскую ветвь», и далее – через роды Иллюминатовых, Облязовских, Каталонских и наконец – Виноградовых. Таким образом, муж её приходился ей троюродным племянником, хотя был старше её на четыре года. А во вторых - семья Виноградовых сама по себе весьма интересна. Род Всеволода Фёдоровича, пожалуй, известен «вглубь веков» ещё дальше, нежели наш, строковский. Родоначальником его является казак Иван Шапрь, родившийся в 17-м веке. От него сохранилась и переходит по сей день к потомкам серебряная чарка, побывавшая таким образом в руках уже десяти поколений. Всеволод Фёдорович окончил Духовную Академию и всю жизнь был протоиереем, даже после революции. Он крестил и моего деда, и ещё многих новорожденных родственников.

    Брат его матери, Дмитрий Каталонский, был певцом с очень красивым голосом, он выступал и на императорской сцене. Другой её брат, Александр Каталонский, был женат на Евгении Мирандовой, связанной родством с революционером Чернышевским. А поскольку семья наша стояла на ортодоксально-православных позициях, то все её члены стыдились этой фамильной связи с тем, кто в числе других ниспровергателей подрывал устои государства, и старались не говорить о нём.
    Сам род Мирандовых тоже состоял в основном из священников, живших в Саратовской губернии. Вот какое упоминание об отце Евгении Фёдоровны Мирандовой в связи с открытием окружной библиотеки я нашёл в «Саратовских епархиальных ведомостях» (№ 23 за 2 ноября 1865 года, стр.7):

    “ВслЂдствiе предоствленiя Благочиннаго 4 округа Балашевскаго уЂзда Его Преосвященствомъ разрЂшено открыть в семъ округЂ общую для духовенства, согласно его желанiю, библiотеку, съ порученiемъ завЂдыванiя ею, въ качест†библiотекаря, священнику слободы Трехъ Острововъ Феодору Мирандову и съ обязательствомъ ежегоднаго взноса на оную по 5 рублей серебромъ съ каждаго штата».

    У Всеволода Виноградова было множество сестёр и братьев, но почти все они умерли в детском и юношеском возрасте. Из 15-ти детей, родившихся в его семье, имели потомство, кроме него, только братья Клавдий и Лев. Продолжатели рода Клавдия живут сейчас в Загорске, но они, как передали мне, оказались людьми низкой культуры и не пожелали общаться с родственниками, разыскавшими их. Дочь же Льва, Татьяна Львовна Виноградова, не одно десятилетие преподавала эстрадный вокал в Московском институте культуры, сейчас она пребывает на пенсии.
    Лидия и Всеволод Виноградовы произвели на свет четверых детей: Мстислава, Нину, Бориса и Маргариту (которую родные всю её жизнь, а прожила она 93 года, так и продолжали называть «тётей Пусей»). Дальше всех пошёл старший сын Слава (Мстислав), 1892 года рождения. Он окончил в Петрограде юридический факультет Университета, а затем ещё и Петроградскую Консерваторию. И делом жизни он выбрал всё же музыку, а не юриспруденцию. Несмотря на неспокойную предреволюционную обстановку в столице и бушующую Мировую войну, Мстислав очень серьёзно учился на фортепианном факультете нашей Консерватории и усиленными занятиями на рояле добился значительных результатов.
    «Говорит, что “абсолютно нет времени”», – пишет Всеволоду Строкову его сестра Лидия, мать Мстислава.

    По окончании Петроградской Консерватории Мстислав Виноградов переехал в Тифлис и стал преподавать в нём. Тифлис он выбрал не случайно: там была родина его невесты Нины Федотовой, учившейся в Петроградской консерватории вместе с ним на фортепианном факультете. В Тифлисе жил и её отец Иван Павлович Федотов - лучший в городе стоматолог, у которого лечились сам губернатор и прочие, как сказали бы сейчас, vip-персоны.
    Вот что сообщает об этом Лидия брату:

    «Тебе уже писали о женитьбе Славы. Что невеста у него была в Тифлисе, мы давно подозревали, но всё же не думали, что он так скоро женится. Но у него с воинской повинностью дела уладились так, что он будет «служить» с 9-ти до 2-х часов, а вечерами ходить и на занятия, и таким образом должность за ним останется. Жена его Нина Ивановна Федотова, дочь доктора, после института кончила вместе с ним Петроградскую консерваторию. Девица, говорят, умная, тихая и приветливая. Одним словом, партия неплохая. Одно ставят все в упрёк Славе, что он не известил нас о таком событии заранее, а написал, уже обвенчавшись. В оправдание своё он только и написал, что у ней есть предрассудок не говорить заранее никому о важных делах, иначе неудача будет. Теперь я состою в оживлённой переписке с своей невесткой Ниночкой, а весной со своей Ниной съездим в Тифлис посмотреть на их житьё. Сам Слава, ссылаясь на недосуг, писал нам короткие открытки, а теперь и это перестал, возложив на жену переписку».

    Далее Лидия рассказывает о профессиональных достижениях сына:

    «Играл он в камерном и в симфоническом концертах, имел успех и подношения. Прислали вырезки из газет с отличными отзывами. Все единогласно находят блестящую технику, художественное исполнение, называют интеллигентным музыкантом».

    Сохранилось множество афиш с его концертов – и сольных, и оркестровых.

    «Слава имеет имя большой музыкальной величины» – это из более позднего письма Всеволоду его старшего брата, Александра Петровича Строкова, о котором я уже говорил.
   
    В молодом возрасте Мстислав стал профессором, что явствует из записи в его сохранившейся трудовой книжке («Апрель 1920 года: возведён в звание профессора Консерватории»). Длительное время он преподавал фортепиано, чудом сумев пережить репрессии 30-х годов. Будучи по второму образованию юристом, он возмущался многими действиями местных властей и пытался бороться с произволом на базе законности: писал в комиссариат, в суды, в газеты. В результате за ним была установлена слежка НКВД, под окнами дома постоянно дежурил автомобиль. «Люди в сером» ходили за ним по пятам. Нет сомнения, что он был бы репрессирован. Спасло его лишь то обстоятельство, что он в своё время учил музыке сына тогдашнего народного комиссара Лаврентия Берии, Серго. Жена Мстислава позвонила самому наркому и пожаловалась на притеснения. Берия тут же приказал снять наблюдение и оставить молодого профессора в покое.
    В послевоенное время, когда в Грузии начались беспорядки, Мстислав перебрался в Москву и стал вести класс фортепиано в Московской Консерватории. Таким образом, он проделал параллельный путь с выдающимся педагогом Генрихом Густавовичем Нейгаузом, который практически в том же возрасте тоже стал профессором той же Тифлисской Консерватории (Мстислав Всеволодович получил профессорское звание в 28 лет, а Генрих Густавович – едва достигнув 29-летия), а после этого оба они длительное время преподавали в Москве.
    В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) хранится переписка Г.Г.Нейгауза с М.В.Виноградовым (фонд 2775, оп.1, ед.хр.26 и 52). В одном из писем, которое стало доступно мне лишь недавно, Мстислав Всеволодович высказывает автору свои замечания по поводу первого издания в 1959 году книги «Об искусстве фортепианной игры». Эта великолепная работа великого мастера быстро стала известной на весь мир и переиздавалась с тех пор много раз, до сих пор оставаясь настольной книгой для многих музыкантов (не только пианистов). Написанная живым разговорным языком, книга эта отражает главные принципы той прославленной отечественной фортепианной школы Г.Г.Нейгауза, которая позволила ему воспитать плеяду пианистов с мировым именем.
    Подробные замечания Мстислава Виноградова (по мне - далеко не всегда справедливые и резонные) разбиты на конкретные группы, что выдаёт строгий научный характер его мышления. Терпеливо, на четырёх страницах отвечая коллеге по каждому пункту, Г.Г.Нейгауз в заключение скромно пишет: "Считаю её даже не книжкой, а только намёткой на оную". И ещё поразила меня его фраза: "Боюсь, что если бы он \редактор – М.С.\ исправлял всё, то книжка вышла бы ещё на год позже. А ведь мне вскоре – каюк!"










      Переписка Г.Г.Нейгауза с М.В.Виноградовым 7 и 15 ноября 1959 г. (публикуется впервые).

    Мстислав Виноградов написал несколько работ по музыке. У меня дома хранится две его рукописи (точнее, одна - рукопись, другая - машинописный труд), посвящённые: первая – музыкальной фразировке, вторая – аппликатуре в произведениях И.С.Баха.
    Мстислав Всеволодович был человеком большой культуры, глубоким знатоком истории европейской музыки, литературы и живописи, владеющим более чем двадцатью языками. После этого образованнейшего для своего времени музыканта осталась обширная библиотека с уникальными по тем временам собраниями сочинений и энциклопедий – такими, как Энциклопедии европейского искусства, 80-томная Энциклопедии Брокгауза и Эфрона (кстати, в отличном состоянии), множество альбомов по истории живописи и многие другие редкие для того времени издания.
    О Мстиславе я рассказал, чтобы понятна стала пожизненная любовь Вячеслава к музыке, которую определило это общение. Ведь не только в детстве, но и в юности, и в зрелом, и в пожилом возрасте Вячеслав Всеволодович продолжал часто общаться с Мстиславом Всеволодовичем (жили двоюродные братья не слишком далеко друг от друга, на набережных в центре Москвы: один на Ростовской, другой на Фрунзенской, – и у обоих окна просторных рабочих кабинетов выходили прямо на Москву-реку). Вот почему Вячеслав, живя до войны в Ленинграде, при каждой возможности посещал Филармонию и знал множество классических произведений.
    Вторым ребёнком Лидии и Всеволода Виноградовых была дочь Нина. Она тоже вслед за Мстиславом окончила Петроградскую Консерваторию. В то время директором её был Александр Константинович Глазунов. . Студенты очень любили его. Нина писала отцу: «Милый папочка, ты не видел, когда был со мной в Консерватории, Глазунова, нашего директора? – так я посылаю его карточку. У него доброе, симпатичное лицо, не правда ли?» А в одном из писем к матери Нина восхищается им: если б ты могла видеть, мама, нашего директора! Милейший, добрейший человек, и музыкант прекрасный!
    Примерно то же самое говорили многие, знавшие Глазунова лично, а он возглавлял нашу Консерваторию в течение 23-х лет! При этом очень опекал одарённых учащихся и дал "зелёную улицу" многим выявленным им дарованиям. Да ещё успевал сочинять симфонии, концерты, балеты и много другой прекрасной музыки. Для меня это - одна из ключевых фигур в отечественной музыкальной культуре. Его фа-минорный Первый концерт для фортепиано с оркестром – любимое моё произведение этого жанра. В нём слышится истинно русская ширь, рахманиновская мелодичная распевность, – и мне очень хотелось бы, чтобы он был так же известен и популярен, как концерты Рахманинова. Он стоит того.
    В Петрограде Нина вышла замуж, но детей, насколько мне известно, у неё не было.



















      ВЕРХНИЙ РЯД:
          1) Мстислав и Нина Виноградовы, старшие дети Лидии (ок. 1892 г.);
          2) Петербургская Консерватория в начале 20 века;
          3) Лидия Петровна Строкова (зам.Виноградова) (ок. 1916 г.);
          4) её сын Мстислав Всеволодович Виноградов во время учёбы в Консерватории (Петроград, 1917 г.);
          5) её дочь Нина Всеволодовна Виноградова (25 июля 1911 г.);
          6) жена Мстислава Нина Ивановна Федотова (Тифлис, 1916 г.).

      НИЖНИЙ РЯД:
          7) Свидетельство об окончании Ниной Федотовой Закавказского девичьего института с правом работы домашней наставницей (1906 г.).
          8-9); Открытка с портретом А.К.Глазунова, посланная Ниной из Петербурга отцу в Тифлис (ок. 1913 г.);
          10-12) Написанные рукой А.К.Глазунова записки, адресованные Нине (январь и декабрь 1914 г.).


    С потомками Бориса, третьего ребёнка в семье, я и сейчас довольно тесно общаюсь, особенно с его дочерью Ириной Борисовной Виноградовой. Именно у неё хранится множество архивных материалов, которые послужили основой для этих записок о наших общих предках. Живёт она с сыном и внучкой в Зеленограде под Москвой. В их заботливых руках в полной сохранности пребывают не только уникальная библиотека Мстислава Виноградова, но и его антикварная мебель – например, отреставрированный ими просторный резной письменный стол-бюро со множеством ящиков, который служил ему ещё в Тифлисе, а затем и во время работы в Москве.
    Что до наследников четвёртого ребёнка - Маргариты, то её единственная, тоже проживающая в Москве внучка, Ирина Максимовна Давыдова, сейчас является концертирующей пианисткой, а также преподавателем фортепиано и концертмейстером. По матери она потомок одной из ветвей рода князей Давыдовых. Дома у неё хранятся личные письма Петра Ильича Чайковского к Льву Васильевичу Давыдову, мужу сестры композитора.
    Ирина Максимовна – интересная и содержательная женщина, тонкая творческая натура. Общаться с ней всегда удовольствие. Она состоит в Дворянском собрании и периодически делает доклады о своих предках.



Приложения к 1-й части:








Часть вторая
Ленинград: лесная академия и война

16.


    В 1932 году Вячеслав Строков (в молодости его называли уже не Вячей, а Славой) приезжает в Ленинград, чтобы поступать в Ленинградскую Лесотехническую академию, ЛТА. Вынесенная из Сибири любовь к лесу определила его выбор. Он окончательно отрывается от родительского дома и начинает независимую жизнь, устроившись для начала на завод слесарем.
    В 1933 году поступить не удалось, и вот по какой причине. Когда во время вступительных экзаменов Слава пошёл с приятелями, которыми обзавёлся в общежитии, осматривать новое учебное заведение, они забрели в краеведческий музей при академии.
    – И там в витрине, – рассказывал дед, – я увидел большой лук со стрелой-колотушкой, ну точь-в-точь такой, каким мы охотились в тайге на белку, чтобы не дырявить шкурку! Захотелось мне похвастаться перед дружками, и говорю им: «А я знаю, что это за штука!» Достал потихоньку, пока никто не видит, лук из витрины и натянул шнурок. А один товарищ-умник ещё и руку подставил: пусть-ка шлепнет по ладошке! Тогда ведь я сильный был, здоровый, а лук рассохся от лежания – ну, и соскочила стрела раньше времени. И представляешь себе: та деревянная штуковина с такой страшной силой вылетела, что у изразцовой печи в углу отколола кусок! Скандал был, конечно!.. Меня тут же выгнали. И из абитуриентов тоже… Повезло тому, кто руку подставил: колотушка ниже прошла, а то бы и ладонь оттяпало. Вот такая силища у этого оружия!
    Как говорит Михаил Диев, - который тоже слышал из уст деда эту историю и рассказал мне её более подробно, чем помнил я, - из-за этого случая Вячеслав вынужден был забрать документы с факультета (не знаю, на какой именно он пошёл вначале; возможно, на лесоинженерный) и на будущий год поступать на другой, лесохозяйственный. А пока он продолжал работать на заводе. Днём стоял у станка, а вечерами «добирал» образование на рабфаке, то есть рабочем факультете. Обучение на нём давало некоторые льготы при поступлении. И на следующий год он всё же становится студентом.
   
    Вот что пишет о времени учения деда в академии его бывший ученик и коллега, а ныне известный российский орнитолог Виктор Анатольевич Зубакин - президент Союза охраны птиц России и автор статьи о В.В.Строкове в книге «Московские орнитологи», вышедшей в 1999 году:

    «Годы учебы в академии были очень плодотворными. С учителями Вячеславу Всеволодовичу замечательно повезло. Достаточно упомянуть, что в Лесотехнической академии преподавал В.Н. Сукачев, а кафедрой биологии зверей и птиц заведовал профессор Г.Г. Доппельмаир. Помимо интенсивной учебы, Строков занимается научной работой. В 1939 г. в сборнике научно-исследовательских работ студентов лесотехнических вузов вышли две его первые статьи, одна из которых посвящена орнитофауне парка Лесотехнической академии. В.В. Строков организует охотничий кружок при кабинете охотоведения. Одновременно с этим он — староста литературного кружка и студкор многотиражки академии «Лесная правда», где публикует заметки под псевдонимом «Дядя Лось». А кроме этого в 1938—1940 гг. еще и заведует учебно-опытным хозяйством Лесотехнической академии. Словом, дел у студента Строкова было невпроворот. Выручало сибирское здоровье, уверенность в себе и умение рационально организовать работу».

    Рослый и тощий, Слава и в академии оправдывал своё прозвище «Лось», данное ему эвенками. Оно сопровождало его всю жизнь. Может быть, этому способствовал и крупный нос, и длинные ноги, и возникший за годы учения интерес к изучению и разведению лосей. Этот интерес отразится потом и в его работе, и в книгах, и в научных статьях. У меня хранится дедов «экслибрис» с головой лося и Петропавловской крепостью на заднем плане, изготовленный Юлей.
    В ЛТА Слава снискал славу и как поэт (конечно же, только местного масштаба). Он писал стихи о природе – с уклоном и в лирику, и в юмор; сатирические куплеты и эпиграммы на однокурсников и особенно однокурсниц; часто заказывали ему злободневные четверостишия для стенгазеты, которую он вёл - в основном отклики на события как в самой академии, так и в жизни города и страны. Это было почти официальной его деятельностью параллельно со студенчеством: ведь он "старостой литкружка сидел все пять лет", как сам вспоминал много позднее в письме.
    Среди весьма немногочисленных бумаг деда – всё осело в Москве – у меня сохранилась объёмная папка с частью его стихотворений студенческого периода. Они перепечатаны им на пишмашинке (уверен, что по просьбе сестёр) за год до кончины. То, что имеется у меня, начинается с 22-й страницы и заканчивается 108-й. В них вошло только два (!) года, с сентября 1934-го по сентябрь 1936-го (то есть 1-й и 2-й курс академии), хотя заглавие сообщает:

«Стихи, написанные во время обучения на лесохозяйственном факультете Лесотехнической
академии, включая практику, вневойсковое обучение и летние военные лагеря (1934 - 1940 год)».


    Значит, существовало и продолжение этих страниц. Сколько же всего было?
    Возможно, перед этим собранием напечатаны стихи, написанные до ЛТА. Жгуче любопытно узнать, сохранились ли предыдущие листы и есть ли где-нибудь последующие, с военными и послевоенными стихами (в одной из ремарок написано о каком-то стихотворении: «…находится в соответствующем месте в выписках военных лет»). Где искать?..
    Он «наскрёб» их из дневников, учебных тетрадей и уцелевших записных книжек той поры, в которых только он мог разобраться, да и то не всегда: «многое неразборчиво», как сам он пишет; карандашные наброски стёрты временем. Дед никогда не коллекционировал и не ценил свои вирши, поэтому большая их часть пропала безвозвратно.
    Зато по оставшемуся наследию, названному им в одном из примечаний «походом по тетрадям», можно восстановить атмосферу среди студентов-лесотехников 1930-х годов, когда обитали они в общежитии академии на Старопарголовском проспекте по десять человек в каждой комнате, узнать, чем дышали они и их время.
    Разумеется, всё это стихи любительские - корявые, неумелые и "домашние", не рассчитанные на внимание широкой публики, хотя стремление к совершенствованию у Вячеслава было: он посещал литературный кружок, который вёл Олег Вадимович Рисс — поэт, писатель, журналист, корректор и литературно-технический редактор газет “Смена” и “Лесная правда” (эта последняя издавалась в ЛТА, в ней-то Вячеслав и печатался).

    Олег Рисс был личностью легендарной. Полагаю, что стоит здесь сказать несколько слов и о нём: ведь в те печально известные 1930-е они с дедом сошлись и дружили до самой старости. Дружили крепко, постоянно встречаясь и переписываясь. Были они одногодками, и Олег пережил деда всего на полтора года. Они и воевали вместе – в войну Рисс был литсекретарём газет “Во славу Родины”, “Боевые резервы” и “На страже Родины”. В послевоенные десятилетия он стал автором книг “Беседы о мастерстве корректора”, “Дозорные печатного слова” (в посмертном издании “У слова стоя на часах”), “Что нужно знать о корректуре”, “От замысла к книге”, “Семь раз проверь», а также неопубликованных воспоминаний “Мои друзья типографщики”.
    Сергей Довлатов, который общался с Риссом, будучи ещё подростком (его мать была коллегой Рисса по корректорской типографии им. Володарского), посвятил ему свои радиоочерки, один из которых прозвучал по ленинградскому радио 15 января 1972 года, а другой – 4 июля 1980 года из Нью-Йорка по радио “Свобода”. Именно Риссу принадлежит афоризм: „Наша действительность отражена только в опечатках”, ставший знаменитым с лёгкой руки Довлатова.

    В Российском Государственном архиве литературы и искусства в Москве хранится переписка Олега Рисса с писателем Вениамином Кавериным. Уже незадолго до смерти, в 1989 году Каверин вспоминал:
    “...Произведения Олега удивительно сходились с его внутренним обликом. Он был благородный, честный, правдивый и добросовестный человек. Именно этим и отличались его очерки от множества других”.
    “При всей незаметности того, чему была посвящена жизнь Олега, это была жизнь, я бы сказал, полезного праведника. Забывать о деятельности таких людей не только грешно, но и опасно. Их деятельность необходима, и к ней надо относиться с любовью и осторожностью”.

    Получал Олег Вадимович письма от писателей К.Г.Паустовского, К. А. Федина, К.И.Чуковского, Л. М. Леонова, Н. П. Смирнова-Сокольского и множества других.
   
    Издатель книг Рисса Аркадий Эммануилович Мильчин, «патриарх отечественного книжного дела», в 12-м номере журнала «Нева» за 2003 год опубликовал статью об Олеге Риссе, в которой сказал такие слова:
   
    «Запойный книгочей, завзятый театрал, увлеченный кинофил, Олег Вадимович был человек необъятных и разносторонних знаний. Его отличала высочайшая добросовестность в работе и безграничная преданность любому делу, которым он занимался, в том числе и корректуре».

    В своей книге «Жизнь обыкновенного необыкновенного человека Олега Вадимовича Рисса» А.Э.Мильчин приводит текст письма членов литературного кружка в редакцию «Лесной правды», подписанного В.Строковым и вслед за ним ещё одиннадцатью студентами:

    «Скоро исполнится три года, как в ЛТА начал работать литературный кружок.
    Мы выражаем свою искреннюю глубокую благодарность инициатору и организатору кружка, Олегу Вадимовичу Риссу, который с энтузиазмом и любовью, не щадя своих сил и времени, руководил кружком в течение трех лет.
    При полнейшем равнодушии профкома ЛТА к литературному кружку за все это время литкружок смог работать только исключительно благодаря энергии, бескорыстному и упорному труду Олега Вадимовича.
    Олег Вадимович направлял наше чтение, освещал важнейшие вопросы теории, помогал нашим творческим попыткам.
    В любую минуту, как бы ни был он занят,― Олег Вадимович находил нам время на консультации.
    Исключительно благодаря Олегу Вадимовичу некоторые члены литкружка занимаются сейчас в вечернем литературном университете им. М.Горького.
    Олегу Вадимовичу мы бесконечно обязаны за его постоянное стремление развить и поддержать в нас любовь к литературе.
    Благодарим Олега Вадимовича за чуткое внимание, самоотверженную работу, за то, что он первый пришел к нам с живым словом о литературе.
    Мы, нижеподписавшиеся члены литкружка, просим редакцию «Лесной правды» напечатать наше письмо в «Лесной правде».
    21/IV-36 г.

    Вот таким был литературный наставник Вячеслава, его первый критик и друг по жизни.


17.


    К великому сожалению, специально отобранные мной когда-то из этой папки листы с лучшими (относительно, конечно) стихами Вячеслава о природе, по-настоящему серьёзными и лирическими – итого более двух десятков произведений! – были утеряны лет пятнадцать назад вместе с сумкой, и я их не помню. Придётся поэтому цитировать лишь «остатки», не дающие полного представления о стихотворчестве деда. Вместе с той же сумкой пропало и несколько часов уникальной семейной кинохроники, снятой в 1960 – 1980-е годы (был запечатлен в ней и дед): самая, пожалуй, болезненная утрата, от которой я не смог оправиться до сих пор. Оставшиеся у меня страницы стихов – это в основном сатира и зарисовки на текущие темы. То есть – так, "мелочёвка".
    Приводимые ниже отрывки из дожившей до сегодняшнего дня маленькой и далеко не лучшей части обширного дедовского наследия - лишь несколько процентов от того, что имеется у меня "в загашнике".

                  Когда усталый летний день
                  Кончается зарёй атласной,
                  Скрипит на пойме коростель,
                  Ручья серебряная трель,
                  Звеня, несётся в воздух влажный.

                  И кутает гольцы от нас
                  Прозрачной дымкой тихий вечер.
                  Так закрывает лёгкий газ
                  От солнца в полудённый час
                  У девушки прекрасной плечи.

                  Труда счастливого награда
                  Доносится с полей колхозных,
                  То смеха дружная отрада…
                  Там молодёжная бригада
                  Располагается на отдых.

                  Сидеть на берегу реки
                  Люблю я тёплыми ночами,
                  В костре мерцают угольки,
                  И чистые прибрежные пески
                  Шуршат под слабыми волнами.

    О теме природы в его стихах речь впереди А пока – об использовании его поэтических наклонностей руководством факультета, что означает сочинение прежде всего для стенгазеты .
    А что в первую голову требуют от такого рода писания? Конечно, сатиры! Причём, сатиры официальной, то есть заказанной свыше.
                       В нашей группе неполадки,
                        Поискать - всегда найдём.
                        По мишеням недостатков
                        Попадаем мы… стихом!
    Он писал куплеты "О плохих занятиях на физкультуре", "На политучёбе", "Сказание в 50 строк о лекции по экономической политике", против пьянства   -   о том, как живущие с ним в общежитии студенты
                  …Новый год
                      всегда поллитром отмечают,
                      а по-иному не хотят!
    Была и сатира для души (как позднее сказали бы – «в стол»). Иные довольно ёрнические стихи, уже не для публики, предварены замечаниями такого рода: "Оглашению не подлежит, ибо люди недалёкие всегда превратно понимают самые невинные вещи!"
    Из серьёзных стихов нашёл я незавершённую декларацию о себе, о своих жизненных принципах:

                  Кажусь я странным вам, как будто
                  По трафарету должен жить…
      Он противопоставляет себя тем, которые

                   …Давно залезли в мокроступы,
                    Надели кепки и пальто,
                    Закрыли окна. Воздух свежий
                    Им сильно вреден. Но зато
                    Капустой в сто одёж привычно
                    Закутались весьма отлично,
                    В пальто поднявши воротник.

                    Им холодно. И неприлично
                    Смотрюсь меж ними я, невежда:
                    Хожу с открытой головой,
                    Моя любимая одежда -
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
      Далее - только наброски:

                    Распахнут ворот у рубахи,
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    Люблю работать продуктивно
                    И отдыхать умею я...
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    Дождь - не беда, я не растаю,
                    Свежее будет голова!
                    Как видно, мой далёкий предок
                    Был не "в футляре человек",
                    И холод нам совсем не редок
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                    Зима настала, ветер дует,
                    Пушистый снег в лицо летит…
                    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     И, как под многими другими вещами, подписано: "доработать потом". Так и не наступило никогда это "потом".
    Некоторые стихи выдают неспокойствие и даже смятение провинциального человека, попавшего в городскую среду. Видно, не очень-то легко было к ней адаптироваться.

           
                                                                                      Ненависть
                          Проклятый мир!
                          В тиски условностей зажатый!
                          Не повернуться в нём, не полюбить!
                          Здесь брат берёт за горло брата!
                          Любви здесь нет! Не может быть!!
    И в таком духе - целая страница. Всё приходит к последней строке:        
                    Скорей к себе, в тайгу, домой!
   Сюда же по тематике восходит и стихотворение "Приговор". В нём выразилась царившая в середине 30-х годов атмосфера доносов и тотальной слежки, что не могло не отразиться и на умонастроениях студенчества.

                  Невежды, грязные мерзавцы,
                  Отбросы подлости спесивой,
                  Прохвосты, мерзостью полны,
                  Вам жить дано змеёй гадливой!

                  На честный бой идти не можете,
                  Из-за угла бить - ваш удел.
                  Лицом к лицу врага тревожить
                  Из вас ещё никто не смел!

    Несколько таких куплетов кончаются резко:

                  Да! Смертный приговор подписан,
                  Подписан ровно в три часа!

    Иногда его одолевал душевный упадок, к чему благодаря молодости он и сам относился не слишком серьёзно:

                  Кто крыло сломал у птицы,
                  Кто разбил мои мечты?
                  Это жизни колесница
                  Мнёт прекрасные цветы.
          Или вот ещё:

                                      Тоска

                  Сижу один, покинутый друзьями.
                  Всех растерял, развеял по стране,
                  Никто не вспомнит обо мне…
                  Мне дальше тосковать годами!

                  Ну что ж, тоскую, я же человек,
                  Не чужды мне минуты грусти.
                  Но дух мой крепок, и не спустит
                  Своих он градусов вовек!

                  Пускай тоска - всё переменно:
                  Настанет час, и я опять,
                  Как прежде, снова неизменно
                  Начну в веселии играть!

                  И пусть попробует печаль
                  Меня с пути веселья сбить!
                  Не выйдет дело!.. Как и встарь
                  Смогу бороться и любить!

    Ну и, конечно, любовная лирика. Какой студент не влюблялся?    –    и, как правило, в тех, что находились ближе к нему по учёбе.
    Его пассий звали Лёля Яковлева, Эля Корсакова, Надя Гохберг… было и ещё несколько имён. Неизвестно уже, кому посвящалось четверостишие «Ей»:
                     
                       Жизненный путь большой
                       Одной тебе не пройти.
                       Ты станешь идти впереди
                       Моей путеводной звездой!
   
     Ещё одно признание заканчивается так:

                  И вот, среди тоскливых дней,
                  как чудный свет издалека
                  вплелась ты нежностью своей
                  в суровый путь сибиряка!

                  А солнце в северном краю
                  Сияет радостно над нами.
                  Ты прогнала печаль мою
                  Своими чёрными глазами!

                  Далёк мой путь, длинна дорога,
                  И если жизни бурелом
                  Нагромоздит стену высоко,
                  С любовью друга - разобьём!

    Здесь адресат известен, поскольку внизу стоит приписка:   «Это означает, что мы "втюрились" в Лёлю Яковлеву».
    И сразу идёт следующий стих:

                  Мой милый друг, как тяжела разлука!
                  Её перенести не в силах я...       (позднейшая ремарка: «Перенёс!»)
                  Опять один. Зачем такая мука?!
                  Прелестная ты, девочка моя!

                  Ну, улыбнись, поговори со мною,
                  Забудь разлад, промолви дружбы слово,
                  Своею теплой маленькой рукою
                  Коснись меня - и мир настанет снова!

    И далее всё в таком же роде. А ниже: "Это означает, что мы поссорились с Л.Я."
    Лёле посвящено ещё несколько стихов, а затем появляется новый серьёзный объект для них – Элеонора Корсакова. Отношения с ней были нестабильными, осложнёнными к тому же банальным «любовным треугольником», куда входил их однокурсник.
    По её отъезде к матери в Коканд (причина тому довольно пикантна и связана с её вторым ухажёром Женей Сироклиным, счастливым соперником, к которому Вячеслав, судя по стихам и ряду колких эпиграмм, ревновал не на шутку), он послал ей туда несколько больших стихотворных писем, каждое из которых оканчивается одной из строчек:

      "Целую пальчики. Ваш Лось",
      "Целую Вашу ножку. Лось",
      "Целую нежно в щёчку. Лось"
      "Целую глазки. Верный Лось", -

    и подобными. С нетерпением ожидал ответов адресата, посещал каждый день почту.
    Как вспоминает он сам, "писал аккуратно, тогда не было индексов, и письма ходили нормально: из Коканда на пятые сутки, из Саратова на третьи, из Москвы - на вторые".

  В серенаде «Белая ночь», судя по оставленному для рифмы месту, объектом воздыхания служит некая Ирина. Тут же, в конце стиха, придумана и самопародия на него (так делали иногда и большие поэты).

                      … Всю нашу северную ночь
                      Провёл я у окна любимой.
                      И вот воспеты соловьями
                      Полоски утренней зари…
                      Всю глубину моей любви
                      Какими высказать словами?

                  Вариации 4-х последних строк:

                      Был весь искусан комарами,
                      Бродил, как олух, до зари.
                      Всё обалдение любви
                      Какими высказать словами?
                  - и т.д.

    Этому четверостишию вторит и другое:


                      А скука же, по правде говоря,
                      Сидеть и ждать минуты нежной.
                      Хоть я в свиданиях прилежный,
                      Но жаль часов, прошедших зря!

    Затем появляется некая "чёрненькая", которой посвящены такие шутливые строки:

                                      Чёрненькой


                  Черноволосая и с чёрными глазами,
                  Зачем вы смотрите свирепо на меня?
                  Возможно, виноват я перед вами,
                  Но не гасите дружбы ровного огня!

                  Я признаюсь, что трусом не был!
                  Но тут… поверьте, Надя, я боюсь,
                  Когда глаза чернее банки с кремом
                  Меня сверлят. Короче, я сдаюсь!

    Этот новый его предмет – Надежда Гохберг, погибшая семью годами позже в Ленинградскую блокаду, как и многие его однокашники.

    Всё это было потом. А в молодости он любил, как множество юных поэтов, пококетничать мнимым былым:

                  Когда-то тоже я любил,
                  Злой рок любовь мою сгубил.
                  С тех пор в душе моей пробел.
                  Мне гедонистом трудно стать,
                  Стал скептиком, чтоб чувство смять,
                  Как "светоносец" Люцифер!

      (Я скачу по стихам и привожу их лишь кусочками оттого, что, во-первых, их слишком много для такого достаточно сжатого рассказа, а хотелось бы максимально в минимуме страниц отразить жизнь деда в те два года, во-вторых, не имею желания утомлять читателя их графоманством, а в-третьих, в значительном количестве стихотворения остались незаконченными, и потому поневоле приходится давать фрагменты).












            1) Варвара, Юлия и Вячеслав Строковы (1934 г.);
            2) На 2-м курсе (1936 г.);
            3) Во время летних военных лагерей. Сзади написано его рукой: «В должности старшины дивизиона. Моё постоянное прозвище "Лось"» (июль 1937 г.);
            4) И вновь с сёстрами (декабрь 1937 г.);
            5) Фотография, присланная из Ленинграда родителям, с подписью сзади: "Прошу не пугаться, это только два месяца на мне парикмахер не зарабатывал" (10 августа 1938 г.).




    18.


        И ещё, разумеется – масса эпиграмм. Тут я пошёл в него: понятия не имея, что он писал их когда-то, я и сам прежде вовсю баловался эпиграммами на тех, с кем учился и у кого учился в школьно-студенческие годы, иногда накликая этим баловством беду на свою непутёвую голову (некоторые из них оказались у нас с ним даже похожими).
        Истинно изрёк дед в одном из дружеских посланий того периода:

                  …писанья зуд
                  прилипчив, как зараза!
        Согласен! Итак :

                  До трёх утра грызёт зубами
                  Электротехники гранит,
                  На лекциях же вместе с нами
                  Серёжа сном младенца спит!
                  (ибо мы тоже спим!)
                                    * * *
                  Кошкин влюбился,
                  Кошкин страдал,
                  Кошкин озлился,
                  Что он опоздал.

                  Кошкин сердитый,
                  Кошкин не прост.
                  "Соня! Иди ты
                  Кошке под хвост!"
                                    * * *
                  Малютка! Я хотел бы знать,
                  Давно ли соску ты сосала?
                  Хотела ты в очаг попасть, (детский очаг, т.е. детский сад - М.С.)
                  Ошибкой в ЛТА попала!
                                    * * *
                  Толста, курноса, мягкотела -
                  Сравнить с свинюшкой можно смело!

    Как видно, он и с девицами не очень-то церемонился. Между прочим, последние строчки - именно о той Элеоноре Корсаковой, которой он столько объяснялся в письмах-стихах.
    Вот ещё про неё и Сироклина:

                "Женя ведь совсем ребёнок! -
                мне сказала Эля раз, -
                и невинен, как телёнок,
                и с меня не сводит глаз.

                Интересно им заняться
                и в любовь играть шутя".
                "Эля! Дай-ка подержаться!" -
                басом рявкнуло «дитя».

Про тех, с кем жил в одной комнате:

                Шалимов, сидя на постели,
                Пиликал на виолончели.
                Такие ж звуки получал,
                Когда бы на сковороде играл!
                                  * * *
                С головою на кровать
                Завернулся Мишка.
                Как начнёт он газовать  –
                Тут ему и крышка!
                                  * * *
                Славный парень Королёв,
                Он себя замучит:
                Все студенты спят давно  -
                Он уроки учит!

      После последних строк любопытная приписка:
    "Как выяснилось вскоре, этот «славный парень» не столько уроки учил, сколько писал кляузные и клеветнические доносы на всех на факультете, кто хоть немного был культурнее и развитее его. А поскольку таких было примерно 99,99 %, то у Кости недостатка в «работе» не было. Я у него был «морально разложившимся» (удирал от всех пустых собраний в филармонию, у меня абонемент был) и «оторвавшимся от масс» («массы»-то по вечерам в козла дулись или водку пили, закрывшись по комнатам общежития, а я в одиночку ездил в филармонию и отказался поехать культпоходом на какую-то шансонетку в Мюзик-холл). Этот выродок с партбилетом в кармане исчез в начале второго курса за хроническую неуспеваемость.”


    Доставалось в его эпиграммных строчках не только соученикам, но и профессуре.

                                На проф. И.В.Тюрина:

                    Специалист земных пород,
                    Он лыс и толст, быку подстать.
                    И галстуков износит в год
                    Штук триста шестьдесят и пять!

                                На проф. И.В.Оболенского

                                Новая картинка,
                                Свежая новинка:
                                Страшило Вселенский,
                                Физик Оболенский!

                                На проф. В.Н.Сукачёва

                    Пыхтя отчаянно, как "Форд",
                    Как дизельный компрессор,
                    Подходят к нам штаны "оксфорд",
                    В них - Сукачёв, профессор!

    Мог подшутить он и над собой.
    Одной из преподавательниц он посвятил стихотворение «Ниночка». Вот строчки оттуда:

                        Что за ножки, что за носик,
                        Что за щёчки, все в огне!
                        Из студентов каждый носит
                        Чувство нежное в себе.

                        Грудь - как греческая ваза,
                        Так бы взял бы и прижал!
                        А пока, как по заказу,
                        Двойки сыплются в журнал.

    А ниже приписал:

   «Года через полтора, на охоте, разговорился я с доцентом Ливеровским об отношениях студентов к преподавателям, и рассказал ему о Нине Ивановне Персианцевой, которая вела у нас химию. Сказал, что весь курс в неё влюблён был, но успеваемость от этого не улучшилась. А Ливеровский ответил мне:
   - Не тем занимались, милые!
   Я даже по памяти зачитал ему и стихи, а он в ответ:
   - Драть вас всех надо было, сволочей! Не знал я тогда, а то бы устроил вам "лёгкую жизнь"!
   - Чего,   –   говорю,   –   ругаешься? Ты-то тут при чём?
   - Как при чём? Это моя жена!»



19.


    Летом надо было выезжать на два месяца в военные лагеря. Вячеслав и там постоянно писал сатирические куплеты в "Стенгазету Первой батареи", сочинял подписи к карикатурам на тему из лагерной жизни. Их сохранилось много, даже очень много. Интересно читать всё это теперь.
    Конечно, и неофициальные стихи тоже писались.
    Есть среди них довольно опасные эпиграммы - на старшину, на нач-штаба. Есть серьёзные стихи о природе.
    Пытался он сочинять и на экзотические темы:

                  Заунывный напев муэдзина
                  Распластался в вечерней тиши…
                  Шёл ишак, две огромных корзины
                  Нёс бедняга, полны винограда киш-миш…

    «Так и осталось недописанное»,   -   сетует автор (не Элеоноре ли в Коканд он хотел это отослать?)
    Встречаются у него и подражания - блатным песням, сатирическим куплетам в стиле журнала «Бегемот» 1920-30-х годов, древнегреческим эпитафиям (как, например, "Подражание Вергилию"). Обнаружил я даже стихотворение с подзаголовком «Блюз» - в стиле текстов к американским джазовым произведениям, тогда ещё мало кому известным у нас.
    Во время сессий он для облегчения усвоения материала придумывал подписи к учебным географическим картам - четверостишия о Байкале и Забайкалье, Западной Сибири и прочим местам России.
    Такого плана:

                                                                        Байкал
                  Вода прозрачна, как хрусталь,
                  Лениво волны плещут в скалы,
                  Угрюмый берег рвётся вдаль
                  И кедры караулом встали.

      Писались стихи и на музыкальные темы:


                                                              Неоконченная элегия

                  Порывистый ветер,
                  Рассеявший грёзы,
                  Деревья затронул,
                  Листвой шелестя.
                  И слёзы,
                  Горячие, крупные слёзы
                  По впалым щекам
                  Покатились, блестя!
                  Мелодия скрипки
                  Лилась непрерывно,
                  Лишь пальцы дрожали,
                  На струны ложась.
                  Зал замер . . . . . . . .

    Музыку он действительно очень любил и постоянно посещал филармонию. Будучи старшеклассником, я удивлялся: сколько же музыкальных произведений знает, оказывается, мой дедушка! Он всегда мог узнать звучавшие по радио симфонии и отрывки из опер «Кармен», «Аида», «Лоэнгрин», «Пиковая дама», а иногда принимался напевать их заранее, лишь услышав объявленное диктором название; я же, учась в музыкальной школе, многое из этого слышал впервые!

    Ностальгию Славы по Забайкалью скрашивал бурундук, живший у них в общежитии. В книге «Леса и их обитатели» (1966) дед вспоминает об этом зверьке:

    «… Он свободно бегал по всем комнатам и коридорам и никогда не ошибался дверью комнаты, где у него было гнездо, хотя расположение дверей в коридоре было стандартным. Питался он всем тем, что ели студенты, — хлебом, колбасой, кусочками мяса, свежей капустой, но больше всего любил сахар. За кусочком сахара, привязанным на нитку, он мог пробежать через весь коридор, подпрыгивая за ним, когда кусочек вздергивали вверх. Все, что бурундук находил съедобного, он сносил в «свою» комнату и складывал под сиденье дивана. Больше всего веселил бурундук студентов, когда он пытался запасать сахар. В дальней комнате ему давали сахарный песок на ложечке, он ловко и быстро языком отправлял крупинки за щеки, а в это время закрывали дверь в комнату. Набив защечные мешки сахаром, бурундук начинал искать выход из комнаты,— его выпускали не сразу, сахар в это время таял во рту и когда бурундук добирался до своей комнаты, во рту образовывалась сладкая жидкость и выкладывать в запас уже было нечего. Бурундук проглатывал ее и, недовольно «цыкая», отправлялся за новой порцией» (стр. 144-145).


    На конкурс литературного кружка Слава подал большое стихотворение о Лесном проспекте, рядом с которым находилась ЛТА. Он посвятил его "своим друзьям озеленителям".
    Воспевается преображённый ими Ленинград:

                              Наш город новый,
                                            наш город молод!..
   Есть и попытки аллитерации:
                              …Бесшумно шинами шурша,
                                            спешат машины…
    И заканчивается оно так:
                              Где вы найдёте
                                            столь зелени сразу?
                              Средь мрачных колодцев
                                            старинных дворов!?
                              Кустарники, парки
                                            смели, как заразу,
                              Окраины старые
                                            из городов!

    И дальше он честно вспоминает о критике, которую заслужило это стихотворение на литкружке:

    «Резюме О.В.Рисса: "Строков в стихах остался прозаиком. Стихотворение сделано с нарушением всех канонов. Родил стихотворение из прозы, не охватил глубоко темы. Был бы более доволен, если бы написал очерк о Лесном проспекте, а так стихи только потому, что там стоит рифма! Самая удачная последняя (а чёрт её знает, какая тогда была последняя? – моё замечание 1983 года). Борется со стихом. Если напечатать в виде прозы, то ничего оно не потеряет."»


    Писал он и много стихотворных поздравлений: друзьям и подругам, сёстрам и прочим родным.
    В "Оде на соединение двух любящих сердец", сочинённой к свадьбе друга и однокурсника Василия Рубцова, будущего министра лесного хозяйства (он стал им через 30 лет, в 1966 году), есть такая пара строк:

                  Ещё разок поздравить буду рад,
                  Когда появится с полдюжины ребят…

    Это пожелание о "полдюжине ребят" адресат выполнил и перевыполнил. Как написал потом дед :

    "…я поздравлял их с первым сыном Ванюшкой, с четвёртым Андрюшкой, с шестым Мишей … с седьмым и восьмым уже не поздравлял, а то за подхалимаж примет!"

    (Тогда дед уже работал в Министерстве лесного хозяйства).
   
    Разумеется, не обходились стороной и политические события в стране. То было время, когда слова её главы «Жить стало лучше, жить стало веселее!» подхватились едва ли не всеми пишущими. Люди верили печатной букве, плакатам, верили в грядущий коммунизм и равенство всех народов.
    Вячеслав в стенгазете также воспевал тогдашние «ликбезы » (движение под общим названием «Ликвидация безграмотности» — массовое обучение неграмотных взрослых чтению и письму в Советской России; на его основе в населённых пунктах создавались так называемые «Ликпункты» и «Школы грамоты»), рассказывал об идеологическом покорении комсомольцами тундры, о том, как они просвещают сибирских охотников в их стойбищах:

                  Когда буран в лихую ночь
                  Забьёт сугробами пути,
                  К становищу не подойти.
                  Лишь дым костров относит прочь,
                  Когда пурга, крутясь, летит!
                  Но есть на стойбищах чумы,
                  Где ночью северной зимы
                  Работу комсомол ведёт.

                  Огонь костра всегда горит,
                  Там молодёжь вокруг сидит,
                  Читает Ленина народ!
                  То "Красный чум", то факел вещий,
                  И только в нём нацмен нашёл
                  Культурности гранитный мол.
                  Теперь в тайге работать легче:
                  Идёт навстречу комсомол!

    А вот не совсем гладкое, но явно искреннее четверостишие, посвящённое по свежим следам убийству тогдашнего главы Ленинграда Сергея Мироновича Кирова, происшедшему, как известно, 1 декабря 1934 года:

                  Рукой подлою
                                            убийцы
                  Сражён боец
                                         из-за угла!
                  Товарищи!
                                    Пусть
                                           этот выстрел будет
                  Последней
                                  судорогой врага!

    И внизу - маленькая, но примечательная авторская сноска к этим строкам, сделанная через 49 лет: "Многого мы не знали тогда!"
    (Трудно сказать, что конкретно скрывалось за этой позднейшей ремаркой - скорее всего, сознательно выдвинутая в 1955 году и опровергнутая ныне версия Хрущёва о том, что это убийство организовал Сталин. А возможно, и просочившаяся всё же в народ достоверная информация, что стрелял из ревности психически неуравновешенный муж любовницы Кирова. Позднейшие исследования установили, что Сталин тут ни при чём, и трагедия в Смольном вовсе не была спланированным, организованным актом множества участников, "врагов народа", как много лет власти пытались преподнести тот выстрел всей стране. А ведь именно это наверняка и имел в виду Вячеслав, сочиняя стих в 25-летнем возрасте. ).
    Интересно, что бы дед сейчас сказал по этому поводу?..
    После этого происшествия Лесотехнической академии было присвоено имя С.М.Кирова


20.


    И всё же основная тема его стихов, как и его жизни - природа.
    Немного из сохранившегося:
                                Тепло

                  Ещё вчера морозно было,
                  Хрустели льдинки под ногой,
                  Лицо моё от ветра стыло,
                  Летал снежок над головой…

                  Сегодня ж чудо: разлетелся
                  Весь холод - нету и следа.
                  И солнце светит ярко-ярко -
                  Приехала весна сюда!

                  Поют пичужки. А вороны
                  Уж затевают гнёзда вить.
                  Зазеленели сосен кроны,
                  В природе начали любить!

                  И день за днём теперь быстрее
                  Растают зимние снега,
                  И зацветут цветы лесные,
                  Покрыв красою берега!

    В стихотворении "Утро" собака, ласкающаяся у ног, вызывает в нём воспоминание о родине.

                  ...И вспомнил я: вот было утро,
                  Восход алел над головой . . .
                  Шёл на тока я, на охоту,
                  Была винтовка за спиной.

                  Кругом весна, неслися трели,
                  Чуфыкал тетерев вдали,
                  Росой сияли ветви ели,
                  Поскрипывали коростели.

                  Подумал я: "Идти ли дальше,
                  Когда такая благодать?»
                  И страсть прошла к охоте нашей,
                  Не стал бы всё равно стрелять.

                  Стоял и слушал песни вольных
                  Красивых сизых косачей.
                  И, отдохнув, весьма довольный,
                  Не тронул радости ничей!

    Душой он был предан северным сибирским лесам.

                  Шла жизнь моя, как лось по пади…
                  Не знал, не думал, не мечтал,
                  Что за Уралом, в Ленинграде
                  Меня друг новый ожидал.

                  И я поехал. На привале
                  Шумела бурно Ангара.
                  Там эхом отзывались дали,
                  Прощальной песнею даря!

                  И одиноким на чужбине
                  Внутри себя печаль таю.
                  И ранее всегда, и ныне
                  Я Севера любовь храню...

      Так начинается поздравление Лёле Яковлевой.
      На зимних (январских) каникулах он уезжал к себе на север, на вторую родину. И тогда вновь рождались стихи о ней.
                                    К родине

                  Приветствую мои снега,
                  Мои леса, долины, горы,
                  Мои родные берега
                  Реки кипучей и озёра.

                  Я снова с вами, и теперь
                  Уж ни за что я не расстанусь,
                  Моя страна! Ты мне поверь:
                  Твоим всегда был и останусь!

    Ему было за что сражаться в Великую Отечественную!
    Нередко в его стихах воспевается снег и мороз. Эта тема столь же часта у него, как и таёжная.

                  Шумят камасины,
                                      и сыплется снег,
                  туманная даль,
                                      впереди косогор,
                  В дыханье мороза
                                      по насту скольжу,
                  Позёмка сердито
                                      загладила след,
                  И снова в лесу
                                      белоснежный простор!

                  Вот скрипнула ель,
                                      против ветра борясь.
                  Пурга расшалилась,
                                      морозит лицо.
                  Там треснул сучок,
                                     от ствола отломясь,
                  И ветер завыл,
                                      словно волк матерой.

                  На лыжах иду я
                                      вдогонку пурги,
                  Сосновая ветка
                                      стряхнула кухту…
                        . . . . . . . . . .
                                неокончено (примечание автора)

                                        * * *
                  Когда снег тает, я тоскую,
                  Мне жалко белизны ковра.
                  Я злюсь, когда морозов нет.
                  Но если зимняя пора
                  Укрепится, то я ликую,
                  Мне нравится хрустящий снег!..

   А вот и мороз поэтизируется:

                  Он щиплет уши, ноздри холодит…
                  Не знают прелести мороза
                  Все те, кто в комнате сидит!
                  А снег хрустит, как шишек шелуха.
                  Он серебрист, но мягок, как меха!
                  Когда мороз махнёт свирепой лапой   -
                  Трещит земля и пар струится ввысь.
                  Тогда, озябнувший, держись!
                  И согревай себя…
    (И ниже: "Так, наброски…")
    Учась в ЛТА, он тосковал по таёжным тропам:
                                      Грусть

                  Весна! Весна! Раскрыты окна,
                  Легонько веет ветерок.
                  От вешних вод земля размокла,
                  В кустах видно гнездо сорок.

                  Весна! Весна! Моей тайги
                  Давно не нюхал свежий запах,
                  Давно не влазил в сапоги,
                  Не мял болота на закатах.

                  Весна! Весна! Тоскливо мне,
                  Не слышу тока косачей,
                  Ружья не чую на ремне,
                  Всё становлюсь мрачней, мрачней!

                  Весна! Весна! Весны влиянье
                  Сжимает сердце, грусть томит.
                  Тоска мне служит оправданьем
                  Иметь весной печальный вид!..
    Снова и снова обращался он в стихах к теме «родных» мест. Из их строк видно, как глубоко знал он сибирскую природу.

                                  Моя родина

                  Река, крутясь, ревёт в порогах,
                  Как молодой марал в отрогах
                  Хребтов, протянутых вдали.
                  Сметая аромат смолы,
                  Вершины кедров ветер гладит,
                  И выстрел грохотом по пади
                  Проносится! Поёт тунгус,
                  Лениво отгоняя гнус.

                  Как облаков шальные тени,
                  Ветвисторогие олени
                  Бегут к угодьям вековым;
                  Низиной тянет сизый дым.
                  Клесты тихонько пролетели,
                  И полосатый бурундук,
                  Заслышав дятла перестук,
                  Застыл в ветвях косматой ели.

                  Бок о бок по тропе со мной
                  Промысловик идёт домой.
                  По куртке - оторочка мехом.
                  Рассказ свой ободряя смехом,
                  Он говорит, дымя махрой,
                  Чертя по воздуху рукой,
                  Как бил медведя в эту осень…
                  Висит у сумки шкурок восемь.

                  По косогору вниз, в покат
                  Ведёт звериная тропа.
                  Вот пень, корявый и гнилой,
                  Вот белка на сосне стрекочет…
                  Вдруг запах гари нос щекочет.
                  Откуда взялся здесь такой?
                  На берегу речного плеса
                  Антенны мачта выше леса.

    И далее в стихе - поворот к лицезрению большой стройки, одной из многих в ту эпоху:

                  Стоит культуры часовой
                  Как символ равенства народов,
                  И плавно реет над тайгой
                  Флаг алый. В доме у порога
                  Нас встретил врач, тунгус-"нацмен":
                  - Тайгу берёт культура в плен!
                  Невежества корчую пни,
                  Мешают жить ещё они.

                  Наукой шаманов сбивая,
                  Вперёд идёт страна родная!
                  Недолго властвовать тебе
                  Шаманство, в северной судьбе!
                  . . . . . . . . . . . . . . . .
                  . . . . . . . . . . . . . . . .
                  И дикий севера устой
                  развеет наш Ангарострой!



21.


    Тогда «стройки коммунизма» были важной темой воспевания. И дед вместе с другими пишущими рассказывал в стихах, как

                  …Индустриальный Черембасс
                  Из недр подземных извлекает
                  Угля сверкающий алмаз!

    Писал он и о начале строительства порта Игарка на берегу Енисея за Полярным кругом, чему сам был свидетелем:

                  Текла река… Стоял тунгуса чум…
                  Пурга визжала, плыл таёжный шум.
                  Смотри: теперь там порт Игарка,
                  И леса целятся плоты
                  На иностранные порты…
    После стихотворения об Урале "За Златоустом" он на склоне лет приписал:

    "Этими набросками закончен был первый курс учения в ЛТА. На лето я уезжал домой и оттуда приехал ранее срока   -   подработать на разгрузке и пилке дров. Подработал!
    Новый 1935\36 учебный год начался набросками про Карскую экспедицию. Тогда осваивался Северный Морской Путь, и караваны судов отходили на восток из Карского моря с товарами для соседних районов Сибири".


    После этого идёт стихотворение о том, как "сквозь туман и торосы" караван Карской привёз Вячеславу германскую винтовку.
              …с нею
              Немало тропок исходил.
              Легка при носке, меткий бой,
              И мне, охотнику тайги,
              Была помощницей большой…
    И во время учёбы
              …пока мишени я науки разбивал,
              она покоилась под койкой…

    А узнав, что живший с ним в «общаге»

              Сын севера, тунгус Оянек
              Окончил институт народов Севера
              И едет вновь к себе домой,

    Вячеслав распрощался с винтовкой:

              Его зовёт тайга, и я
              Ему винтовку подарил!

    Выражен в его наследии и интерес к лесу, к преобразованию лика своей страны с помощью лесонасаждений   -   то есть к будущей своей специальности.

              …Степь залегла на много километров,
              ни дерева вокруг, распахана земля,
              и часто сушит знойным ветром
              обширные колхозные поля…

    С энтузиазмом подхватил он родившуюся тогда у руководства страны идею создать в степной зоне страны лесозащитные полосы. И в дальнейшем оказывал своей работой посильное содействие этому начинанию. Понимание пагубности задуманного пришло позднее…


    Кроме Олега Вадимовича Рисса, был у Вячеслава в Лесотехнической академии ещё один друг-писатель, вышедший из риссовского кружка. Это Григорий Логинович Шакулов, который учился в академии с 1933 года и тоже дружил с дедом до самой его кончины (Григорий Логинович был младше деда на год и пережил его не на полтора года, как Рисс, а на три). Как и Виталий Бианки, Г.Л.Шакулов в основном писал для детей - сказки, рассказы о природе, стихи. В 1950 – 1970-х годах выходили его книги «Берёзовая роща», «Алёнушкин козлик», «Тополёвая веточка», «В зелёном царстве», «Заячьи защитники», «Рябинка». А в последние годы благодаря усилиям дочери и внуков Г.Л.Шакулова в Санкт-Петербурге изданы и издаются его новые книги – сборники лучших сказок, рассказов и стихов для детей.
    В письмах деда, в годы войны постоянно присылаемых Григорию Шакулову с фронта (тексты из их, перепечатанные и любезно предоставленные мне его дочерью Ниной Григорьевной, я приведу во 2-й части книги), упоминаются и другие их общие друзья по академии: Нина Потаюк, Валя Лавров, Лена Корнеева, Феонин, «Алексюша» (он же «Гошек»), Нина Боль (возможно, та же Нина Потаюк), Миша Росошенко. Но о них, к сожалению, я пока информации не нашёл.













              1)  Григорий Логинович Шакулов во время окончания учёбы в ЛТА (1939 г.);
             2)  На занятиях литературного кружка О.В.Рисса; третий слева - Г.Л.Шакулов, второй справа - возможно, В.В.Строков (1939 г., оба фото присланы автору Ниной Григорьевной Шакуловой, дочерью писателя);
              3)  Вячеслав в минуты отдыха - рисунок Юлии Строковой (1930-е г.);
              4)  На последнем курсе (29 декабря 1939 г.).


    Летом 1936-го, пребывая в дивизионе военного лагеря, Вячеслав выпил квасу у бродячего квасника, подхватил заразу и внезапно свалился в обмороке и бреду. Лёжа в госпитале села Черёхи, он написал несколько юмористических стихов, в том числе и о своём попадании туда.
    Но одно стихотворение отличается серьёзностью и названо "Мечта":

                  Когда мгла синяя нароет города,
                  И лишь заводы стелют сизый дым,
                  Я уношу себя в далёкий край, туда,
                  Где высятся, белей слоновой кости,
                  Свирепые, угрюмые хребты.

                  Там, за Саянами, снега Хамар-Дабана
                  Питают ясный, как хрусталь, Байкал.
                  Там горизонт   -   не схватишь глазом,
                  Там эхо громко раскидал
                  Торжественно-победный рёв гурана!

                  Пока в мечтах здесь отдых получая,
                  Не изменю на миг краям своим.
                  К тебе, страна моя родная,
                  Вернусь я скоро, и мечтаю -
                  Вернусь, быть может, не один!"

    (Любопытно, с кем он планировал вернуться?)
    Моё собрание стихов деда заканчивается на сентябре 1936-го. Здесь я могу снова предоставить слово самому герою повествования:

    "Из лагерей выехали 16 августа. Нам предстоял двухмесячный отпуск до 15 октября. На последней поверке вечером 15 августа командир дивизиона ВУЗ полковник Орлов объявил: "За примерную дисциплину, за отличное усвоение теории артиллерии, за большую общественную работу старший стажёр Первой батареи тов. Строков награждается бесплатной путёвкой в стахановский дом отдыха на 12 суток!" - и тут же вручил мне эту путёвку. Она была со 2 по 18 сентября 1936 года в Царском Селе, в Александровском дворце. Проболтавшись в Ленинграде две недели, я выехал в Царское село, в дом отдыха, где я сытно и вкусно ел по индивидуальному заказу. Истреблял все запасы пельменей, спал, отсыпаясь за предыдущие два месяца и гулял по дворцовым паркам. Набрёл раз на кладбище царских собачек и лошадей (отдельно), с которыми играли цари и царицы, и которые ходили под задами их Императорских Величеств. Стояли памятники на могилах кобыл и коней (на жеребцах ездил лишь Александр Третий), с указанием клички, пола, возраста, какое время носил(а) на себе того или иного императора, и когда подох (в надписи сказано "пал"). Интересно, уцелели ли эти кладбища до нашего времени, выдержав нашествие гуннов заграничного происхождения и отечественного? Стихи не писал, делал только наброски, вроде:

                  Живут, как будто на чужбине,
                  В тяжёлые и мрачные года…
                  Но честь свою хранят и ныне
                  Старинные дворянские рода!"

    (Сегодня уже мало кто понимает, что значило в 1936-м написать такие строки! Если бы они были тогда напечатаны, это могло быть равносильным смертному приговору…)
    Кстати, о чести. Тогда же, защищая честь сибиряков, Вячеслав написал Элиной матери (кандидатке в тёщи) отклик на её стихотворное письмо, где она называет сибиряков "троглодитами". Защищал сначала стихами же:

                  Мне странно очень впечатленье,
                  Какое создалось у Вас,
                  И тот сарказм, и то стремленье,
                  С которым Вы браните нас!..,

    а потом : "Ответ я ей послал всё же в прозе, пояснив немного, кто такие сибиряки!"

    Далее в его тетради идут четверостишия в стиле элегий пушкинской эпохи. Видно, обстановка Царского Села к тому располагала.
    Отбыв своё в доме отдыха, он поехал на три недели домой. Глядя в окно вагона, сложил такие вирши:

                  Тесьмой повисли провода
                  И мерный счёт столбы ведут,
                  Как стёклами блестит вода,
                  В ней плавно облака плывут.

                  Трясёт вагон в движенье быстром
                  И встречные шумят леса,
                  Гудок разносится как выстрел
                  Под перестуки колеса.

                  Вскружился лес водоворотом -
                  Раздолье птахам, рай грибной.
                  И вот за новым поворотом
                  Его смахнуло как рукой!

                  И снова тянутся поля.
                  Ни кустика - унылая картина.
                  Тоску наводит на меня
                  Вся среднерусская равнина!

    Зато уж в "родных" местах отвёл душу в лесу! Повидался с родителями, пожил беззаботно - и снова в Ленинград, грызть гранит науки.
    С октября 1936 года начался новый учебный год, третий курс.










      1) Главное здание Ленинградской Лесотехнической академии им. С.М.Кирова (фото 1930-х годов);
      2) Парк ЛТА, в котором проводились орнитологические исследования;
      3) Общежитие академии;
      4) Владимир Николаевич Сукачёв (1880—1967) - ботаник, лесовед и географ, основоположник биогеоценологии, академик. В 1919 — 1941 годах возглавлял в ЛТА созданную им кафедру дендрологии и систематики растений;
      5) Иван Владимирович Тюрин (1892 – 1962) - советский почвовед, академик, в 1930—41 и 1944—51 профессор Лесотехнической академии в Ленинграде;
      6) Алексей Алексеевич Ливеровский на охоте (1903 - 1989) — российский учёный-химик, преподаватель ЛТА, писатель, собаковод и охотник (переписывался с В.В.Строковым до самой его кончины).


    Этот период – вторая половина 1930-х – почти выпадает из поля моего зрения. Ни документов, ни писем, ни стихов не сохранилось. А ведь были там, конечно, в жизни моего деда интересные моменты и сюжеты. Когда-нибудь надеюсь их «раскопать».
    Некрепкая моя память удержала лишь три его небольших устных рассказа об эпизодах тех студенческих лет, которые я сейчас и попытаюсь воскресить.
   
    Рассказ первый, «научный».
    – Со второго курса я уже вёл наблюдения за гнездованием птиц в парке Лесотехнической академии. По собственной инициативе вёл, в течение двух лет. Вписывал в особую таблицу, как учили, количество загнездившихся пар и отложенных яиц, а затем и вылупившихся птенцов. А когда заканчивал академию, то узнал, что передо мной такие же записи о пернатых в этом парке несколько лет вёл один профессор, он умер, а потом изучать местных птиц начал его ученик. И получилось, что по времени я случайно затесался как раз между ними. Результаты своих наблюдений они публиковали в журнале, который хранился в нашей библиотеке. Сходил я в неё уже после окончания учёбы и полистал. Гляжу: и мои листки туда попали! То были первые мои две публикации. Эти статьи деда вошли в издание под названием «Орнитофауна парка Лесохозяйственной Академии им.С.М.Кирова по наблюдениям 1936-1937 г. (сборник научно-исследовательских работ студентов Лесотехнических вузов, Ленинград)», вышедшее в 1939 году.
   
    Рассказ второй, бытовой.
    – Я ещё в студентиках ходил, а уж пришлось зубами своими заняться, дантиста попосещать несколько раз на Лесном проспекте. Для меня это мучения жуткие, и орал я каждый раз в кресле благим матом, как поросёнок резаный – ничего с собой поделать не мог! И вот как-то сижу в очереди на приём, а парень неподалеку, слышу, шепчет своей спутнице на ушко: «Гляди: сейчас вон тот длинный опять орать будет!» Я смутился и – бочком-бочком – сбежал на улицу. И долго к тому зубному врачу ходить не решался!
   
    Рассказ третий, комический. До сих пор не знаю, то ли это анекдот, то ли реальный случай из студенческой жизни будущих орнитологов, ставший легендой ЛТА.
    – На экзамене профессор берёт чучело птички и прикрывает его рукой, оставляя на виду один только хвостик:
    «Будьте любезны определить по хвостовому оперению название птицы и классифицировать её».
    После долгого разглядывания хвоста студент признаётся: «Не могу».
    Экзаменатор берёт в руки другой экземпляр, предлагая сделать то же самое.
    Опять – безрезультатно.
    «Ну что же, уважаемый, даю вам последнюю попытку, - говорит профессор и берёт очередную птичку. – Определите!»
    Испытуемый вновь беспомощно глядит на яркий птичий хвостик.
    «Делать нечего: приходите пересдавать осенью, – сокрушается профессор. – До свидания!»
    Не успевает за студентом закрыться дверь, как он спохватывается и кричит вслед:
    «Минуточку, уважаемый! А фамилия-то ваша как?»
    Студент, недолго думая, выставляет из-за дверного косяка зад:
    «Определите!» – и удирает.
   
    (Сноска: за последний десяток лет появилась масса анекдотов на этом материале. Что же было первоисточником?)


22.


    Вместе с Вячеславом в ЛТА училась приехавшая из Южной Украины Клава Ломако - натура бойкая и жизнерадостная. Влюбчивый и прежде, после знакомства он принялся активно за ней ухаживать. Перед его мужским натиском девушкам всегда было нелегко устоять.
    Роман с Клавой был бурным и неровным на протяжении ещё первого курса академии. А потом, уже к концу учёбы, после его увлечения всеми теми, кто перечислен и не перечислен в его стихах, его внимание - не без помощи Клавы - переключилось на её старшую сестру Марию (для своих – просто Маруся или Муся). Мария тоже приехала в Ленинград учиться в Университете на факультете биологии и часто навещала Клаву в здании Академии.
    В том же году Клава успела выйти замуж за ставропольца Владимира Паркова. С Вячеславом и он, и она сохранили дружеские отношения.
    Будучи на восемь с половиной лет старше его, стройная, темноволосая и чернобровая Маруся рядом с Вячеславом выглядела по крайней мере на столько же младше. Ведь уже к тридцати он отпустил пышную окладистую бороду, чтобы смотреться посолиднее.
    Более спокойная и сдержанная, чем сестра, Мария Ломако была воспитана в строгих правилах. В 1938 году они с Вячеславом поженились. В те тугие времена студенты не могли позволить себе ни свадьбы, ни гостей. Смел ли он тогда предполагать, что когда-то станет учёным и писателем, будет разъезжать на такси и жить в большой квартире в центре Москвы?
   
    – Всё было буднично, – рассказывала мне бабушка через полвека. – Мы просто съехались в обеденный перерыв со своих работ у ближайшего отдела ЗАГСа и расписались. Когда выходили на крыльцо, он полез во внутренний карман и вытащил оттуда… мандарин! Это был его свадебный подарок...
    По тем временам мандарин был экзотикой, потому он и запомнился на всю жизнь, став даже в некотором роде символом их отношений. Он не раз будет в дальнейшем, уже после развода, упоминаться в их письмах друг к другу.
    В ту ночь Мария впервые оставила его у себя в комнате на 2-й линии Васильевского острова, дом 37, квартира 7.
   
    Не пройдёт и четырёх лет, как дом этот будет разрушен при бомбёжке.
    Живя семейно, теперь уже в отдельной комнате, они продолжали учебу – каждый свою. Летом Вячеслав (Вяча-Слава) отбыл на практику в область, а Муся тем временем уехала на месяц в Крым, в милый сердцу Симферополь – повидаться с отцом, сестрами и множеством прочих родных («Ломаки шумной толпой по Симферополю кочуют» – гласила одна из наших семейных шуток).
   
    Чтобы не скучать в одиночестве, он взял к себе фермерского пса по имени Фог, - несмотря на то, что с едой в те годы уже начинались перебои, так что приходилось, бывало, и самому голодать. Тем не менее, он слал молодой супруге искрящиеся юмором письма. Рассказывал мельком и о своей биологической деятельности:

    «Работаю усиленно… “Печет меня солнце, овевают ветры”, однако снять рубашку в лесу нельзя - поцарапаешься и комары заедят. Работаю числа до 20 – 22 июля в Бернгардовке, потом в Шлиссельбурге».

    Оставаясь верным своему интересу к лосям, он продолжает уделять много внимания возрождению в лесах Ленинградской области популяции этого своего любимого с таёжных годов животного. Оно было для него, как помним, объектом воспевания ещё в академии.
    Вот стихотворение Вячеслава 1934 года:
На рассвете

                      Больших рогов откинув ветвь,
                      Бежит могучий лось по логу.
                      И волк, и рысь, и злой медведь
                      Всегда дают ему дорогу.

                      Расширив ноздри, как меха,
                      Закинув голову красиво,
                      Бежит он. И ковёр из мха
                      Вослед волнуется лениво.

                      По всей тайге, с конца до края
                      Поутру солнце разлилось…
                      Восход торжественно встречая,
                      Трубит раскатисто царь-лось!

    А в одном из рифмованных писем Элеоноре Корсаковой были такие строчки:

                  Красивей нет тайги моей,
                  Но уши вянут, слыша толки,
                  Когда в достоинство царей
                  Пожалованы Вами… волки!
                  Пантеры не живут у нас –
                  Вы географию учили?
                  И надо снова в пятый класс
                  Идти Вам, если позабыли.
                  А лось у нас из всех зверей
                  В тайге считается сильней!

    Теперь же, по окончании академии, лоси стали для него на некоторое время темой научного исследования. Серьёзно работает он над проблемой не только сохранения его как вида, но даже и приручения (эта идея появилась в России ещё за 70 лет до того): предполагалось в будущем сделать лося домашним животным. Летом Вячеслав переезжает в Лисино, что под Ленинградом, там была организована от академии лосиная ферма, – и ставит многочисленные научные опыты.
    Там же, в Лисино, он, бывало, охотился в лесах – на волков, лис, глухарей, а попутно и просто наблюдал за животными. Позднее это отразится в книге «Леса и их обитатели»:
   
    «В Лисинском лесном массиве (под Ленинградом), который служит местом охоты студентов Лесотехнической академии, некоторые тока существуют более ста лет. Число глухарей, прилетающих для токования, зависит не от «возраста» тока, а от количества самих птиц в данной местности. В северных лесах на току может быть до 100 и больше самцов».
   
    «Лиса не столь хитра и умна, как про нее рассказывают. Просто в результате постоянного преследования у нее выработалась осторожность и подозрительность, и, несмотря на это, лисица чаще, чем другие крупные хищники, попадает в капканы и берет отравленные приманки... «Хитрая» и «умная» лиса, так же как и волк, боится красных безобидных флажков, а «глупый» заяц преспокойно ходит под ними.
    Не отличается лиса и большой сообразительностью. В фазаньем питомнике у пос. Можайского (Дудергоф), под Ленинградом, окруженном высоким забором из вертикальных досок, лиса прорыла под ним ход и пробралась внутрь. Подкрадываясь к фазанам, она была застигнута людьми. И вот вместо того, чтобы выбежать обратно через свой же ход, как это полагалось бы сделать хитрому и умному зверю и как бы это обязательно сделала собака, лиса стала бегать вдоль забора, стараясь перескочить через него. Доски забора были сверху обтесаны под острым углом в виде зубцов с узкими щелями между ними. Лиса, наконец, изловчилась, вскочила на забор и, перевалив туловище наружу, спрыгнула, но хвост ее у самого основания попал между зубцами и заклинился. Истошный визг огласил окрестности, подбежавший егерь ухватился за лисий хвост, дернул его на себя и полетел навзничь: шкура слезла с хвоста, а лиса сорвалась с забора, и мы долго слышали ее удалявшийся визг».
   
    «Прорыв лисы через флажки бывает очень редко, хотя в районе поселка Можайского у фазаньего питомника мы одного старого лисовина затягивали три раза; поднятый с лежки, он шел в сторону, подлезал в снегу под флажки и уходил, не показываясь на глаза людям. Только в третий раз, когда флажки спрыснули перед охотой керосином, лисовин был убит. Он оказался старым знакомым, висевшим когда-то на заборе. Мы узнали его потому, что вместо пушистого хвоста у него был неприятный, обмороженный прут».
   

    А к осени Вячеслава призвали на армейские курсы. Военное руководство страны в это время начинало серьёзную подготовку к боевым действиям в Финляндии и странах Прибалтики – с целью присоединить их к советским республикам, – а потому активизировало военные сборы. С Финляндией, как известно, дело не выгорело, в отличие от трёх прибалтийских государств. По счастью для Вячеслава, именно тот полк – если не ошибаюсь, 62-й, – в котором он находился, не принимал участия в оккупации Литвы и Польши (по счастью, практически бескровной), как принимали остальные полки той же Десятой дивизии: 30-й, 98-й, 140-й и 204-й. Но в финской кампании ему всё же довелось повоевать комбатом.
    Мобилизация той осенью проводилась по всей стране. Вот и Всеволод Петрович жалуется в письме к сыну из Саратова на потерю работы, то есть преподавания музыки и литературы солдатам и офицерам (а это ежемесячно 70 рублей заработка): «Военные глаз не кажут второй месяц».
    Вячеслав Строков не был исключением: ему пришлось до начала нового учебного года не только работать в Лисино, но ещё и проходить военную подготовку в лесах Карельского перешейка. И это именно в те месяцы, когда он так нужен был супруге, ждавшей ребёнка! Но семейные проблемы – ничто рядом с государственными интересами, – такая уж была установка в ту эпоху. Жена сама изредка вырывалась навестить его в деревянной казарме среди лесных массивов, когда удавалось раздобыть пропуск на въезд. А рожать она перед новым 1940-м годом всё же поехала на юг, в Симферополь, в семью сестры Лидии – там хоть было кому помогать ей.
    Живя в лесах под Ленинградом, Слава и отрастил свою роскошную бороду, украшавшую его отныне всю жизнь и служившую предметом неистощимых шуток для родных и друзей. На фото, датированном 29 декабря 1939 года, из-за этой пышной бороды он выглядит куда старше своих тридцати лет и двух месяцев.
    Не пройдёт и пары недель, как он станет отцом.


23.


    Рождение 10 января 1940 года сына Юрия – главнейшее из событий в семейной жизни Вячеслава Строкова и Марии Ломако. По причине появления на свет моего отца не в Ленинграде, а в тогдашней Крымской Республике (АКССР), его свидетельство о рождении написано по-татарски (мать – «анасы», отец – «бабасы» и т.д.). Жаль, конечно, но в первые два с половиной месяца новоявленный отец только по письмам жены узнавал о ребёнке, которому счастливая мама постоянно посвящает по три-четыре страницы.

    «Сынуля наш - прелесть!»; «Юрка растёт... тут он никогда не плачет и ведёт себя отлично»; «После купания Юрка очень хорошо спит...»; «Разрешены ли посылки из Лениграда? Если будешь посылать, вложи 2 – 3 тетради, не пожалей. Здесь бумагу трудно достать, я хочу начинать писать дневник Юрки», «Вяченька, получила твои стихи. С удовольствием почитала, особенно посвящённый Юрке».

    Он заочно полюбил сынишку по материнским письмам. Сочинял ему стихи и колыбельные песенки. Но на север Муся до весны, до ухода морозов, выезжать опасалась: «А ехать в Ленинград – надо будет тёплое одеяльце иметь, иначе мы, «южане», замёрзнем, пока доедем».

    Одеяльце он пытался достать – и сам, и с помощью матери Елены Павловны, но всё безрезультатно, – так же, как и «приданое», так в те времена назывался комплект белья для новорожденного. Муся настоятельно просила в письмах купить его и выслать ей, поскольку в Симферополе его очень трудно было раздобыть.

    «Отсылаю тебе 80 р. на покупку Юрке приданого. Мне оно необходи-мо, хоть и дорого. Не стоит того, конечно, содержимое пакета. А здесь спрашивали – очень редко появляется по 100 руб. и с удостоверением о рождении ребёнка. Итак – я надеюсь на тебя. Ты уж найди время, Вячик, а то пускаться в обратный путь с моими пелёнками невозможно, сынишку нечем переменить будет, ему надо очень много пелёнок. Мокрохвост поря-дочный».

    Эх, подгузников бы им туда, в 60 лет назад, хотя бы упаковочку! А то в конце концов молодой мамочке пришлось решать вопрос своими силами:

    «С пелёнками придётся устроиться так: разрезать одну нашу большую полотняную простыню, которую я взяла сюда, и соорудить пелёнки. Жаль резать, простынь у нас не так много, но выхода нет».

    С отъездом из Крыма решено было подождать до 20-х чисел марта. Мария с большим трудом выхлопотала посредством переписки со Всесоюзным институтом экспериментальной медицины – местом своей ленинградской работы – отпуск за свой счёт на два месяца.

    «Всё упирается в материальный вопрос: как существовать это время? Как ехать обратно? Ведь денег тех у меня уже нет. И у тебя тоже положение скверное... И почему это у вас так задерживают получку?»

    «Конечно, без денег быть 2 месяца нелегко, но иначе ничего не придумаешь».
    «Молоко покупаем, «дешевле» стало, со вчерашнего дня – 5 рублей литр. Но покупать приходится, ибо больше ничего нет. За мясом – невероятные очереди на рынке, 24-26 руб. килограмм свинины, а в магазинах давно ничего нет. Сегодня масло было 50 руб. кило, и то в драку лезут!»


    Что-то уж больно знакомые строки, не правда ли? Ну конечно же: ведь они почти повторяют дореволюционное письмо вячеславовой тётушки Лидии к его отцу! Только вместо копеек теперь – рубли. Это что же выходит: за 25 лет ничего в стране не изменилось?! Действительно, стоило ли тогда «огород городить», как написал Всеволод Иванов в письме Строковым из Сан-Франциско?

    Маруся стояла перед дилеммой: либо везти двухмесячного грудничка в морозный Ленинград (а пассажиры сутками ждали тогда в Москве билетов), либо как-то перебиваться почти без денег и продуктов здесь, в Симферополе, где люди шли в 4 часа утра занять очередь за хлебом на вечер следующего дня, а потом регулярно ходили весь день на перекличку. Впрочем, надёжнее было просто подменять друг друга каждые четыре часа, что и пытались делать члены Лидиной семьи. А многие другие жители, не имея возможности сменяться, сидели по неделям вообще без хлеба и молока. И это – начало 1940 года!

    «Кроме хрена и горчицы в магазинах ничего нет… Вяченька, напиши, можно ли достать в Ленинграде масло, сахар или конфеты? Это для нас, когда мы приедем, а то ведь у нас дома на 2-й линии ничегошеньки нет, а стоять в очереди теперь я не смогу... »

    Странно и печально читать сегодня эту переписку. Трудно представить себе, что практически всё надо было «доставать». Мы избалованы супермаркетами с их фантастическим для советских времён ассортиментом. Правда, далеко не всегда можем себе позволить что-либо приобрести в них, – но всяком случае оно, вожделенное, на виду, оно в буквальном смысле под рукой: не можешь купить – зато трогай сколько угодно и надейся... А тут – надо ещё бегать, искать даже самое необходимое:

    «Если где найдёшь мыло простое и туалетное – покупай, нечем пелёнки будет стирать...». «В “шарашкину контору” не ходи. Если по карточке получишь постное масло - держи его, я буду жарить на нём картошку».

    «Шарашкиными конторами» бабушка всю жизнь презрительно называла разные заведения, от которых ничего нельзя было добиться. В данном случае речь, видимо, об отделе социальной помощи их района.
«Мне так хочется видеть тебя, Вячёночек!»
    «Поцелуями не очень увлекайся. Пиши!».


    Последний намёк неспроста. Как-то минувшей осенью приехала она неожиданно в Лисино и застала в комнате Вячеслава высокую особу яркой внешности, ожидавшую явно не её (бабушка сама рассказала мне этот случай в конце 80-х). Вот так открылось, что и после свадьбы муженёк не мог отказать себе в увлечениях. Вся эта беготня за студенческими пассиями: Лёлей, Элей, Ирой, Ниной, Надей, Клавой и прочими, – не могла враз утихнуть после женитьбы. Она продолжала движение по инерции, слишком уж силён был разгон – тем более, что приходилось «Вячёночку» месяцами жить вдали от жены. Этот холостяцкий, походный стиль существования, к своему несчастью и сожалению, он так и сохранил до конца жизни, не сумев или просто не успев почувствовать себя семьянином, главой дома.
    Мария это понимала, потому и не желала надолго оставлять его одного на ферме. Она мечтала о совместной жизни в городе, на Васильевском острове. О том, что он всё же оставит Лисино «по собственному желанию» (что он в конце концов и сделал).
   

    «Меня, конечно, интересует вопрос с утверждением охотохозяйства. Напиши, как только вопрос решится, а то неохота уезжать далеко, да и комнату Ленинградскую жаль, а отпускать тебя одного... ты знаешь моё мнение. Слишком ты “женоненавистник”… Ну, целуем тебя крепко-крепко. Будь паинькой. Муся и Юрик».
    «В будущем, если о нём можно говорить, – нам надо, конечно, жить вместе. И твоему решению уйти из Лисино я очень рада. Да иначе мне с Юркой не справиться и с работой. Надеюсь, это решение не связано с уходом из Лисино симпатичной тебе особы?»


    Это она всё о той же о красавице Тамаре, случайно «застуканной» в его комнате на ферме.
    Великодушная Маруся тут же пытается объяснить его поведение:

    «Вяченька, да разве мы жили долго нормально? Ты ведь редко приезжал и у тебя времени не хватало не только на посещение знакомых и друзей, но мы даже в театры и в кино почти не ходили. Держать тебя взаперти никто не собирался и не собирается. Упрекать же меня, по-моему, не в чем; ибо если что и произошло, то по твоей вине. Ты поколебал веру в себя.
    Хочется, чтобы наши общие друзья, друзья дома, посещали нас, и мы их. Тогда круг семьи не будет замкнут, да и выходить из своей берлоги надо чаще! Ведь мы очень редко слушали оперу, драму и т.д., это большой минус для нас, особенно живущих в Ленинграде».

    В отличие от Славы, она родилась однолюбом.

    «Как жаль, что тебя нет с нами, родной мой! Мы живо поправили бы тебя! Мой бедненький, худенький маленький больной мальчик! Не обижаешься? Тебя очень хотят здесь все видеть. А ты стоишь на письменном столе и так серьёзно поглядываешь со своей знаменитой пушистой бородой! Смотри, сын повыдергает тебе её, у него ведь цепкие пальчики!»

    По словам Муси, её родные сравнивали его на этой фотографии кто с Белинским, кто с Распутиным, кто с Иоанном Златоустом… «А я смотрю – и точно тебя вижу! Целую, Муся».

    И вот в конце марта – тяжёлая обратная дорога с пересадкой в Москве (прямые поезда из Ленинграда в Крым в те годы не ходили). Встретив семью, Вяча перевёлся из Лисино обратно в Ленинград. Отныне они жили вместе целых четыре месяца, до июля, пока Маруся вновь не уехала в Крым с грудничком Юриком.
    Но вопрос воспитания ребёнка стал камнем преткновения в семейной жизни родителей, что и позволило Вячеславу оправдывать свой уход из семьи несколькими годами спустя. Вполне возможно, что если бы в первые месяцы жизни Юрия его отец находился возле него, а не за две тысячи километров, он гораздо больше привязался бы к мальчику.


24.


    1940-й год был выпускным для Славы, как и для его сокурсников. После защиты дипломов и сдачи государственных экзаменов выпускники ЛТА распределялись на работу.
    Сохранился набросок славиного стихотворения, посвященного выпуску. Жаль, что осталось оно только в неразборчивом черновике:
                  Весёлых шуток говор шумный,
                  Забавы многих вечеров
                  И Слава-Люцифер разумный
                  . . . . . . . . . . . . .
                  Лет через двадцать или больше
                  приятно будет вспомнить нам,
                  . . . . . . . . . . . . .
                  По лесопунктам, городам,
                  Когда бушующая жизнь
                  нас разнесёт во все края,
                  И к . . . . . . . новым,
                  то чувство к прошлому тая,
                  помяните меня хорошим словом.
                  . . . . . . . . . . . . .
                  Возню и смех . . . . .
                  И кочергу, и в саже руки,
                  И чаепитье с чесноком.

    Получив высшее образование, Вячеслав окончательно решает посвятить себя лесу, лесным зверям и птицам.
    После выпуска он продолжает исправлять обязанности заведующего учебно-опытным охотничьим хозяйством академии, которым стал ещё два года назад, будучи студентом. Это было первой в его жизни руководящей должностью. Теперь же он становится ещё и учёным-охотоведом Ленинградского областного Совета спортивных обществ «Динамо».
    Юля в это время уже училась в Саратовском художественном училище и одно время жила в городе Аткарске недалеко от Саратова (к тому времени семья Строковых уже вернулась из Сибири к берегам Волги), а Варя в 1930-е работала в Ленинграде в институте кораблестроения. О них обеих я ещё расскажу подробнее.

















        1) Фотография в газете 1930-х годов с подписью: «Юля Строкова в костюме "Осень". Аткарск»;
        2) Такие дневники Юля вела всю жизнь;
        3) Маруся Ломако (набросок Юли, предположительно 1939 г.);
        4) Экслибрис В.В.Строкова (по рисунку Юли).

    Одновременно с началом работы заведующим охотхозяйством Вячеслав пошёл в гору и по военной линии, получив звание младшего лейтенанта - типичная участь молодых людей с высшим образованием для того периода советской истории. Стране позарез нужны были армейские руководящие кадры. Была нужда в специалистах, а он уже успел получить к выпуску из академии диплом артиллериста.
    «Мы ж на занятиях сидим – и “антилерию” долбим!» – писал он из ЛТА Эле в Коканд.

    В ходе непопулярной «зимней войны», куда дед тоже был послан в 1940-м, дослужился он и до старшего лейтенанта – тогда ещё не «гвардии», ибо гвардейские звания в Советской Армии были введены лишь после Сталинградской битвы.
    Коли уж я заговорил о «зимней войне» с Финляндией, то упомяну и о таком интересном факте. Совсем недавно я с удивлением узнал главную причину попытки разведения и приручения лосей в конце 1930-х на ферме в Лисино и на других подобных фермах. И соответственно, причину поощрения воинскими званиями инициативных молодых учёных.
    Оказывается, президиум ВЦИК ещё в 1934 году постановил организовать лосиные питомники с определенной целью: провести исследования и доложить о возможности использования лосей в качестве возможной замены ими боевых коней на затеваемой правительством финской войне. Да, на полном серьёзе их намеревались использовать в кавалерии Красной Армии для нападения на Финляндию! Ведь природные условия северо-запада страны совершенно не такие, как в степной полосе – это труднопроходимые болота, снежный покров зимой, достигающий высоты более метра и держащийся по полгода, валуны под ним. А строение копыта лося таково, что оно может широко расходиться надвое и позволяет зверю свободно передвигаться по топким болотам, по глубокому снегу и даже по льду – то есть там, где лошадь и человек пройти не в состоянии. Таким образом, правительство намеревалось с помощью сохатых добавить ещё одну республику в состав Советского Союза.
   
    Прежде я часто думал, вспоминая деда, вот о чём: неужели он, идя служить, не боялся репрессий тридцатых годов, особенно обрушившихся, в числе прочего мирного и военного населения, на младший офицерский состав?
    И недавно спросил об этом, будучи в Москве, у его дочери Елены Вячеславовны.
    Она ответила:
    – Как же, всё время помнил о такой возможности! И даже не расставался день и ночь с пистолетом, чтобы в случае чего сразу застрелиться.


25.


    И вот ещё какую захватывающую историю, приключившуюся с дедом во время работы в «Динамо», поведал мне недавно по телефону с его слов Михаил Маратович Диев. Я даже записал его рассказ на диктофон, и вот теперь пишу, практически «стенографируя», то есть сохраняя особенности живой речи:

    - Когда Вячеслав Всеволодович возглавлял охотничье хозяйство, в обязанности его входила и организация охоты для высшего эшелона власти Ленинграда. Руководители города – те, что сидели в Смольном после Кирова, то есть уже при Жданове – выезжали изредка с ним на охоту.
    И вот однажды зимой пришло ему сообщение (по-моему, из Карелии или с Карельского перешейка где-то за Приозерском), что егерь тамошний обнаружил медвежью берлогу. И поехали они этого медведя бить. Поехали все: и начальники, и их дети. На каждого начальника – по одному парню подопечному. Это была инициатива самого Вячеслава Всеволодовича, насчёт детей. Когда он пришёл туда работать, среди охотников были только чиновники. А он настоял на том, чтобы в деле участвовали и их взрослые дети, лет по восемнадцать-двадцать. Он хотел, чтобы всё было демократично! Считал, что нельзя делать охоту элитной. Молодые люди эти работали в основном на Кировском заводе, у него были с ними хорошие отношения – вот он и взял с их собой.
    Когда прибыли на место, собрал он всех на рассвете и, как заведующий, предупредил всех: «Охота – это вам не шутки! Здесь руковожу только я. Подчинение беспрекословное! Всё беру на себя. Итак, главные мои условия: не шуметь, не курить и не пить!»
    Ну, чиновники посмеивались: мол, слушаемся, товарищ начальник! – однако приказания его выполняли. Он всё же внушительно выглядел тогда, в тридцать лет - может быть, за счёт бороды или голоса, не знаю.
    И вот охота пошла. Людей расставили на малый загон. Медведя подняли, выжили из берлоги, стали загонять. Получилось так, что он пошёл прямо на егеря. И тот, когда увидел эту громаду лохматую, на него надвигающуюся, просто осел в снег. Медведь оказался слишком большим, фантастически огромным! Такого в тех краях никогда не видели. Егерь даже, по словам Вячеслава Всеволодовича, от страха «наложил в штаны». Но медведь как-то миновал его и направился на линию стрелков. Они затаились, приготовились стрелять. Всё шло по плану пока.
    Но вдруг медведь принюхался и встал. Встал, постоял так какое-то время – и неожиданно рванул в сторону. Скрылся где-то в пустом пространстве, где людей не было. Исчез из виду.
    Вячеслав Всеволодович, рассерженный, подошёл к стрелкам быстрым шагом, собрал их и начал «разбор полётов». Спросил с ходу: «Почему зверь на вас не вышел? Вы пили? Курили?» – да нет, говорят, всё нормально. И тут он присмотрелся – а из сугроба что-то такое виднеется. Он нагнулся, копнул – а там «чекушечка» пустая из-под водки, окурок-«бычок» и пустая консервная банка. Всё ясно! Они там, видимо, просто сговорились. И стрелок тот сказал этому пацану, похоже, что-нибудь такое: «Сейчас медведь пойдёт – не боишься? Давай-ка, братец, обмоем для храбрости!»
    Ну, начальники просто посмотрели косо на этого виновного, а свои, вот эти рабочие пареньки, всё-таки морду ему набили.
    В общем, медведь ушёл. Его стали преследовать.
    Преследовали долго. Несколько раз его удавалось обрезать в круг. Стреляли в него, ранили. Но медведь шёл и шёл, как будто заколдованный! И всё не падал.
    Даже как-то жутко всем стало...
    Наконец где-то в лесу он сам свалился. Точно не помню, как всё случилось, давно он мне это рассказывал. И вытащили медведя на какую-то станцию – то ли в Карелии, то ли ещё где-то – словом, достаточно далеко это было.
    Погрузили тушу в пустой вагон. Вячеслав Всеволодович должен был сопровождать его в одиночестве. А мороз был за тридцать! И вагон тащился еле-еле, больше суток. Может быть оттого, что заносы были…
    И вот говорил он мне, что не замёрз в пути и не погиб потому только, что медведь был огромный. Туша остывала медленно. И ехал он буквально в обнимку с медведем. Хоть и поморозился он здорово тогда, но только так, с помощью медведя, ему и удалось выжить.

    Когда мой тёзка рассказывал мне эту историю, я вспомнил прочитанный как раз накануне прекрасный рассказ Михаила Петровича Старицкого, классика украинской литературы середины 19-го века. В нём молодой человек, барин-студент, от лица которого идёт повествование, во время предрождественской охоты падает в яму-западню и оказывается один на один с раненым им медведем, которого он преследовал. Он осознаёт содеянное и проникается сочувствием к животному. Рискуя быть растерзанным, он вправляет медведю вывихнутую при падении лапу, чтобы облегчить его страдания. А затем, вынужденный провести зимнюю ночь в яме, спасается тем, что согревается теплом умирающего зверя. Этот случай помог герою обрести и личное счастье. «С тех пор я не подымаю на творение Божье руки», – заключает он свой рассказ.
    А дедова история с медведем на этом не закончилась.
    Михаил продолжил её так:

    – По приезде в город медведя сгрузили с платформы и повезли дальше – сдавать тушу. А там, как он мне рассказывал, стояли в ряд извозчики. Почему-то у меня картинка перед глазами сохранилась, что это было у Гостиного Двора. Но может быть – это из-за того, что он употребил слово «ряды». Возможно, это было на Финляндском вокзале.
    Лошади почуяли медведя и рванули в разные стороны. Была страшная свалка. Несколько лошадей сломало ноги. И он платил за всё это!
    После этого случая он перестал быть охотоведом при Смольном.

    Из-за потери работы дела молодой семьи резко ухудшились. Вячеслава взяли на военные учения в область, а Маруся в те месяцы – вижу по их переписке – билась из последних сил, чтобы прокормить полуторагодовалого ребёнка.

    «Урезываем себя во многом…»

    «Вяченька, как мне жаль, родной мой, что у тебя всего-навсего остался один рубль, и ты без папирос».


    Правда, ему предлагали одно время работу при военном штабе на Карельском перешейке, но Муся не очень-то одобрительно к этому относилась:

    «В кадры, Вячёнок, лучше не надо. Ты не будешь принадлежать самому себе и семье, тебя будут гонять с места на место, и мы обязаны будем за тобою тащиться. А полковых дам я не люблю, хотя прельщает побыть с сынишкой в Финляндии. Но это мечта несбыточная. Работать надо».

    «Как мне хотелось бы хоть единым глазком взглянуть на окружающую тебя природу! Я ведь тоже люблю дикие места. Рада за тебя, что хоть немного насладишься видами...»

    «Здоров ли ты, я так соскучилась по тебе. Так хочется тебя видеть, но не такого угрюмого, каким ты выглядишь на своей фотографии – лейтенантом. Думаю, твоё изображение есть отображение твоего настроения. Не так ли? Видишь ли, в жизни бывают всякие перипетии, в жизни – как на волнах, то вверх, то вниз. Самое непоправимое и ужасное – это смерть. А помимо этого всё исправимо, и всё можно как-нибудь пережить…»
    «Юраська тоже целует своего лейтенанта папу. Хотелось бы тебя видеть бритым и в пилотке!»


    Эту фразу о том, что самое страшное в жизни – это смерть, а всё остальное можно исправить, – я не раз слышал от бабушки. И мудрость этих слов была ею выстрадана, вынесена из жизни.

    В мае и начале июня 1941-го ей пришлось понемногу распродавать домашнюю библиотеку. А уж они-то оба понимали ценность книги. У Вячеслава к тому времени уже набралось солидное собрание. А Мария всю жизнь собирала литературу, написанную об учёных. Часть её коллекции и сейчас стоит у меня на стеллажах.
    Книга К.А.Тимирязева "Главнейшие успехи ботаники в начале XX столетия" была в довоенные годы её любимой. Но и с ней пришлось расстаться.

    «Завтра пойду узнавать относительно книг, хоть и очень больно».

    «Как ни не хотелось приниматься за продажу вещей - придётся… Ах, как жаль расставаться с Тимирязевым, но больше нечего продавать, и выпутаться никак нельзя. Куда и кому продать?»


    Наконец пришлось идти в магазины старой книги на Петроградской стороне и в Гостиный Двор. Там удалось продать за 43 рубля (смехотворная сумма) вячеславову восьмитомную «Историю XIX века» и ещё некоторые книги. Но особенно жаль было мне, когда я читал бабушкины письма того периода, проданный ею всего за 48 рублей двухтомник сочинений Лермонтова – старинное, в красном переплёте, издание 1887 года!
    На вырученные деньги – за всё про всё 120 рублей всего-то! – купила Юре обувь и еду: кисель, десяток яиц, печенье, масло.
   
    «Вяченька, сегодня продала Тимирязева, купила Юрочке ботиночки и тебе отсылаю на папиросы. И немного масла себе купи. Деньги очень экономлю. Здоров ли?»
   
    Она утешает его в связи с проданными книгами:
   
    «Ничего! Неизвестно ещё, что будет потом. Может, и не до того станет скоро!»

    Поразительна женская интуиция! Ведь до нападения Германии на нашу страну оставались считанные дни…

    В.А.Зубакин: «Ему прочили большое будущее, но началась война, и о биологии пришлось надолго забыть».


26.


    Война грянула, как известно, 22 июня 1941 года. И Вячеслав Строков, конечно, не мог остаться в стороне. Через три дня он уже воюет на Ленинградском фронте в должности комвзвода..
    «С первых дней войны Вы – на фронте», - так написано в одном из поздравительных адресов, врученных деду к его 70-летию. Адрес - очень красивый и впечатляющий: высокая ярко-красная папка с золотым тиснением:

          «Герою Невского плацдарма Вячеславу Всеволодовичу Строкову от совета ветеранов Ленфронта и 10-й КСД (Краснознамённой стрелковой дивизии - М.С.) 29 октября 1979 года».


    Правда, адрес этот несколько странен тем, что на внутреннем его вкладыше красивым почерком в золотой рамке самому деду подробно описывается его биография: "Вы окончили в таком-то году", "Вы вступили", "Вы воевали", – как будто он сам её уже не помнит! – зато для меня это оказалось бесценной находкой.
    Летом его полк в составе 10-й Краснознаменной стрелковой дивизии был переброшен в район Стрельны. На фронте Вячеслава назначили командиром взвода боепитания, а затем командиром огневого взвода. Сказать, что пост ответственный – значит, почти ничего не сказать. За малейшую провинность грозил расстрел. Но лейтенант Строков воевал под Стрельной «без страха и упрёка». Так прошёл он сквозь все долгие четыре военных года, проведя их на наиболее сложных участках Ленфронта. Командуя артиллерийским расчётом, он сражался за наш город на Ораниенбаумском плацдарме, в легендарной Невской Дубровке, на Карельском перешейке под Выборгом и в других «горячих точках».


    Солдат Василий Тёркин в поэме Твардовского говорит:

                    Два ранения имею
                    И контузию одну...

    Вячеслав Строков за войну имел четыре ранения и одну сильную контузию. Одно из ранений оказалось серьёзным: был повреждён позвоночник, отчего потом он всю жизнь ходил, слегка скособочившись вправо .
    (Когда в марте 1976 года мой отец, неудачно съехав на лыжах с крутой горы, получил травму позвоночника и угодил на 4 месяца в больницу, дед утешал бабушку в письме: «Если сын наш через две недели встал на ноги - значит, всё в порядке, ходить будет. Поверь мне, я сам через это прошёл»).
    Первое ранение он получил 5 августа. Затем, после лечения:       «снова Вы в боевом строю в составе 10-й КСД».

    В сентябре его перебросили под Невскую Дубровку, на самый ответственный фрагмент обороны Ленинграда. В ночь с 19 на 20 сентября крохотный плацдарм площадью примерно один на полтора километра, названный «Невским пятачком», был захвачен батальоном 576-го стрелкового полка 115-й стрелковой дивизии. Солдаты под покровом темноты тайно переправились на левый берег Невы на лодках и плотах, сумев выбить с передовых позиций немецкие части 20-й моторизированной дивизии. Им срочно требовалось подкрепление. И деду суждено было стать активным участником кровопролитнейшей героической битвы. Был он тогда начальником общей и секретной части штаба артиллерии 20-го стрелкового полка 168-й стрелковой дивизии в составе 23-й армии.
    17 ноября того же 1941 года он получил второе ранение и в тот же день был награждён Орденом Отечественной войны II степени и принят кандидатом в члены КПСС, а затем и в члены партии «на условиях для отличившихся в боях». В военное время приём в партию был большим почётом. Принимались самые достойные.
    К тому времени он уже имел несколько медалей. Но всё же главной своей наградой, самой дорогой, Вячеслав всегда считал нагрудный знак «Ветерану Невской Дубровки».
   

    Лосиная ферма в Лисино в ходе боёв сгорела. Оказавшиеся на свободе лоси ретировались в леса, в основном по направлению к Неве (и, возможно, переплыли её, уйдя в сторону Карелии). Попытки приручения лосей на государственном уровне заглохли более чем на 20 лет, пока с подачи Н.С.Хрущёва не возникло в стране сразу пять лосиных ферм. До наших дней, то есть до начала XXI века, дожила только одна из них – Сумароковская лосиная ферма под Костромой.

    8 ноября 1941 года фашисты захватили Тихвин и подошли к Волховстрою. Поэтому зимой с "Невского пятачка" пришлось эвакуировать большую часть войск, чтобы латать дыры, не допуская выхода врагов в тыл 54-й армии.
    Оставшиеся на «пятачке» солдаты, так же, как и перебрасываемые к ним в небольшом количестве новые воины, были обречены. Долгое время они из последних сил сдерживали натиск врага и практически все полегли там. Плотность потерь на «пятачке» считается самой высокой за всю историю войн человечества. На «пятачок» ежедневно падало до 50 тысяч вражеских снарядов и бомб. Теперь представляется чудом: как же Вячеславу удалось выжить в этом жутком месиве? Не молитвами ли умиравшей сестры Гали?

    Недавно я «откопал» в бабушкиных архивах письмо одного солдата, подписанное «Кс. Борис Кузьмич» и датированное февралём 1942-го. Он пишет, в частности, о Вячеславе:

    «Дорогая Мария, я очень рад, что нахожусь с вашим мужем. Он меня очень жалеет, и мы с ним живём, как родные братья. Я уже служу два года, но ни одного такого командира не встречал. Какой он добрый командир!»


    Весной 1942-го – ещё одно ранение у старшего лейтенанта Строкова. И вновь месяцы госпиталя.
    Но дух его не был сломлен. Он продолжает переписываться с друзьями и родными, в том числе с Клавой, муж которой тоже находился на фронте:

    «Ты молчала о Володе. Где, когда он был ранен и куда? Пишешь: “Не действует левая рука после ранения”. Ну, ежели не действует левая, будет воевать правой. У меня после двух ранений не действуют ноги, но голова на месте. Хожу вперевалку, не торопясь, что значит бегать – забыл, не могу. И ничего – воюю, и ещё немало от моей батареи фрицам беды будет!».

    С лета 1942-го Вячеслав Строков становится командиром артиллерийского взвода, а затем и полковой батареи всё того же 62-го стрелкового полка – теперь он грозил фашистам уже с противоположного берега Невы, ибо к тому времени враги на некоторое время сумели занять многострадальный кусочек земли. И даже пытались расширить захваченную территорию.
   
    Интересна история получения Вячеславом одной из медалей. Ею он был награждён за меткую ночную стрельбу по плавсредствам врага. Не только противники, но и свои недоумевали: как мог он в темноте так точно поражать цели на воде? Ведь видимость почти нулевая, лишь слабая луна проглядывает сквозь облачное марево.
    А весь секрет комбата Строкова был в том, что он специально дожидался, когда лодка или понтон неприятеля попадёт в лунную дорожку (пристрелянную заранее). Как только на бледно-золотом фоне возникал чёткий силуэт вражеского десанта, он тут же давал команду к стрельбе.
    Бабушка, помню, рассказывала мне в детстве:
    – Его зычный голос летел через всю Неву. Как гаркнет он: «Батарея, огонь!», - так немцы на том берегу сразу и залегали.


27.


    Осенью наши войска, в том числе и 10-я дивизия, возобновили военные действия и отбили-таки «пятачок» обратно, после чего не отдавали врагу уже до конца. То есть до знаменитого январского контрнаступления нашей армии, отогнавшего врага от Ленинграда и прорвавшего его блокаду. Таким образом, наши бойцы удерживали этот плацдарм в общей сложности более 400 дней – почти половину времени ленинградской блокады! Сегодня некоторые исследователи ставят под сомнение целесообразность всей дубровской военной операции и говорят о бессмысленности её огромных людских потерь. Но историю вспять не повернёшь, поэтому будем хотя бы чтить и беречь её. К сожалению, многим представителям нынешнего молодого поколения эта простая истина недоступна, что видно хотя бы по современному состоянию достопримечательностей той же Дубровки. Бронзовый памятник солдату постепенно растащен по частям, мемориальный танк превращён в отхожее место, краеведческий музей, в котором хранились образцы русского и немецкого оружия, разворован. «Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости», - сказал А.С. Пушкин.
   
    Третье из ранений случилось в руку: множество мелких осколков застряло в мягких частях кисти, в мышцах пальцев. Дед рассказывал мне, как вынимали их мощным электромагнитом.
    Как и собирался, в марте 1943-го он вернулся в строй в той же должности командира батареи. Его перебросили на Карельский перешеек, под Выборг. И вновь летел через лес его раскатистый голос, вновь развевалась знаменем борода, за которую он получил в дивизии прозвище «Миклухо-Маклай».






























      1) Маруся с двухлетним сыном Юрой (моим отцом) в Ленинграде во время блокады (январь 1942 г.);
      2) В.В.Строков (в 1-м ряду, с бородой) со своим артиллерийским расчётом (11 сентября 1943 г.);
      3) Во время боёв на Карельском перешейке (9 октября 1943 г.);
      4) Фотография Вячеслава в газете, в какой именно - неизвестно, название фронта внизу вычеркнуто почтовой военной цензурой (24 сентября 1943 г.);
      5) Фотография и заметка в другой фронтовой газете (25 сентября 1943 г.);
      6) Начало очерка С.В.Юрина (1948 г.);


    Но даже воюя, Вячеслав не оставлял наблюдений за животным миром Ленинградской области. Некоторые из них вошли потом в книгу «Леса и их обитатели». Вот несколько зарисовок из неё, относящихся к военному времени:

    "О привязанности птиц к одному месту может свидетельствовать поведение птиц на линии фронта. Во время Отечественной войны в прифронтовой полосе под Ленинградом, на Карельском перешейке глухари токовали на своих прежних токах, замолкая только при пушечных выстрелах и нисколько не пугаясь осветительных ракет. Спокойнее всего и беспечнее на первый взгляд вели себя тетерева. На том же Карельском перешейке несколько раз видели тетеревов во время боя, когда пулеметная и минометная стрельба была очень сильной.
    В зимнее время стаи тетеревов, правда, не особенно большие, кормились на березах в непосредственной близости к линии фронта и на нейтральной полосе между советскими и фашистскими линиями обороны. Насытившись, тетерева улетали обычно в сторону нашего противника, но места их ночевок были открыты совсем случайно. Наши разведчики ночью пошли в разведку и на нейтральной полосе вспугнули из-под снега ночующих там тетеревов. К выстрелам тетерева привыкли, а пернатые и наземные хищники на нейтральной полосе отсутствовали, поэтому тетерева чувствовали себя в безопасности, тогда как в тыловой полосе стаи тетеревов были очень осторожны и взлетали от малейшего шума и тем более выстрелов.
    Весной наиболее крупные тока наблюдались опять-таки вблизи самого фронта и на нейтральной полосе в районе Каллеловского болота и Лемболовского озера. Из некоторых наших дзотов были видны токующие тетерева" (стр. 32).
   
    «В июльские дни 1944 года в ясный солнечный день на Карельском перешейке, недалеко от передовой линии фронта, идущие по дороге солдаты воинского подразделения услышали нарастающий свист падающей небольшой мины. По фронтовой привычке люди бросились в кювет у дороги, ожидая близкого взрыва, но его не последовало. Вместо него солдаты услышали звонкое «кли-кли-кли-кли»... и увидели быстро улетающую не большую птицу, да над головами в воздухе медленно опускались крутившиеся мелкие перышки... Это сокол-чеглок, сложив крылья, ринулся с высоты на добычу, разрезая в стремительном полете-падении воздух, произвел свистящий звук, напугавший людей» (стр. 50).
   
    «В Ленинградскую область ондатра проникла из Финляндии, расселяясь по берегу Финского залива и по озерам Карельского перешейка, появилась в Ладожском и Онежском озерах, В 1942—1944 годах ондатры в период расселения, пробираясь по ночам через линию фронта, вызывали тревогу некоторых часовых на Ленинградском фронте» (стр. 136).
   
    «У Ладожского озера в 1944 году рысь подошла ночью к дому, где жили офицеры воинской части, и долго смотрела в освещенное окно комнаты, поставив передние лапы на высокую завалинку и приблизив морду к стеклу. Заметили ее, когда потушили свет. Несмотря на поднявшийся в комнате шум, рысь продолжала оставаться у окна, пока ее не застрелили. Убитая рысь оказалась самцом достаточной упитанности» (стр.184).
   
    «Во время Отечественной войны из лесов Карельского перешейка ушли многие звери, особенно крупные — лось, медведь, рысь. Оставшиеся одиночки не могли нормально встречаться в период размножения. И вот весной 1944 года уцелевшая рысь-самка бродила ночью с призывным мяуканьем вокруг с. Токсово, в котором стояли наши воинские части. Ей ответил тоже не имеющий пары какой-то несъеденный в блокаду домашний кот. В несколько прыжков рысь достигла кота и стала с ласковым мурлыканьем приближаться к нему. Ошалевший от неожиданности бедный «кавалер» онемел от страха, потом начал пятиться к дому и буквально свалился в подвальную отдушину. Рысь застрелили вышедшие люди, а кот-кавалер не выходил из подвала трое суток, вздрагивая при малейшем звуке и на ласковое «кис-кис» опасливо жался в дальний угол и злобно урчал в ответ» (стр. 185).



28.



    В 1991 году ученица и соавтор деда Елена Борисовна Климик написала воспоминания, озаглавленные ею «О встречах и работе со Строковым В.В.» (сканы этой неопубликованной рукописи были недавно любезно присланы мне всё тем же добрейшим В.А.Зубакиным и его супругой Еленой Владимировной).
    Привожу отрывок их них:

    «В.В. рассказывал мне, как в перерывах между боями, когда они с бойцами отдыхали и слушали пение птиц, неизвестно откуда появлялся их друг и постоянный спутник – кошка по имени Люська. Она обычно пропадала, едва начинался бой, а потом она, точно из-под земли, неожиданно появлялась, когда замолкала артиллерия. Так Люська и шла вместе с их батальоном на Запад.
    После одного из ранений В.В. доставили в госпиталь, и он так и не узнал, что потом стало с Люськой. А со своими боевыми друзьями В.В. был связан до последнего лета своей нелёгкой жизни. Он переписывался с ними и встречался после окончания войны долгие годы».



    Вёл Вячеслав фронтовую переписку и с Григорием Шакуловым, будущим писателем, - тем самым с которым вместе учился в академии и посещал литературный кружок Олега Рисса. Вот некоторые из писем деда, присланные мне дочерью Шакулова – Ниной Григорьевной (её примечания взяты квадратные скобки).

    21 декабря 1942 г. (почтовая открытка):

    «Гриша! Наступает 1943 год. Пишется 46-я тетрадь «Дяди Лося»! Поздравляю тебя с новым годом, желаю тебе здоровья и счастья, увидеться с родными и друзьями, ну и со мной тоже.
    О.В. [Олег Вадимович Рисс], прислал, наконец, открытку. Нина два письма. Живу, выпиваю, кашу ем, Феонина разыскиваю.
    Жду от тебя писем, ты пишешь редко. Нина Потаюк чаще, хотя она от меня не в 30, а в 3000 км. с гаком учти. Пишет ли Корнеева
    Лена – интересовался Акимов.
    Будь здоров! Твой Вячеслав».


    31 декабря 1942 г.:

    «Гриша! Послал тебе письмо 21.12.42, ответа нет. ОВ [Рисса], поблагодари за открытки, получаю аккуратно, обиделся, что я просил тебя ругнуть его от моего имени.
    Нина Потаюк прислала два письма. Хотя я берегу её письма, последнее пересылаю тебе, для ясности. Ты думаешь, видимо, что она в тылу бездельничает, лодыря гоняет. Мне прямо жаль Нину, неужели она, и в самом деле, спит не раздеваясь, на полу, подослав тулуп?
    Ты мне это письмо потом перешли обратно, когда прочтёшь, и до тебя дойдёт его сущность.
    Гриша представь себе картину: Нина, наша златовласая Нина, валяется на тулупе - на полу. Или Нина чистит лошадь…
    С Феониным никак не могу связаться, хотя знаю, что он, – где-то недалеко от меня.
    Пишу пасквили и ничего серьёзного. Например, на Алексюшу:

                Незабвенное виденье,
                Не картина – загляденье;
                Здоровенный наш детина,
                Гошка, - пьяная скотина.
                Еле стоя на ногах,
                Держит валенок в зубах!

    Такие «вирши», знаешь, не развивают даже самого себя.
    Нога моя [после ранения] болит очень мало, бью я её теплом. Весь в тёплом: валенки, брюки ватные, полушубок. Вот только сегодня сапоги снова надел, - хлябь с ветром на фронте.
    Ну, будь здоров. Привет, не обижайся на коротенькое письмо.
    Твой Вячеслав».


    26 января 1942 г.:

    «Привет, дружище Гриша!
    Наконец, собрался я обстоятельно ответить на твоё письмо. Куда тебя переведут? Что это за «более важная и почётная работа»? По-моему, раз не с винтовкой и не у орудия, значит, особо почёта и быть не может! У телефона сидеть и вшивать – входящие, исходящие – и девушки могут. Ну, ладно, ладно – не обижайся, это я так в шутку. На нашем фронте все работы почётные! Что ты мне советуешь: прочти то, прочти другое. Я не знаю, что же и читать! В какую библиотеку записаться? А пока читаю, что найду. Прочитал избранную лирику Бернса – шотландского поэта 18 века. Импонирует он мне. Язвительный малый. И тут же о мифах древней Греции – издание детиздата.
    На днях прочитал «Хаос» Ширванзадэ – без начала и конца. А уж о Шекспире и Шиллере не мечтаю. Олег Вадимович сегодня прислал мне бандероль с двумя номерами своей газеты – статья его там есть. Читал я её и не узнаю его слога – что то в нём переменилось. Устал, видимо человек!
    Нина Потаюк наложила на себя печать молчания, ну и я стараюсь пока молчать. Лена Корнеева мне не ответила, так же как и Росошенко. Я им писал ещё из госпиталя, после ранения. Ну, а сейчас, я стесняюсь ещё раз напомнить им о себе – таким высоким личностям. Черти бы их драли!
    Примерно, во второй половине февраля, если жив буду, поеду на восемь дней отдыхать к тебе поближе. Тогда повидаюсь с тобой и О.В. [Риссом].
    Стихотворение твоё получил, – гонорара не дам, – самому еле хватает. Вот разве что из Саратова посылку получу, в ней табачок есть – угощу. Суждений не имею о твоём произведении, – отупел я за два года и мало что могу говорить. Разве только словами «нравится – не нравится»! В нашем боевом листке ему не бывать, ибо последний боевой листок в нашем подразделении видел я ещё весной в прошлом году!
    Сам я недавно ссыпался в противотанковый ров, распорол веко и зашиб бедро. Лежу в землянке – забинтованный, и злой!
    Нашел на днях возможность послать Феонину записку с твоим адресом, написал ли он тебе? Его почтового адреса так и не узнал.
    Остальное всё по-прежнему. Переделываю пшено на г.., пью какую-то сивуху, благо дают, да мечтаю о будущей работе – ежели живой останусь.
    Боюсь, как гиены огненной, госпиталя, – хотя мои «седалищные» болеть часто что-то стали. Ну, вот и всё у меня, пока.
    Настроение придёт хорошее, когда повязки снимут, напишу ещё.
    Твой Вячеслав».


    21 февраля 1943 г.:

    «Привет архивариусу!
    По тёмным лестницам, в каморках, где ползают мокрицы (Crusfacla), и паутина добрый десяток лет свисает космами с потолков сводчатых. (Потолки сводчатые, как в столовой – в старом здании ЛТА). Старые фолианты и свитки лежат на полках. Вот где нашёл ты, горемыка, своё пристанище?
    Оживший в тылу, некогда стройный – Шакулов, подслеповатыми глазами, разглядывает их. В тиши ночей, когда нет авианалётов, сидит он и пишет стихи, мемуары и воспоминания о давно прошедшей (по ощущению), но недалёкой (по времени) – боевой своей жизни!
    Эх! Война, война что с человеком ты сделала!
    В городе-то я, оказывается, не так скоро буду. Могу и вообще не быть.
    Твоё состояние представляю и жалею тебя! В 32 года, на должности архивариуса, оторванный от жизни (доказательство – до телефона далеко). Лучше, уж стихи писать и печатать их – ну, в «Смене», что ли, где «киснет» ещё один герой Финской компании, «ревёт белугой», и просится на фронт - О. В. [Рисс] - вот бы его ко мне! Из него хороший бы, правильный воин вышел. Рост подходящий, а нет, так его использовали бы в должности основной точки наводки! Так как – по твоей теории – все должности почётны и хороши!
    Что же до того, чтобы тебе присвоили звание офицера Красной Армии, ты брось и мечтать! Тут, знаешь, дорогая архивная крыса, знания нужны. Командовать – это тебе не списки составлять. А, уж, ежели и дадут погоны со звёздочками, то, какие-либо «пшеиные», но, уж, никак не те, которые ношу я, согласно рода оружия, которым дерусь, и которое знаю. (Перезлоупотребил, кажется, словом «которое»).
    Это всё, конечно, шутки, которые я допускаю только по отношению к тебе, О.В., и иногда к Нине. Будь тем, кто ты есть, да делай своё дело честно и быстро – нам воевать легче будет!
    А что мы увидимся в этом году: я, ты Гриша, Нина Потаюк, О.В. [Рисс], Валя Лавров (недавно награждённый орденом «Красное Знамя»), - то это факт. Вот М. Росошенко, я не приглашаю. Ежели ему поросята дороже старых друзей – то хрен с ним. Пусть себе сидит около своей лесничихи и доит корову! Мог бы, скотина безрогая, ответить на моё письмо, хотя бы открыткой. Здорово я зол на него! Если я после войны попаду к нему, то не ограничусь «барашком или чушкой», а всё его кулацкое хозяйство перестреляю! (Из той пушки, которых в моем подчинении много.)
    Ну, а в остальном, – у меня всё хорошо. Я теперь «хозяин».
    Нина прислала открытку, - пишет, что сначала она хворала, а теперь её лошадка хворает.
    Будь здоров. Жму руку.
    Вячеслав».


    31 мая 1943 г.:

    «…Теперь не убило бы за сутки, ну и хорошо! А о чем-либо серьёзном не помышляю. Рисс вот помышляет, Нина Потаюк полна планов. Ты – пишешь стихи. А я, если не пишу письма, то ничего более путного - тоже не пишу.
    Посылаю вырезку из газеты, подчеркиваю фамилии, чтобы тебе легче читалось. Присылай казахстанский адрес и фотографию «Её» (из патриотических писем). Без фотографии не принимаем! И бить фашистов в честь «Её» (без фотографии) – отказываемся. Будем бить без чести, просто так, в порядке обыденной работы.
    Будь здоров, пиши. Редко пишешь ты.
    Твой Вячеслав».


    14 сентября 1943 г.:

    «Старче! Бери стело и пиши! Minimum 5 адресов твоих казахстанских невест, - мне они нужны для воспитательно-массовой работы среди бойцов (поощряю лучших). Стихи, посвященные орденоносцу Строкову В. В., награждённому орденом «Красная звезда». Количество строк неограниченно. Поздравление ему и письмо, которого нет уже три недели. Об исполнении докладывать не надо.
    Вольно! Всего хорошего. Вячеслав».


    22 сентября 1943 г.:

    «Гриша! Нина Потаюк тебя хочет предать анафеме! И права будет. Неужели и меня ты когда-либо сменяешь на случайных почтовых знакомых? Сердце кровью обливается при мысли об этом! Ну, в отношении Росошенко, так тот поросятами занят, а ты чем? Даже не поздравил меня с наградой! Нинин адрес: г. Уфа – 8, п\о до востребования. Потаюк. Очень жалею, что ты в Москву смылся (в командировку), не предупредив меня заранее. Я бы тебя направил к своей невесте Ольге Строковой (вот теперь она невеста), ты бы ей передал мой поцелуй (какое тебе оказываю доверие!), и обрисовал бы меня в поэтических красках. Ольгуська в Москве, пишет мне по два письма в день, я ей по 3.
    Целую тебя. Вячеслав».


    10 октября 1943 г.:

    «Гриша! Открытку получил, - краток ты, жду большого письма с адресами «казахстанских невест», - очень нужно. Поощрять буду лучших бойцов. Спасибо за поздравление. Восторженнее всех из друзей принял моё награждение Миша Росошенко. Он заинтересовался снимком в газете – дескать, дедушка и внук – пригляделся и ахнул! «Сейчас (пишет он) мотаюсь с газетой по всем знакомым и рассказываю о тебе, Вячеслав».
    Гриша, чтобы ты не забыл меня, что проявляется тобою в том, что редко пишешь, посылаю тебе мою фотографию. Она «левая», то есть при печатании фотограф перевернул плёнку. Но я думаю, что для тебя сойдёт.
    Вот Оля Строкова - другое дело. Она в восторге от моей бороды и прислала мне письмо, всё содержание которого можно собрать в два слова: «Я – твоя!» и приложила клок волос, они рыжие и мягкие. Что бы ты подумал, а?
    Нина молчит, Олег пишет. Я 29.9 заходил к тебе в часть, но ты, оказывается, переехал, не оставив адреса. И я тогда зашёл в ЛТА. Да, поговорил с оставшимися. Пока (после ранения) здоров, ломоты особой в ноге не чувствую, но прихватывает время от времени. Что нового ты написал за месяц?
    Был ли у Росошенко? Ты в Куйбышев-то к жене ездил?
    Ольга моя в Москве. Жду от тебя описание белокаменной и фейерверков при салюте. Что касается самого салюта, - то это я и сам умею делать, недаром орденом наградили.
    Ну, Гриша, будь здоров, пиши мне, - за тобою неоплатные долги.
    Целую крепко, Вячеслав».


    А в письмах и открытках, отсылаемых Марусе, Вячеслав пытался создать видимость лёгкой и беззаботной жизни на фронте. Некоторые из них он писал стихами. Сохранилась пара таких стишков-экспромтов.

    (Это из письма от 30 мая 1943 года, и приписка ниже: «Когда-то я был в общежитии “королём козла”, колотил всех (попадало и чете Парковых), и не прочь ныне, как прежде, засесть “стучать” на всю ночь». А Григорию Шакулову он пишет по поводу этого стишка (тоже присланного ему): «Написал вприсест – такое вот пишется, а серьёзное не могу, – не выходит. Тавтология – немного, помнишь: «Он за рассказ огрёб монету…» Про кого это, а?! Эх, дела давно минувших дней»).
    А вот открытка от 31 июля 1943 года:
    Чухнами и лахтарями наши солдаты называли в военные годы финнов (это прозвище произошло от финского «Lahtari» - мясник).
    Да, пострадали они из-за территориальной близости к Ленинграду: прилепили к ним нелепый ярлык «белофинны», вынудили стать врагами да и послали против них десятки тысяч наших ребят, погибших ни за что. В написанном когда-то со слов деда рассказе «Страх» я попытался показать правду обеих сторон.
    Он и Клаве писал с фронта успокоительные строки:     (Жаль, что всего стихотворения не сохранилось). Клава жила тогда с семилетним сыном Лёвой в селе Объячево Прилукского района республики Коми, где работала в «Лестрансхозе», помогая армии лесозаготовками.

    Сквозь стишки просвечивает явная бравада: на деле-то, понятно, не воевалось так легко. Фронт есть фронт! Один за другим в тот год оказывались убитыми и тяжело ранеными его друзья, приятели, родные....
    «Писал ли я тебе, что Павлику перебило обе ноги, он эвакуирован, жить будет, но в строй, конечно, не вернётся. Жаль, хороший, преданный боец был!»
    Это о своём ленинградском друге Павле Фёдоровиче Товстом. Вместе они встречали в послевоенные десятилетия все «дубровские юбилеи». Павел пережил Вячеслава на 16 лет и умер лишь в 2000 году - «совершенно неожиданно для нас всех», как пишет мне его правнучка Анастасия Боженова, недавно разыскавшая меня через тот же Интернет. И добавляет: «Мелкая была, не хватало соображения слушать внимательно, в основном о себе деду трещала…». Настя прислала мне несколько фотографий с ними обоими, благодаря ей я получил ценную информацию о военном периоде жизни деда.
    Ещё один из интересных людей, воевавших в то же самое время на Невском «пятачке» – это Андрей Фёдорович Достоевский, учёный и внук великого писателя, написавший книгу о нём.
    Кстати, рядом с Вячеславом оборонял «пятачок» и Владимир Спиридонович Путин, отец будущего президента России. Он тоже, как и дед, получил тяжелое осколочное ранение во время наступления 17 ноября 1941 года.
    Но о таких негативных вещах в сохранившихся фронтовых письмах В.В.Строкова почти не упоминается: либо он сам не хотел, либо нельзя было о этом писать. А возможно, письма с подобным содержанием просто изымались цензурой. В мае 1943-го он пишет Мусе, что, судя по её ответам, она получает лишь пятую часть его писем.


    Однажды в Дубровке самого Вячеслава сильно контузило. Он потерял сознание. Пульс практически остановился.
    После боя однополчане, увидев распластавшееся среди комьев земли и опалённой взрывами травы безжизненное тело, решили, что командир их мёртв. Они потащили Строкова вместе с прочими убиенными закапывать в наспех вырытую братскую могилу.
    Когда тело уже опустили и собрались засыпать землёй, примчался его друг Владимир Овсянкин. Рыдая, он в последний момент «отбил» Вячеслава, вытащил из ямы и не позволил зарыть:
    – Не дам бросить любимого комбата в общую могилу! Схороню отдельно.
    Сказал – и поволок его на себе к лесу. Тяжесть была немалой, путь из-за этого затянулся. Володя никак не мог решиться копать, не хотел верить в смерть боевого друга и однокашника по Лесной академии. Он закричал, стоя над телом: "Позовите врача!"
    Полковой врач прибыл как раз вовремя. Вячеслав к тому времени уже пришёл в себя. Когда врач констатировал не смерть, а «всего лишь» ранение и тяжёлую контузию, Вячеслав открыл глаза.
    А ведь ещё чуть-чуть – и был бы закопан заживо!
    Это был тот самый Володя Овсянкин, который прожил с ним бок о бок в одной комнате все пять лет учения в ЛТА (в последний год они жили только вдвоём). Вяча с первого дня знакомства зауважал его за то, что тот поступал в академию, сдавая вступительные экзамены на общих основаниях, а не через рабфак, как он сам и большинство прочих. Хотя и Овсянкину, бывало, доставалось от вячеславовых эпиграммных «подкалываний», сошлись они во время учёбы крепко. И на фронте Вячеслав взял студенческого друга в свою батарею.
    Вот так и спас его Володя! Впереди у них оставалось ещё сорок лет дружбы - как говорится, до гробовой доски.


    О подвигах лейтенанта Строкова писали газеты. У меня отыскались две вырезки с фотографиями деда из периодических военных изданий того времени. Одна из заметок о нём называется «Мастер огня», ещё об одной упоминается в письме Марии от 30 марта 1943 года, когда Вячеслав воевал уже на Карельском перешейке:

    «Тебя, Вяченька, поздравляем со званием «хозяина» и с прекрасными результатами твоих действий на фронте. Заметку читали несколько раз вслух, ребята просят без конца, всё им читай, как лейтенант Строков смёл с лица земли склад с боеприпасами у белофиннов!»


    Этой заметки не сохранилось, но есть более поздняя, из газеты от 20 мая 1943 года. Её прислала мне Нина Григорьевна Шакулова:

Точный огонь артиллеристов

    Ведя наблюдение за передним краем белофиннов, я заметил на опушке кустарника группу белофиннов, человек десять, производивших работы по строительству огневой точки. Белофиннам, видимо, было жарко от работы, да и погода была жаркая, поэтому лахтари работали в одних нижних рубашках.
    О замеченном я доложил лейтенанту Сивкову, который сразу же подготовил данные для стрельбы и передал их на огневую позицию. Огневики младшего лейтенанта Буренина быстро заняли свои места у орудия.
    Наводчик Козлов тщательно навёл орудие. Грянул первый выстрел. Снаряд разорвался недалеко от цели. Поправка, Козлов сразу же довернул орудие и, не успели лахтари опомниться, как один за другим в центре белофиннов разорвалися три снаряда.
    Клубы густого дыма вместе с разбитой маскировкой поднялися в воздух. Когда рассеялся дым, мы увидели, как всего один лахтарь, что есть духу побежал в лощину, а остальные мёртвыми остались лежать у вырытого котлована.
    Солнечный майский день стал днём смерти для лахтарей. К личному счёту наводчика Козлова прибавилось ещё девять уничтоженных им белофиннов.
    Так, метко истребляя белофиннов, артиллеристы лейтенанта Строкова выполняют приказ маршала Советского Союза товарища Сталина. Мы приложим все свои силы, всю свою энергию, для того, чтобы полностью выполнить приказ товарища Сталина.
Младший сержант И. Тимофеев».

    Что-то жалко становится финнов, когда читаешь подобные газетные «сказочки», призванные поднимать боевой дух…


29.


    Мария тем временем, прожив в блокадном Ленинграде полтора года, смогла наконец-то выехать оттуда с моим будущим отцом, трёхлетним Юриком, к сестре Клаве в Объячево под Сыктывкар. Мальчик тоже был на грани гибели от истощения.
    Сначала предполагалось податься к Елене Павловне в Саратов:

    «Муся была ослабшая до того, что не прожила бы и 10 дней, если бы в её положении не произошло изменений,
– писал Вячеслав Клаве. – … Если Мария с Юрием когда-либо (в войне) поедет из Ленинграда, то не в Объячево, а в Саратов к моей матери, где жизнь гораздо спокойнее, чем у тебя, сёстры работают в совхозе, поэтому обеспечены в отношении питания… В совхозе может и Муся работать, а у тебя в лесном деле где Муся на жизнь зарабатывать будет? Энтомолога из неё не получится!»

    Но вражеские армии к тому времени уже вышли к Приволжью. Проезд к Саратову стал невозможен. И пришлось Мусе всё же эвакуироваться с Юрой к Клаве в Коми АССР.
    Вырвались из блокады чудом. Плыли на катере по Ладожскому озеру под непрерывной бомбёжкой.
    На Ладоге в это время поднялся сильный шторм, управление было затруднено. Катер мотало по волнам, а самолеты кружили над ним и сбрасывали бомбы одну за другой. По счастью, из-за плохой погоды самолёты тоже болтало из стороны в сторону, поэтому ни одна из бомб не повредила сильно корпуса судна…
    По-разному складывались поначалу отношения Маруси с местными жителями. «Твоему острому перу здесь нашлась бы пища», - писала она Вяче из Объячева.
    Вопреки опасениям Вячеслава, она всё же смогла – хоть и не сразу, а лишь через полгода – устроиться на работу в Объячевский «Лестрансхоз», как и Клавдия. Юрик же был определён в детский сад, где получал, как писала Вяче Муся, «обедишко: очень маленькая порция, но важно то, что даётся 150 г хлеба».
    Кое-как перебивались военным пайком неунывающей Клавы, которым она щедро делилась с ними, пережившими блокаду, да посаженной по приезде картошкой.
   
    А 14 июля 1943-го Клава погибла, утонув в реке. Это было сильным потрясением для всего села, где она работала с 1937 года, – не говоря уже о семье. Мария все 50 лет, отпущенные ей после этого, вспоминала тот день с ужасом и содроганием, несмотря на то, что пережила потом одну за другой смерти остальных десяти родных братьев и сестёр.
    Полтора месяца после этого случая она не могла писать писем Вячеславу, которого прежде всё время старалась поддерживать своими посланиями не реже раза-двух в неделю.
    Лёва, семилетний сын Клавы, остался сиротой. От мужа её с фронта известия прекратились.
    С этих пор Маруся уже не хотела оставаться в эвакуации и рвалась обратно в Ленинград. Останавливал только призрак голодной смерти.
   
    «Но у меня теперь лишь вопрос стоит, что в городе будет трудно с дровами, с питанием», - признаётся она Вячеславу в феврале.
    И в другом письме:   «Да ещё тревожит близость Финляндии, возможность налётов и т.п. Ну, будь что будет!»
   
    И она всё-таки поехала весной 1944-го в разорённый, голодный и разгромленный Ленинград, готовясь встречать мужа с войны. Поселилась с сынишкой вновь на Васильевском острове в большом доме с треугольными башенками у Тучкова моста, на набережной адмирала Макарова (дом стоит и сейчас, его хорошо видно издали с Невы), – и «тянула» одна сына, а затем несколько лет и племянника, для которого стала второй матерью, пока тот не поступил в лётную школу и не зажил самостоятельно.
    Недавно этот самый Лёва – теперь уже 73-летний Лев Владимирович Парков, проживающий в Ставропольском крае, – прислал мне целую рукописную повесть, иллюстрированную множеством фотографий, об их жизни во время войны в Объячево. Материалами оттуда я собираюсь скрасить свой следующий очерк, посвящённый бабушке, Марии Калиничне Ломако.


30.


    А Вячеслав, после контузии и полугодового лечения в госпитале, в конце осени опять вернулся на линию фронта. С июня 1944 г. он являлся офицером общей и секретной части штаба артиллерии 23-й Армии. Тогда же получил и новые ордена.
    В «Кратком конкретном изложении личного подвига и заслуг» при представлении к награде в августе 1943 года в деле Вячеслава говорится:

    «Тов. Строков за время пребывания в полку, в должности командира батареи показал себя грамотным офицером артиллерии.
    Батарея тов. Строкова за период нахождения в боевом охранении подавила 6 орудий противника, 11 ДЗОТ, 5 пулеметных ДЗОТ, 27 сооружений, несколько НП и истреблено 80 солдат противника.
    Во время действий разведгрупп полка тов. Строков исключительно умело поддерживает их артиллерией, вызываемый артогонь дается немедленно и точно по указанной цели.
    Артогонь ведётся под непосредственным наблюдением офицера Строкова.
    За умелое боевое действие и проявленные при этом мужество и отвагу достоин правительственной награды ордена «Красная звезда.
    11 августа 1943 г.»

   
    В таком же «Изложении» за 1944 год:

    «Работая в должности начальника обще-секретной части штаба артиллерии армии за короткий период времени наладил чёткую планомерную работу последней.
    В период боевых действий обеспечил бесперебойное и своевременное доведение боевых приказов и распоряжений до частей, способствуя этим своевременному их выполнению, что в большой мере влияло на успех проводимых операций.
    Хорошо организованными поверками подчинённых штабов, контролем исполнения и помощью нижестоящим штабам обеспечил их чёткую работу и своевременное доведение приказов и распоряжений до исполнителей.
    За налаживание чёткой работы секретной части штаба артиллерии армии и подчинённых штабов артчастей, проявление при этом инициативы и самоотверженности удостоен награждения правительственной наградой «Орден отечественной войны 2-й степени.
    18 ноября 1944 г.»









      Документы на награждение В.В.Строкова орденами в 1943 и 1944 г. (взято с сайта "Подвиг народа" )


    Через много лет, когда первый из правнуков Елены Павловны, пятилетний Коля Псурцев (сын Инны Олейник) начнёт интересоваться военным прошлым её дяди, Вячеслав напишет своей матери:

    «Коляхе сообщи при случае, что дед Вяча воевал хорошо, орденами награждён. Фашистов перебил столько, что со счёту сбился!
    А вот Гитлера не видел, потому что до Германии не дошёл – в госпиталь попал по известной причине».


    И из госпиталей, и с передовой он продолжал переписываться с родными и друзьями. Вот ещё некоторые письма Вячеслава студенческому другу Григорию Шакулову:

    10 января 1944 г.:

    «Гриша! Получил открытку. Ты меня уже вот 6-ой месяц открытками кормишь, а в последнее время 1-2 раза в месяц. Уж я и ругаться перестал.
    Я с лахтарями воюю 2-ой год (справка к сведению). Я с 20.12 «на койке», вне части поцарапало. С месяц пролежу. Но уже поправляюсь, костыль оставлен. Скоро выпишусь, а посему полезно писать мне опять в часть на адрес П/П 22376 Ш.
    Ты куда ездил в командировку? Оля в Москве, заехал бы, - плохой ты друг. После войны я тебя с будущей супругой Олей в дом пускать не стану. Ты потерял многое, не повидав моей Оли, вперёд тебе наука.
    Сейчас же срочно напиши, как найти тебя? Я буду в Ленинграде сутки (надеюсь), по выходе отсюда (из госпиталя).
    Сейчас пишу стихи, да такие, за которые могут опять шею свернуть. Помнишь 1937 год, когда я месяц хворал, - ребята шею свернули.
    Имею успех среди медсестёр. Голову остриг, бороду оставил. Вид имею, как у йога.
    Олег Рисс пишет часто и прекрасные письма. Я отдыхаю, читая их. Нина молчит, устала дома. Ты её не ругай за молчание. Олег пишет, что она святая женщина. Ну, что до святости, то он по себе судит. Его за непорочность скоро ангелы живьём на небо возьмут. А что Нина превосходный товарищ и человек – согласен. Ты не обижай её, сам-то ты много ли ей написал?
    Звание офицерское присвоили, наконец, тебе?
    Ну, будь здоров. Целую тебя.
    Пиши. Твой Вячеслав».

    24 ноября 1944 г.:

    «Гриша! Олег думает, что он с тобой в одном городе, а сам в Таллинне. Я, по-моему, к тебе ближе. Живу в чухонском посёлке с удивительно звучным, похабным названием.
    Талоны твои использовал в день своей СЛАВЫ – то бишь, что в оный получил ещё орден – «Отечественной войны второй степени».
    Поздравления принимаю круглосуточно. Временем ограничен, - поэтому тебе визитка, а не письмо.
    Целую Вячеслав».

    2 декабря 1944 г.:

    «Нежный лирик Г. Шакулов! (Это в письме ко мне так тебя Нина Боль назвала). Что-то ты замолчал и не поздравил меня даже. Числа 10-го надеюсь увидеть тебя лично. А пока пиши, я ещё должен получить от тебя письмо, чтобы договориться о месте свидания. Слава».

    15 января 1945 г.:

    «Милый Гриша!
    Оказывается ты в одном городе с Олегом, а не со мной, и уже наверно увиделся с ним. Ну, что же поздравляю.
    Получил твою полоску от 25.12. Желаю тебе встречи с Олегом. Он прислал фото, - по виду не юнга, а целый адмирал! Пишет об удобстве ходить в морских брюках. Жалуется, что ботинки жмут, ему-то 46-ой, как и мне нужен.
    У меня, слава богу, сапоги кирзовые, а ему в ботиночках плоховато.
    Целую тебя Слава».

    Всю войну Вячеслав вёл очень активную переписку: всего, по его признанию, было у него 48 адресатов. Но уцелело, кроме этих писем Григорию Шакулову, только несколько его писем Мусе за вторую половину войны, да ещё одно письмо самому Вячеславу за 23 января 1945 года от некоего старшего лейтенанта (фамилия неразборчива):
   
    «Тов.Строков! Открытку Вашу получил, за что очень благодарю. Я не думал, по совести говоря, о Вашем чутком отношении и был удивлён. Вряд ли можно найти в данный момент человека, который мог бы заботиться об интересах других.
    О себе: живу снова в блиндаже. Всё по-фронтовому. На днях присвоили нашей части имя «краковская». Продвигаемся вперёд, все подробности из газет. …Поздравляю и пожимаю Вашу руку с повышением в звании…».

   
    Не знаю, тот же ли это лейтенант, который за год до того подарил деду на фронте хранящийся у меня и поныне огромный однотомник стихов Маяковского. Там тоже подпись на обложке неразборчива:

«На память тов. ст .л-ту Строкову от ст. л-та П.Бар. в день отъезда 26.4.44»г.

    Книга толстенная, но лёгкая по весу – ссохлась, видно, от времени. Местами изъедена жучками-древоточцами, страницы сильно пожелтели. Она всегда стояла у бабушки на этажерке. Ещё дошкольником, живя в Симферополе, я частенько почитывал этот «талмуд», ибо другой поэзии под рукой не было. И это чтение меня потом выручало на всех экзаменах – вплоть до поступления в институт, ибо Маяковского я знал таким образом лучше всех прочих поэтов . Особенно нравились мне его заметки о заграничном путешествии «Моё открытие Америки».
   
    (Из-за этих детских впечатлений я не согласен с В.А.Солоухиным который настаивает на том, что «Маяковского не только МОЖНО не любить - его НУЖНО не любить». Но и сам дед, видно, Маяковского не слишком-то жаловал, потому что писал Мусе, когда Юре было 6 лет: «Зачем дала Юрику трепать том Пушкина? Через год-два он ему же нужен будет. Дал я ему Маяковского, вот пускай и треплет на здоровье!» )
   
    А поздравление с повышением означало – с «капитаном». До майора дед дотянуть чуть-чуть не успел, война закончилась.
   
    «За боевые подвиги на фронте, личную храбрость и мужество Вы награждены орденами Отечественной войны 2-й степени и Красной звезды, а также многими медалями».







Часть третья
Работа в Сочи, Москве
и Подмосковье


31.


    Он и внешне выглядел уже матёрым воякой: высокий, осанистый, с огрубевшим на пронизывающих невских ветрах лицом, обрамлённым окладистой бородой, которую проносил всю войну. Про него можно было сказать словами песенки «Партизанская борода», популярной в военные годы благодаря исполнению ансамблем Леонида Утёсова:


    Не знаю, насколько позволительным было на фронте офицеру регулярной армии (а не партизану!) носить такую роскошную бороду, какая была у него, а вот насчёт поцелуев с милой… это дело он всегда любил, судя по студенческим стихам, да и не только по ним. И хотя в войну он вступил, будучи семейным человеком - не с той милой заимел он дело по возвращении с фронта, с какой полагалось бы, не с законной супругой.
    В военных письмах Григорию Шакулову он говорит об Ольге, которую уже с осени 1943-го называет «невестой» и «будущей супругой». Теперь настало время рассказать подробнее об их знакомстве и развитии отношений.
    Первая версия происшедшего поведана мне «страдательной стороной», бабушкой, когда было мне всего лишь 13 лет. Она посчитала, что я уже достаточно созрел для того, чтобы узнать правду (мы жили тем летом 1978 года с ней вдвоём в течение месяца в Симферополе).
    – Как ты думаешь, почему дедушка живёт не с вами, а в Москве?
    – Ну, не знаю… работа у него там.
    – А вот не только работа. А ещё и семья. Другая семья!
    Тогда я мало что понял из рассказа о том, что у дедушки есть ещё одна семья в Москве. Об этом я и без того смутно догадывался уже давненько. Но ещё не способен был прочувствовать всей глубины ситуации: ну и что же, есть ещё семья, есть дети и внуки – так и что ж такого? Это не мешает нам видеться с ним и даже с ними. Внуки же ни в чём не виноваты! – почему бы нам и не познакомиться?
    Но бабушка пришла в ужас от такого предложения:
    – Как ты можешь так говорить! Они же наши разлучники!
    Более всего уязвил меня тогда не сам факт существования другой семьи у деда, а то, что сёстры его Варя и обожаемая мной Юля всем нам «немножечко поэтому чужие». Этого я не желал признавать! Как же так: Юлечка, тётя Юля – такой близкий мне по духу, творческий человек - поэтесса, скрипачка и художница, учившая нас с сестрой рисовать – и чужая?! Нет уж, вы там играйте в свои взрослые игры как хотите, – а она всё равно моя любимая тётя!
   Так вот, с бабушкиных слов история была такой. Какая-то «рыжая бестия» в разгар войны увидела во фронтовой газете статью о доблестном лейтенанте Строкове с его фотографией: бравый артиллерист в каске, с развевающейся бородой. Её фамилия, к несчастью, тоже оказалась Строкова, поэтому она написала ему письмо. Он ответил, стали переписываться. Она нажимом заставила его бросить прежнюю семью и жениться на ней.
    Вторую версию, гораздо более близкую к правде, я узнал двадцать лет спустя после первой от родных, когда уже ни деда, ни бабушки не было в живых, и когда я наконец познакомился с дедовой дочерью Еленой Вячеславовной (по её желанию). Теперь мы в прекрасных отношениях, и я непременно встречаюсь с ней и её семьёй, когда заезжаю в Москву. Так вот, версия такая: к раненым в госпиталь прибыла свежая кровь от добровольных доноров. Один из резервуаров был подписан некоей Ольгой Строковой. Завязалась переписка. А далее история закручивается по прежнему сценарию.
    А совсем уж недавно, в феврале 2005 года, в московской газете «Хамовники» под рубрикой «К 60-летию Победы» появилась статья, которую привожу здесь полностью – в качестве дополнения и уточнения к версии номер два:


Славная девушка Оля


    Холодный зимний вечер середины девяностых. Поздно, очень неуютно. Троллейбус. Высокая пожилая женщина с палочкой выходит. Знакомое лицо - наверное, соседи, -думаю я. Впереди долгая темная дорога с Комсомольского на Фрунзенскую набережную. Я предлагаю свою помощь, идем рядом – она хромает. Она благодарит:
    – Спасибо! - и вдруг ни с того, ни с сего:
    – Парле ву франсе, месье?
    С тех пор я беру у нее уроки. И, мне кажется, не только французского языка.
    Ольге Степановне СТРОКОВОЙ за 80. По-французски звучит забавно: четыре раза по двадцать. И это правда, ее нельзя назвать ни уставшей, ни безразличной. В тот вечер она сразила меня наповал. И не своим безупречным французским - своей любовью к музыке.
    – Сначала в МИДе нас, ветеранов, собрали на утренник, – говорит она, улыбаясь, – потом – в консерватории, а затем в Доме ученых... Иногда очень сложно чего-то пропустить. Мои меня ругают...
    Она возвращалась с третьего в этот день концерта!
    Вся жизнь ее в МИДе - преподавательницей французского, переводчиком. А до МИДа – война. Выпускные экзамены пединститута иностранных языков сданы в июне 1941 г. Дальше: дежурство на крышах, зажигалки, эвакуация в тихий Куйбышев. Сама дорога до Куйбышева далась молодой девушке непросто. Три месяца в холодных вагонах под бомбами.
    – А кому было легко? – говорит она с улыбкой.
    Там, в Куйбышеве, девушку ждали. Но только не парта и школьная доска, а 12-часовая смена браковщицей на конвейере шарикоподшипникового завода. Тогда девушке Оле казалось, что не хватает еще чего-то, главного. Были силы, а значит, надо было сделать еще что-то очень важное. Как помочь стране, фронту, тем, кому тяжело, тем, кто в окопах... Так думала не только она, но и большинство ее подруг. Ольга заканчивает здесь же, в холодных цехах, курсы медсестер без отрыва от производства. Что значит 12 часов на ногах, а потом - учеба, сейчас мало кто себе представляет. Это притом, что у нее полиомиелит с детства, она инвалид.
    Что сделать еще? Однажды она решила сдать кровь. Никто не приказывал, не направлял, просто было чувство... Чувство переполняло ее и тогда, когда она сдала свои первые 450 грамм. Она написала несколько добрых слов и привязала записку к баночке со своей кровью.
    Случилось так, что ее письмо попало в руки к такому же неравнодушному, как и она, доктору в одном из полевых госпиталей. Он решил опубликовать его в газете вместе со своим ответом-благодарностью и рассказом, как помогла ее кровь поставить на ноги солдата. Заметка появилась в газете Ленинградского фронта «На страже Родины». С тех пор жизнь Ольги Степановны сильно изменилась.
    – Однажды я прихожу домой после ночной смены, а отец протягивает мне пачку писем. Я спрашиваю, что это? За весь месяц собрали? Нет, это только за сегодня почтальон принес.
    Сначала она отвечала на все письма сама, затем ей стали помогать ее подруги - студентки медицинского института, потом пришлось обратиться за помощью в газету. Чтобы никто из тех, кто написал письмо, не чувствовал себя забытым. Так появились статьи в разных газетах: «Родная кровь», «Фронтовое спасибо», «Ответ девушки на 600 писем».
    Ее приглашали на радио, с фронта стали приезжать бойцы, чтобы найти Ольгу Строкову. Найти, увидеть и сказать ей, что значила для них ее помощь. Рассказать, как вешали на стену землянок статьи с ее фотографией.
    Однажды пришло письмо, которое тронуло сердце особенно... «Славная девушка Оля! В землянке топится железка, на столе из снарядного ящика коптит фитилек, по полу бегают мыши, за окном третий день пурга. В плохую погоду не стреляем, нельзя наблюдать за падением снарядов и результатом трудов своих. Сегодня получены газеты. Прочитал я их, и захотелось мне написать Вам ласковое письмо. Так иногда нахлынут воспоминания детства – хочется с кем-то поделиться своим настроением, вот я и решил написать Вам, незнакомой мне девушке из Куйбышева...»
    Письмо было подписано – Вячеслав Строков. Однофамильцы. Может быть, поэтому, а может, и просто потому, что в письме было что-то особенно нежное и искреннее, возникла длительная переписка.
    – Вяч потом рассказывал, как ходил собирал по землянкам у бойцов заметки с моей фотографией, говоря: «Нечего, нечего, она моя! Не видите, что ли, у нее та же фамилия...»
    Строковы полюбили друг друга – по письмам. А после войны сыграли свадьбу.
    Война закончилась, Ольга Степановна пришла в МИД. Будучи потомственной переводчицей, она скоро добилась успеха благодаря своим профессиональным знаниям и небывалой жизненной энергии. Сам Може, по гениальным учебникам которого все учат французский, отметил ее, когда она приехала повышать свою квалификацию в 57-м году в Париж.
    В 65-м Ольга Степановна работала на авиасалоне в Ле Бурже. На триста человек делегации СССР всего 11 переводчиков. Летчики работали по сменам...
    – А мы работали целыми днями, потому что интерес к нашей технике был огромный! Французы стояли в очередь, чтобы попасть внутрь «Антея»...
    Муж ушел из жизни в 84-м. Сегодня Ольга Степановна окружена заботой своих близких. У нее большая гостеприимная семья. Двое шалунов правнуков. Меняется время, но не она – всегда молодая, веселая, жизнерадостная. Не дает грустить и жалеть себя память. Память прошедшего, пережитого живет в ее душе так же, как и окрепшие за годы военного лихолетья чувства - небезразличие и переживание за других людей, сопричастность к их судьбам и бесконечное желание помочь.

Константин Беляев


    Статья хорошая. Хотя правда и то, что многое здесь, как говорил в таких случаях В.А.Солоухин, «обложено розовой ватой». А одна небольшая деталь – то, что у Вячеслава к моменту встречи со «славной девушкой Олей» уже была семья, была законная жена и маленький сынишка – в статье и вовсе упущена. Впрочем, скорее всего, корреспондент этого и не знал.
    Не один год я искал этого самого Константина Беляева. Вышел в итоге на бывшего главного редактора «Хамовников» тех лет, Наталию Викторовну Якименко. Но в разговоре с ней выяснилось, что она такового не помнит. Значит, либо то был «разовый» автор, либо имя это не настоящее.
    Жаль, конечно, что «Вяч» упоминается в рассказе мимоходом, только в качестве мужа, и интересен лишь как автор письма с фронта. Кто он, чем занимался в жизни – об этом ни слова. Да Ольгу никогда и не интересовала его зоологическая работа, она была далека от науки. И весь исторический материал для статьи, разумеется, представлен с её слов, её подачи, её видения ситуации.


32.


    Поскольку дело это быльём поросло, и многое осталось для нас за кадром, не хочется никого персонально осуждать в свершившемся – ни Вячеслава, ни Ольгу. Вина тут обоих: её – в том, что убедила его оставить жену и сына, его – в том, что поддался на это, что повёл себя далеко не достойным образом по отношению к Марусе. Но не пристало внуку «бочку катить» на деда, я ведь и сам к такому же возрасту мог наломать дров (к счастью, не наломал), так что чья бы корова… А потому постараюсь воздержаться от оценок и ограничится констатацией фактов, да разве что ещё риторическими вопросами.

    Владимир Высоцкий в песне «Баллада о детстве» выразил это послевоенное явление в своей краткой и точной манере:


    Помню, что в милицейском журнале самого начала "перестроечной" поры, осмелившимся одним из первых цитировать короткие отрывки из произведений Высоцкого, строка «по своим да чужим» была всё же стыдливо опущена: «по домам» - и всё. А ведь одна из характерных черт середины 1940-х, чутко уловленная поэтом, как раз и состояла в том, что многие из вернувшихся с фронта завели себе новые семьи. Верна для иных случаев поговорка: «С глаз долой – из сердца вон». Да и вообще распад семей – одно из явлений любого послевоенного периода в истории европейских стран.
    Словом, по окончании войны Вячеслав обзавёлся новой супругой. Потом он осознал, что это было затмение. Мне думается, он попал в определенную психологическую зависимость от Ольги - натуры (как отмечают все родные) сильной и резкой, капризной и язвительной, но по-своему интересной женщины. Она любила искусство, часто посещала оперные и симфонические концерты, великолепно владела французским. И была, кстати, ярой атеисткой: найдя однажды среди его книг Библию, выбросила её в мусоропровод.
    Хотя что же это я - «была»? Ольга Степановна жива и сейчас, ей за 90, проживает она со второй дочерью Натальей и её семьёй в той же квартире на Фрунзенской набережной. Но я всё не нахожу случая познакомиться с ними по-настоящему, да и не уверен, захочет ли того она… А было бы интересно пообщаться!
    Из песни слова не выкинешь. Три послевоенных года – с лета 1945-го до лета 1948-го – Вячеслав словно пребывал в ледяном дворце Снежной Королевы, с осколками кривого зеркала в глазу и в замороженном сердце. Он вернулся с войны совсем другим человеком - не таким, каким так ждала его Маруся: был с ней холоден и даже груб, несправедливо и обидно обвинял во многом. Сколько страданий доставлял он ей своим нестабильным, неопределённым поведением в отношениях к ней! Сколько ненужных, бессмысленных терзаний испытывал и сам, заставляя себя бросить сына!
    (Ни разу папа не заговаривал об этой истории, он всегда был человеком скрытным. И лишь недавно, уже после его смерти в возрасте 61 года, мне стало известно из воспоминаний близких людей, насколько болезненно он всю жизнь переживал, так и не сумев до конца простить предательства отца, несмотря на их в общем-то тёплые отношения).
   
    Зачем он всё это устроил себе? Зачем нужно было отталкивать от себя беззаветно любившую всю жизнь только его Марусю, бросать через силу семью – и уходить к той, с которой, по свидетельству всех без исключения близких, почти сорок лет жил «как кошка с собакой», от которой постоянно куда-то сбегал - то на полевые работы, то на руководство студенческой практикой, то вообще на работу в другой город на несколько лет.
    Потому-то сказать, что он изгнал «вон из сердца» бывшую жену, будет неправильным. Напротив: как раз после развода летом 1947-го, как ни парадоксально, он стал вести с Марусей оживленную переписку – душевную, нежную, доверительную. Именно теперь, когда он окончательно «увяз» за послевоенные годы в отношениях с Ольгой, он наконец-то оценил кроткую и добрую Марусю, оценил её благородное поведение во всей этой не слишком красивой истории.
    Оценил – и влюбился заново! Это видно из его искренних писем, регулярно посылаемых ей в ту непростую для него пору на рубеже 40-х – 50-х. Ситуация перевернулась с ног на голову: теперь она стала для него той «побочной» женщиной, которой можно доверить всё, с которой позволительно быть свободным и естественным. Всё покатилось вспять, началось явное и стремительное потепление отношений.
   
    «Милая, родная моя и любимая Мусенька!» – вновь начинал он свои письма, как прежде.
    Только ей, и никому больше, он поверял душу. И она отвечала ему тем же.
    Поздравляя его с одиннадцатилетием их «мандариновой» свадьбы, она просит:
   
«Пиши мне обо всём, обо всём. Мне кажется, мы теперь понимаем друг друга, и если хочется – то пиши не стесняясь. Я не хочу, чтобы ты делал ещё глупости, слышишь? Ты ведь в сущности - хо-ро-ши-й! Правда?»


    Всё шло к тому, чтобы семья восстановилась «на новых началах», о чём писала и так мечтала преданная Муся. Но он всё тянул, а там и дети пошли – у Ольги с Вячеславом родились одна за другой две дочери. Мария, долгое время не знавшая этого, уже почти уверилась в его возвращении к ней. Она строила планы совместной жизни и даже путешествий.
    Представляю, каким страшным ударом стало для неё известие о появлении «нового потомства», от которого она его предостерегала! Этого-то она и боялась больше всего.
    И тогда, как и обещала ему, она нашла в себе силы поставить точку. Ушла от него с сыном сама, продолжая душой быть с ним. Отныне он только навещал их изредка, когда смог вырываться из Москвы. Желанным гостем для них он был всегда. И конечно, писал ей и сыну до последних своих дней. А она так и прожила в одиночестве до глубокой старости…

    Читая письма деда конца сороковых – начала пятидесятых годов, я вижу теперь такую вещь: насколько силён он был в профессиональной деятельности, в научных изысканиях, настолько же беспомощным и неуклюжим оказывался в человеческих, в семейных отношениях. Как у героя фильма «Осенний марафон», его политика «и нашим, и вашим» оказалась пагубной для него и близких.
   
   

    «…. Нет, я не жестокий, в этом беда моя в жизни: мне всех не хочется обижать, а обижаю всех, и в результате – себя больше всего… А что любишь меня – я чувствую и верю тебе, как никому другому.
    Да, ты мой друг, а не только жена!
    Одно, одно не могу тебе простить: зачем ты не удержала в своё время меня, а замкнулась в себе, подобрала Юрика и молчала! Почему тогда не кричала, не рвала на себе и мне волосы, не кляла меня? Ведь ничего не было бы этого, за что вся моя жизнь стала походной и неуравновешенной! Я тебя любил и знал первую, так надо было держать и держаться! Если я дурак был, так ты же умнее и дальновиднее была…
    Мусенька, родная моя, желанная! Вот и вырвался крик, а то действительно молчал всё время, горе своё переживая в себе, и сколько мне ещё переживать его! Слишком всё сложно стало, чтобы оборвать и сбросить тяжесть с души…»

   
    Но – поздно.
    А она не таким была человеком по самой природе своей, чтобы вопить «во всю Ивановскую», чтобы вцепляться в любимого мужчину и силой тащить его к себе. Она страдала молча, благородно, отстранённо.
   
    Я бы не углублялся в эти личные передряги, – в конце концов, мы сами во многом творим свою судьбу и получаем заслуженное – если бы не отразились они столь заметно на научном пути деда. В результате их он создал себе на оставшиеся ему три с половиной десятилетия деятельности как учёного неуютную, беспокойную и бестолковую жизнь – вечно в бегах, в духовном одиночестве и дискомфорте. А пробудь Мария возле него постоянно, всю жизнь - чувствую, что были бы у него и надёжный тыл, и внутреннее равновесие. И путь земной не окончил бы он, может быть, на десять лет раньше неё.
    Ведь она так мечтала обеспечить ему домашний уют и достойные условия для работы! Тогда, глядишь - и создал бы он что-нибудь фундаментальное в науке. Изучали бы его труды студенты и кандидаты, ссылались бы на них профессора и академики…
    А так, при всей полноте и глубине биологических знаний, пребывал он где-то не то, чтобы на научных задворках, - но на периферии, не на стержневых направлениях. Распылялся, менял места работы, метался из темы в тему, выдавал статьи по всевозможным текущим проблемам, кочевал по стране. И хотя большую часть времени он всё же проводил за письменным столом (в городской квартире, в Министерстве, на кафедре, в редакции), чувствовал он себя там не на месте. Отныне его стихией стали поле и лес, а привычным окружением и спутниками - палатка и сухой паёк, бинокль и полевой дневник…


33.


    Одумавшись, до конца жизни он продолжал сожалеть о своём поступке. Как-то, посадив меня, одиннадцати- или двенадцатилетнего, к себе на колени, дедушка долго и внимательно смотрел на меня, а потом проговорил задумчиво:
    – Да, большую ошибку я совершил в жизни. Очень большую!
    Тогда я не понимал ещё, о чём идёт речь, но слух мой пожизненно отпечатал в памяти горькую, покаянную интонацию, с какой это было сказано.
    Не понимал я и тех надежд, которые возлагал он на меня как на единственного продолжателя рода по мужской линии.
    Дед приучал меня с ранних лет уважать своё родовое древо. Его беседы со мной о том, что главное отличие человека от животного есть знание своих предков (о чём я упоминал в начале этой книги), всё же дали свои плоды – правда, много позднее. Если в детстве я пропускал его слова мимо ушей, то через десяток лет после дедовой кончины всё же стал всерьёз заниматься нашей родословной, собирать старинные фотографии предков и материалы о них.
    Некоторые друзья, видя мои генеалогические изыскания, удивляются:
    – Зачем тебе всё это надо? Брось ты, живые о живых должны думать. А ты копаешься в какой-то мертвечине!
    В таких случаях нелишне вспомнить высказывания кое-кого из умных людей.
    Русский историк А.О.Ключевский говорил: «Изучая предков, узнаём себя».
    «Блажен, кто предков с чистым сердцем чтит», – это уже из Гёте.
    Вспоминаются и пушкинские слова: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие». Как известно, Пушкин весьма почитал своё 600-летнее дворянство. Вот ещё одно его высказывание: "Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим".
   
    К сожалению, далеко не все в наше время помнят своих предков более, чем до дедушек, максимум до прадедушек, так уж нас приучили с подачи тех, кто совершил переворот 1917-го, а продолжатели их дела и сегодня пытаются превратить наше общество в стадо, у которого атрофировано историческое мышление. Они нанесли удар в самое уязвимое место, ведь сила нации в её корнях! Пробелы в истории – это дыры в национальном сознании. Без прошлого любая нация обречена, ибо в этом случае нет базы для её самосознания, а значит, и для развития.
    Если бы не уничтожались русские люди на протяжении 20-го века в политических и исторических катаклизмах десятками миллионов - сколько семейных легенд и преданий, сколько исторических фактов из жизни предков, сколько интереснейших родословных и их переплетений стало бы достоянием нынешних поколений едва ли не в каждой семье!
   
    Жаль также и того, что у подавляющего большинства современных моих соотечественников нет обычая оставлять потомкам мемуары и весь накопленный родом духовный опыт предков. Насколько более глубокими и достоверными были бы тогда наши исторические знания! Но, в отличие от, например, Англии, в которой делом чести всегда почиталось знать свою родословную и историю родной страны вглубь веков до малейших подробностей, у нас властьимущие пытались скрыть от народа историческую правду, истребить интерес к изучению истоков.
    До какого же извращения надо было дойти, чтобы люди у нас гордились своей безродностью, чтобы в почёте были «Иваны, не помнящие родства»! Такой подход к делу был все мои школьные годы. Упоминание предков было чем-то негласно-одиозным. Лучше всего было назваться «выходцем из простой рабочей семьи». Не поощрялись даже интеллигенты в роду, не говоря уже об аристократии или о «попах», как в моём случае. И не дай бог, чтобы к тебе с какого-то боку затесались буржуи, «голубая кровь». Это ставило клеймо на человеке. Тех неперевоспитавшихся, которые осмеливались заявлять об этом, быстро ставили на место - «перекрывали кислород» и начинали травлю (как в случае с Галей Строковой). Старшему поколению такие вещи памятны до сих пор.
    «Страна, забывшая свою культуру, историю, традиции и национальных героев - обречена на вымирание», - написал Лев Толстой.


    По поводу происхождения нашей фамилии дед как-то рассказал занимательное предание:
    – Родоначальник наш был человеком пытливым: с научной целью он прошёл на плотах всю Волгу, и ещё пытался изобрести средство от туляремии крыс и других грызунов. Был он хорошо начитан, без книги не проводил ни дня! Так вот: читая, он так торопился, что перескакивал через строчку. Отсюда и пошла наша фамилия!
    Версия эта, конечно, спорна, но остроумна и, по-моему, достойна быть упомянутой в семейных мемуарах.
   
    Первым прямым предком нашего рода исключительно по мужской линии, о коем достоверно известно, является донской казак Семён Строков, живший в середине 18-го века – отец Андрея Семёновича и дед Фёдора Андреевича Строкова, который, в свою очередь, и был отцом Петра Фёдоровича и дедом Всеволода Петровича.
    Что касается самой фамилии, то в "Новгородских писцовых книгах" впервые документирован с 1495 года крестьянин Емельянко Строков. Правда, найдено упоминание о некоем Феодоре Строкове, приставе тверского князя в городе Кашине, жившем чуть ранее, в середине XV века. Но неизвестно, имели ли они оба отношение к нашему роду.
   
    В околонаучной литературе я встретил ещё несколько различных версий происхождения фамилии Строков.
    Первая гласит, что она
“происходит от нарицательного «строка» — «расположенье чего-то по прямой черте, сплошной ряд, линия, порядок, дорожка, полоска, что идет тесьмой, лентой, гуськом». Исходя из этого, можно предположить, что Строком могли называть последовательного, рассудительного человека”.

    Там же:

    “В некоторых областях в прошлом был распространен глагол «строчить» — «бранить, журить». В таком случае Строком могли прозвать человека с властным, волевым характером.
    Кроме того, довольно часто подобное прозвище закреплялось за ябедой. Не случайно о клеветнике и доносчике в народе говорят: «Он жалобу строчит». Строк, со временем получил фамилию Строков”.

   
    Таким образом, мы познакомились уже с тремя толкованиями этимологии этой фамилии.
    Четвёртая версия:

    «Может статься, что родоначальника прозвали Строкой за усердие в письме: был он писарем или просто грамотен.
    Позднее канцелярских служащих народ презрительно называл «канцелярская строка».

    Пятая связывает его со «строками» – так называли в старину на Руси оводов, слепней. То есть «Строков» означало «подобный оводу» – назойливый, надоедливый человек.
    И наконец – последняя пока из обнаруженных версий, шестая, менее обидна и соотносит фамилию с белорусским «строки», что значит «веснушки»: Строков – веснушчатый.
    Хотя, насколько мне известно, в нашем роду не было ни белорусов, ни рыжих и веснушчатых. А вот насчёт назойливости – гм… не знаю, не уверен.



34.


    У писателя Сергея Васильевича Юрина в книге «Страна дубрав» есть рассказ, – а точнее, объёмный очерк из семи главок, – написанный в 1948 году, под названием «Мой товарищ Строгов». Он – о деде (в те времена у литераторов принято было изменять на одну-две буквы имена военных героев – вспомним, например, лётчика Мересьева вместо подлинного Маресьева в «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого). Юрин описывает различные эпизоды из жизни Вячеслава: от участия в финской войне до послевоенной научной работы в горах Кавказа, куда после войны Строков-Строгов был направлен для лечения.
    Впервые они встретились и подружились на Карельском перешейке в 1940 году, на финском фронте, – а затем, в разгар блокады, уже на невских берегах: после статьи о деде в одной из газет писатель специально приехал к нему в военчасть, чтобы повидаться и написать о нём подробнее.

    «Мастер огня гвардии старший лейтенант Строгов» – было напечатано во фронтовой газете. И фотография: длинная, черным веером борода. . . Но выправка, ордена, широкая грудь! Под стальной каской твердые, молодые глаза.
    Батарея, которой командовал Строгов, держала первенство по стрельбе… Это была грозная сила, снайперская часть, воспитанная отважным командиром».


    Так говорит о его бывшем боевом подразделении Юрин, сидевший вместе с приятелем в землянке под обстрелом.

    «Бойцы любили Строгова.
    Летом они приносили ему землянику.
    – Когда собирал ягоды?
    – Во время пастьбы лошадей, товарищ гвардии старший лейтенант!
    Получалось всегда так, что ягоды собирались во время пастьбы...
    – Разрешите получить обратно кружку, товарищ гвардии старший лейтенант!
    Чёткий поворот налево кругом, отдёрнутая от каски рука... и, только когда за бойцом закрывалась дверь землянки, Строгов, улыбаясь, принимался за землянику».


    Затем Юрин уже после войны случайно встретился с дедом на Сочинском побережье, где тот работал над проблемой изучения и разведения пробкового дуба.
   
    «Я потерял Строгова в лесах на Карельском перешейке. Нашел его снова в лесах Кавказа, уже после войны.
    Это было так.
    С знакомым ботаником, профессором Лесотехнической академии имени Кирова, мы поднимались в гору. Весенний буковый лес звенел голосами зябликов и свиристелей, как и у нас на севере. Из-под рыжих прошлогодних листьев робко выглядывали синие хохлатки. Когда ветер шевелил вершины могучих деревьев, под ногами у нас пробегали легкие блики и тени. Профессор был руководителем экскурсии студентов, которые изучали семьсот растительных видов Сочинского дендрария. Поминутно нагибаясь, чтобы сорвать то хрупкий анемон, то мясистый «петров крест», профессор говорил:
    - Плоды мыльного дерева похожи на сливы. Один сотрудник решил попробовать их — и можете себе представить, что с ним случилось... Яд, отрава!
    - Кто же этот ботаник, который не отличает ядовитые плоды от съедобных? — спросил я.
    - Не делайте поспешных заключений,— ответил профессор.— Специальность Строгова, собственно, зоология.
    - Какой Строгов? — перебил я.— Вячеслав?
    - Да. Вы его знаете?..
    … В тот же день мы встретились. Бывший гвардеец был в шляпе и черном драповом пальто. Он сильно изменился: лицо бледное, щеки впали, только черная борода развевалась по-прежнему: из-за нее в дивизии Строгова звали Миклухо-Маклаем».


    Довелось Вячеславу поработать и в должности заведующего лечебным отделом, а затем его назначили зав.отделом субтропического лесного хозяйства, благодаря чему он наконец-то получил в пользование вполне пригодный для жилья домик с огородом на территории самого Дендрария. Точнее, полдома. Без мебели, но – что немаловажно – со служебным телефоном.
    Домик стоял на горе, и из окон его открывался великолепный вид на море. Варина дочь, Инна Олейник, так описывала через 50 лет это жилище в своих мемуарах:

   
«… в одноэтажном доме, но на очень высоком фундаменте, у него были две комнаты и веранда с отдельным входом. Крыльцо высокое, ступенек в десять. С одной стороны   –   вплотную к стене дома, с другой   –   перила. Перед домом росли огромные деревья, платаны, листья у них похожи на кленовые. Тут же, на улице, водопроводный кран. В доме воды не было».


    Дома на этом месте давно уже нет (Инна побывала там в конце 1990-х), но платаны сохранились. Высоченные, они растут там до сих пор.
    Именно в этом доме и навещал деда Сергей Юрин после того, как неожиданно вновь повстречался с боевым другом:
   
    «Мы разделись в маленькой прихожей и пошли в комнату. Хозяйка на кухне жарила камбалу по-гречески, пахло на весь дом. За окном свешивались плакучие ветви эвкалипта с голым розовым стволом. Был виден порт, белый санаторий и далекий Дагомыс. Внизу голубело море.
    Но когда на столе зазвонил телефон, и мой товарищ, сняв трубку, знакомым голосом сказал:
    – Строгов у телефона! – мне показалось, что я ослышался.
    Надо было:
    – Гвардии старший лейтенант Строгов у телефона!
    И до того пахнуло фронтовым прошлым, что я увидел, будто сидим мы согнувшись в землянке, кругом снег и ели, а близко слышны разрывы."




35.


    Перед этим Вячеслав длительное время лечился в сочинском санатории («…то ли санаторий, то ли барак», – жаловался он в одном из писем Марусе), ибо последствия военных ранений и контузии были серьёзными – отнимались ноги, тело не хотело слушаться.
    Лечили его сероводородными ваннами.

    «Бывшего артиллериста пеленали, как младенца, в тёплые одеяла и везли на Мацесту. Тело в ванне краснело, кожа покрывалась серебристыми пузырьками газа. После ванны – ощущение странной, давно не испытанной юношеской лёгкости. Но угнетало отсутствие зимы, тягучие, по неделям, дожди».
   
    «Так прошло около года, и вернулась первая после войны весна. Море в тумане было молочно-зелёное, фиалки и примулы скромно выглядывали из-под обрыва. Цвела жимолость. Всё под дождём.
    А вечером проглянуло солнце. Строгов наблюдал его с балкона. Оно село, как докрасна раскалённый уголь, один уголь в синей дымке, без лучей. Лишь вверху, по перистым облакам, сияли пурпур и золотые маски.
    Сестра, заглянув в палату, вдруг ахнула и побежала доложить дежурному врачу:
    - Больной Строгов на балкон выполз!
    Две женщины в белых косынках поспешили в палату. Строгов уже сидел в плетёном кресле.
    - Что вы тут делаете?
    - Дроздов слушаю! – сказал Строгов.
    Дрозд и на самом деле сидел на верхней ветке могучего дуба и пел свою песню вечерней зари, как поёт он её везде, на севере и на юге».

    Постепенно, заново учась владеть ногами, он стал совершать периодические (когда отпускала боль) прогулки вдоль морского берега и в парке. Рядом находилась Лесная опытная станция, и там он однажды увидел знакомого профессора, преподававшего ранее в ЛТА (Юрин не называет его, но предполагаю, что это был Григорий Евсеевич Осмоловский, в те годы он был директором Сочинского Дендрария). Встреча эта определила жизнь Вячеслава на несколько последующих лет. Профессор, у которого бывший студент, истомлённый бездельем в санаториях, попросил работы по зоологической части, за неимением таковой порекомендовал ему заняться пробковым дубом. Он убедил Вячеслава в важности и полезности этой темы, разрабатываемой в своё время знаменитым биологом-селекционером И.В. Мичуриным.
    Вот как передаёт Юрин их диалог:

    « ... – Не могу больше переносить лазаретную обстановку, не могу без работы! - пожаловался Строгов. - Как вы думаете, можно стать прежним после трёх лет на передовой, да ещё в ленинградской блокаде? Врачи уверяют, что к лету следующего года я опять стану «довоенным». Ваннами лечат... А мне бы на работу!
    Профессор испытующе посмотрел на бородатого, с бледным лицом человека. Рад бы помочь, но, насколько ему известно, никаких тем по зоологии в дендрарии нет. Вот если бы в Ленинграде...
    – Об этом не может быть и речи, - прервал Строгов. - Врачи решительно не отпускают на север!
    – Гм... А отчего бы вам не стать «королём пробки»? - предложил вдруг профессор.
    В Грузии, вблизи Очемчир, находились старейшие плантации пробкового дуба, да Хостинская плантация – около ста гектаров, да в самом дендрарии гектара два...
    Строгову предлагали стать ботаником.
    – Что я должен буду делать? – вяло спросил он.
    – Изучать формовое разнообразие пробкового дуба и находить самые полезные формы, – ответил профессор. – Пустая, кажется, вещь – пробка, а подите, обойдитесь без неё! Вот вам мичуринская тема: создать такие формы, которые можно было бы продвинуть на север... Не забывайте, что вы и лесовод. Семьдесят реликтовых видов растут здесь, многие из них нигде не встречаются, кроме Кавказа. Вам придётся лазать по горам, искать и находить... Работа творческая...
    – Да? – спросил Строгов.
    – Удивительное дело! – продолжал профессор. – Смотрю я на вас и не знаю, что думать... Ведь, бывало, целые рефераты читали о связи животных и растений, о сезонных кочёвках лосей, о том, когда и почему им нужна осиновая кора или корневище аира... Выходит, ботаник и зоолог-то соседи?
    Строгов мог бы возразить профессору: то, о чём он говорит, – только одна сторона дела, и не самая для него интересная. Но он промолчал. Недалеко от дендрария был дом, где жил Николай Островский. Вот как он преодолевал свои недуги и находил новое творческое место в жизни?..
    Над предложением профессора стоило подумать».


    Так и стал Вячеслав Строков сотрудником Дендрария.
    Без особого энтузиазма принялся он за новое для него дело. И… понемногу втянулся! Стал совершать вылазки в горы - сначала на день, а потом и на несколько.
    Походы эти стремительно возвращали ему прежний интерес к природе.

    «В горы Строгов пошел на своих неокрепших ногах уверенней, чем с поддержкой няни ступал на гладкий паркет санатория.
    Тишина синеющих в отдалении вершин, запах хвои, самый воздух, заставлявший дышать полной грудью,— все это само по себе было целительным.
    Первая же встреченная Строговым горная куропатка сразу заставила его забыть несколько бездеятельных санаторных месяцев.
    Пахучие горные цветы уже не оставляли его равнодушным.
    Кавказские леса мало походили на леса севера.
    Перевитые лианами в приморской зоне, на высотах они становились просторнее. Среди дубов вдруг попадались грецкий орех или черешня.
    Однажды он вспугнул стадо диких кабанов, которые кормились каштанами.
    Отчищенные до серебряного блеска, сияли вокруг снеговые цепи.
    Никто не знал, что иногда Строгову приходилось, взбираясь к вершинам, отдыхать у каждого дерева, так он был слаб. Но с каждым походом он забирался все дальше, все выше. Он взял работу на лесной опытной станции — обследовать пихтовые насаждения. Для этого приходилось подниматься на высоты свыше тысячи метров.
    Высокогорные поляны были покрыты предальпийской растительностью, скрывавшей человека. Стебли лиловых колокольчиков достигали вышины двух метров. Соцветия зонтичных поднимались неправдоподобными шатрами, и пчелы летали над рододендронами, собирая пьянящий мед.
    Горные луга цвели, казалось, вечно. Они не знали степных засух. Север снова дохнул в лицо Строгову. Стали попадаться карликовые березки. За ними — скалы, тундры, льды.
    «Вот и север»,— думал он, изнемогая...
   
    Горец-лесник нашел Строгова лежащим без сознания на высоте двух тысяч метров и принес его в свою хижину.
    Предки лесника, молокане, бежали в эти неприступные выси от преследований царя. На крыше хижины лежали гранитные обломки, вход был украшен турьими рогами, и медвежья шкура сушилась на ветру. Здесь молодой ученый прожил несколько недель почти в одиночестве, питаясь медом и медвежьим жиром: то и другое лесник заставлял есть большой деревянной ложкой.
    — Противно же, невмоготу!— взмаливался Строгов.
    — Все равно ешь! — строго приказывал горец.
    В довершение приключений Строгова застала в горах зима. С рюкзаком, набитым таблицами и вычислениями, он хотел добраться до Сочинского шоссе, но на полдороге изменили ноги; случилось это посреди бурного холодного ручья, через который он переходил вброд.
    Седая волна подхватила, протащила несколько метров. Уцепившись за корень, Строгов встал. На ближайшей колесной дороге его подобрала арба.
    — Месяца два,— рассказывал он мне,— я думал, что переберусь к праотцам. Но купание ли это, бродячая ли жизнь с ночевками где попало, с питанием как попало, только ноги мои перестали болеть. Возможно, целебный медвежий жир и мед помогли...
    Остаток зимы он работал на пробковой плантации, а весной снова ушел в горы.
    В горах шло строительство, гудели взрывы: будто гигантский рельс протаскивали по скалам, и скалы рушились... Кончилось все певучим, струнным звуком дальнего эха.
    Однажды в совершенно диком месте Строгов встретил девушку.
    Она сидела под черным зонтом на желтом ящике. Костюм ее был таким городским и так не соответствовал ландшафту с водопадом и парящим орлом, что Строгов невольно, без предисловий, спросил:
    - Вы кто?
    - Геодезистка,— скромно ответила девушка, поправляя берет.— А вы?
    - Я ботаник...— сказал Строгов.
    Его смущенный вид, какие-то зеленые хвосты, торчавшие из рюкзака, были более убедительны, чем его слова, и девушка, махнув рукой, рассмеялась:
    — Видно, все мы солдаты одной армии!
    — Следопыты! — подтвердил Строгов.
    Они дружески проговорили еще несколько минут и расстались: она склонилась к теодолиту, он, раздвигая колючки, полез на скалу.
    Когда он вернулся в Хосту, на море после шторма катилась мертвая зыбь. Строгов с наслаждением искупался, подставляя спину мутной волне.
    Потом долго ходил по пляжу, рассматривая «дары моря». Среди гальки и щепочек попадались веточки самшита и мокрые листья.
    Вот что ему было нужно!
    Он наклонился и долго перебирал листья в руках».


    Строковская научная селективная работа давала хорошие результаты.

    «На плантации, за чаем с вареньем из кисленького кизила, Строгов рассказывал заведующему о своих путешествиях.
    - На переправе через речку в «люльке» (две перекладины на колесиках, бегающих по стальному тросу) чуть не остался без пальцев, неосторожно сунув их под колёсико...
    Пробковый плантатор искоса поглядел на Строгова.
    - И что же?
    - Да ничего,— ответил Строгов.— Взвыл я на всю долину, перепугав до смерти лесничего, который сидел впереди меня... А в лесу нашел тисс; тут уже, за то, что не знал, попало лесничему от меня. . . Тисс, как вам известно, порода, медленно растущая, семена всходят на третий год после посева,— а тут естественным путем, в лесу, богатое возобновление... И маточное дерево стоит на краю пропасти, современник мамонтов и пещерных медведей!.. Ну, а как ваша плантация?
    – Кора на дубах – как замша! – сказал заведующий. – Вы что же, теперь совсем к нам или… опять на экскурсию?
    – Какие же экскурсии? - возразил, обидевшись, Строгов. – Я работал на определённые, заданные темы.
    О главной «теме» он не сказал: это был зелёный мир, возрождавший его к жизни и вновь заставивший полюбить её».

   
    Обширные фрагменты из очерка я процитировал оттого, что книга Юрина давно стала раритетом, её экземпляров по стране сохранилось очень мало.
    Кстати, благодаря этому писателю я получил – примерно через год после выкладывания своей книги в Интернет – письмо от интересного человека. Это военный журналист и краевед, житель подмосковного Юбилейного, полковник, член Союза писателей России и ответственный секретарь журнала «Ориентир» Леонид Михайлович Горовой. Он писал:
   
    «Уважаемый Михаил!
    Разыскивая сведения о прозаике Юрине, нашёл в Сети Вашу книгу "О тех, кто рядом" и с большим интересом прочитал Ваши мемуары о дедушке "Натуралист и артиллерист". Написанные тонко, с чувством и - главное - с большим тактом, они пришлись мне по душе».

   
    Далее Леонид указал на пару фактологических неточностей в тексте, которые я благодаря ему сразу исправил, и продолжал:
   
    «…Возвращаюсь к Юрину. Этот писатель ныне основательно забыт, а книги его с 50-х годов не переиздавались… Я интересуюсь биографией Юрина, в особенности его работой в начале 30-х годов в Болшевской трудовой коммуне.
    К сожалению, в доступной биографии Сергея Васильевича Юрина в период с середины 30-х годов имеется пробел. Где он был, чем занимался? Может быть, сидел? Если Вам ещё что-нибудь известно о С.В.Юрине, кроме того, что Вы написали, сообщите, пожалуйста. Заранее благодарен Вам за любой ответ. С уважением и наилучшими пожеланиями - Леонид Горовой».

   
    Так мы стали переписываться, что продолжается до сих пор. К сожалению, я практически ничем не мог помочь Леониду со сведениями о С.В.Юрине, разве что отсканировал и переслал биографию и неизвестный ему портрет писателя, напечатанные в книге "Страна дубрав". Зато сам он докопался до многого и, просиживая в архивах института мировой литературы им. А.М.Горького, нашёл ещё ряд произведений С.В.Юрина.
    Вот так творчество практически забытого писателя свело нас друг с другом.
    Жаль, что талантливый рассказчик, обладавший неповторимым стилем изложения, так рано умер.
    «Тяжелый недуг, которым страдал С.В.Юрин, в 1952 году преждевременно оборвал жизнь и творческую деятельность писателя», – сообщается в его биографии.
    А проживи он ещё лет двадцать – надо полагать, появились бы у него новые записки о В.В.Строкове. Было о чём писать.


36.


    В мае 1946 года, по случаю получения во временное распоряжение этого самого домика в Сочи, были перевезены в него Вячеславом все члены его семьи: мать Елена Павловна и её старшая сестра Евгения («тётя Еня»), обе дедовы сестры Юля и Варя, отощавшие за годы войны до дистрофии, и двое малолетних вариных детей - Володя с Инной.
    Разрешение на въезд семьи выхлопотал всё тот же Г.Е.Осмоловский, который не хотел, чтобы Вячеслав «сбежал» работать в дорогой ему Ленинград.

    Нелегко дался этот переезд с детьми и вещами, все претерпели множество волнений и мучений. Длился он несколько дней   –   поездами и пароходами, со множеством пересадок.
    «Дорога обошлась нам в 2500 р. Основное – носильщики, «калым» при пересадке и еда», - вспоминает дед в письме к Марусе.
    Да ещё пришлось везти за собой мебель: кровать, сундук, этажерку и пять стульев. Её отправили «малой скоростью», вдогонку. Сегодня это выглядит странным: тащить мебель через всю страну, когда те же подержанные кровати и стулья можно купить за гроши в любом городе, а то и получить даром! Но в те времена она представляла собой такую ценность, что багажные поезда нередко обворовывали.
   
    «… Намучился и я, и все, кроме ребят, ужасно. Пересадки были в Сталинграде и Кавказской, да ещё в Саратове достал билеты за полчаса, и в довершение всего Юля опоздала к поезду, на другой день в Сталинграде я её принял с парохода - догнала. Этот непредвиденный расход обошёлся нам ещё в 430 рублей».

   
    Приехала вся компания 19 мая. И пока не выселили из дома «чуждого дендрарию человека», жили две недели всемером, деля общую для всех кровать, «в комнатёшке 3 х 4: в одном углу плита, в другом наши чемоданы, полкомнаты занято постелью, от стенки до стенки, и ещё стол стоит».






























                1) Юра Строков (1945 г.);
                2) "Выжила!" (тушь, кисть, 18х25, 1945 г.) - одна из немногих подписанных работ Юлии Строковой, с изображением Марии Ломако в конце войны;
                3-4) Письмо Вячеслава сыну Юре (1945 г.);
                5) Дом в сочинском Дендрарии, где жил и работал В.В.Строков после войны (1946 г.);
                6) Семья на крыльце дома (1946 г.);
                7) На главной лестнице Дендрария: Вяча, Варя, Елена Павловна, Юля и варины дети Инна и Вова с Гайдой на руках (1947 г.).

    К непосредственной биологической работе в качестве заведующего отделом сочинского Дендрария Вячеслав приступил 28 мая. С 1 по 25 мая ему зачислили в отпуск по демобилизации. Но без сохранения содержания.
    За годы пребывания в Сочи он сильно продвинется в науке как биолог – в основном как лесовод и орнитолог. Много позднее, уже в наши дни, один из научных журналов напишет:

    «Вячеслав Всеволодович несколько лет проработал на Северном Кавказе в Причерноморье, и его публикации о птицах данного региона до сих пор регулярно цитируются российскими специалистами. Но жизненные пути этого ученого для многих представителей нынешнего поколения зоологов оставались малоизвестными».

    (Скорее всего, слова эти принадлежат проф. В.П.Белику).
   
    Интересны флора и фауна этих мест: здесь есть где развернуться и лесоводам, и энтомологам, и орнитологам, и ботаникам. Есть ряд её отличительных особенностей. Например, в Сочи прилёт скворцов на поля означает приближение зимы, а не лета, как привыкли люди в других местностях. Дело в том, что весной, возвращаясь на север, стаи скворцов пролетают высоко в небе без остановки – так стремятся они домой. И только осенью, двигаясь к югу, скворцы позволяют себе спуститься, чтобы подкормиться в дорогу.
    Жена директора, Варвара Ивановна Осмоловская (1916 - 1994), тоже была орнитологом, долгое время изучала синиц. В годы войны она поневоле повторила некоторым образом судьбу Вячеслава: из-за наступления немецкой армии ей и подруге Татьяне Дунаевой пришлось в течение нескольких месяцев кочевать с оленями в тундре, куда они отправились в летнюю аспирантскую экспедицию. Впечатления от этого периода она отразила в рукописи "Ясной, солнечной ночью... (о жизни двух москвичек в тундре Ямала в годы войны)".
   
    Кое-что из сочинских наблюдений Вячеслав тоже описал в книгах.

    «Хороши вечера в начале ноября на Черноморском побережье Кавказа, теплый ветерок врывается в раскрытые окна, глухо шумит прибой, в воздухе носятся насекомые, белыми точками мелькая в лучах электрического освещения.
    На собрании сотрудников Сочинской лесной опытной станции «Дендрарий» директор делал доклад, слушателей клонило в сон. Неожиданно из темной глубины парка раздался все заглушающий, в несколько голосов, визгливый вой, вопли, взлаивание и завывание. Директор прервал чтение доклада и, глядя на заулыбавшихся сотрудников, сказал с усмешкой: «Приветствовать нас пришли, да временем ошиблись, я еще не кончил!» Воющее зверье, нарушившее торжественность собрания, быстро разогнали».
   
    «В помещении одного научного учреждения в г. Сочи около стены стоял громадный шкаф с множеством выдвижных ящиков, в которых хранились семена. В комнате сидели и работали научные сотрудники. В феврале, когда за окнами был небольшой мороз (а по черноморским понятиям это был большой холод), со стороны шкафа стал доноситься тонкий писк. Прослушивание частей шкафа не позволило точно установить место, откуда раздавался писк, пришлось выдвигать все ящики подряд и в одном из них нашли в семенах с пуховой оболочкой 7 детенышей землеройки».
   
    "На Черноморском побережье Кавказа, в районе Красной Поляны, я наблюдал осенью, как стаи черных дроздов по утрам тянулись со всех сторон к одному месту в лощину в глубине гор. Вечером дрозды, приблизительно в одно время возвращались обратно. И так в течение не одного дня.
    Заинтересовавшись поведением дроздов, совершавших местные правильные ежедневные перелеты, я утром отправился в этом же направлении, куда летели дрозды. Не скоро я получил объяснение их перелетов. Семь потов сошло, пока я с горки увидел громадную площадь, сплошь заросшую виноградом, плодами которого кормились шумные стаи дроздов, кавказских соек, жировали кабаны и, судя по тому, как они шарахнулись в сторону, сюда заглядывал и медведь.
    Когда-то дрозды занесли сюда виноградные семена местного сорта Изабелла, неприхотливого, хорошо переносящего небольшие морозы и обильно плодоносящего. Семена проросли, побеги окутали ветви грабов и буков, разрослись, стали плодоносить, и в лесу, куда и лесник не заглядывал несколько лет, образовался виноградник, привлекающий к себе ежегодно пернатое и звериное население из окрестных ущелий и с гор".

   
    Немало его статей посвящено северокавказскому региону страны. Строков приезжал сюда работать и позднее, когда жил уже в Москве. Например, лето и осень 1955-го он провёл на лесосеке в районе Майкопского и на пробковой плантации возле Хосты. В результате появились новые научные статьи о птицах Сочи-Мацестинского района и о пробковом дубе.


37.


    А с приходом лета удалось и шестилетнего Юрика перевезти туда же, к Чёрному морю, несмотря на то, что Вячеслав уже почти решился оставить к тому времени семью. Маруся уступила ему в предложении отправить их сына на полгода в Сочи: после блокадных месяцев больному и ослабшему ребёнку необходим был тёплый морской климат.
    Требовало поправки и психическое здоровье блокадного мальчика. В одном из прежних писем Вячеслав пишет Мусе из Сочи о том, что получил «рисунок сынули – пароход с зенитками, бьющими в белый свет, как в копеечку. Это психическая травма от войны у сынули, эти зенитки, не может он их забыть».
    Все послевоенные месяцы он продолжал питать к Юре отцовские чувства, хотя в связи с новыми привязанностями и уходом от жены не позволял им развиваться в себе. Он убедил себя и других, что камнем преткновения между ним и супругой стали разные взгляды на воспитание мальчика.
    «Я не умываю руки, мне очень тяжело даётся отход от Юрика, но он весь твой, и моё присутствие не принесёт уже желаемого мне».
    Позднее он осознал, что был неправ.
   
    Он и Марусю звал приехать сюда, в Сочи, но она понимала, что для неё бросать Ленинград, бросать жильё в нём и работу в «Ленэнерго», да ещё при нестабильном отношении к ней Вячеслава - авантюра.
    Да и сам Вячеслав сознавал, что он здесь только временно.
   
    « Я не говорю, что я навечно здесь, - может случиться, что года через три (после повторных Мацест) выкачусь отсюда севернее, но не севернее Москвы. А пока работа и работа производственного порядка..»
    «Я знаю, тебе нелегко будет расстаться с Ленинградом, ты сроднилась с ним, но мне обязательно надо побыть здесь года три, чтобы иметь Мацесту, иначе я останусь калекой навсегда, и калекой неработоспособным».
    « Я подсознательно всё ещё мечтаю о возвращении в Ленинград, хотя климат мне там явно неподходящий».

   
    Вот и пришлось ему навсегда отказаться от радости общения со снегами и морозами, которые он так полюбил за годы 16-летнего пребывания в Сибири.
    Звал его «папой» и Варин сын Володя (старше Юры на два года), ведь во время пребывания в Сочи Вячеслав усыновил по всем законам восьмилетнего племянника, подарив ему свои фамилию и отчество.

    «С Вовиным отцом получилось что-то не то, - пишет Инна, - и мама ушла от него, вернувшись к бабушке, ещё до рождения Вовы. И чтобы никакой памяти о Викторе Зубцове не осталось в нашей семье, Вову усыновил Вячеслав, дав ему свою фамилию и отчество».

    Второй варин муж Пётр Олейник, отец Инны, в первые месяцы войны погиб на фронте. Память его до сих пор священна для Инны Петровны. А сын Вари, таким образом, вместо Владимира Викторовича Зубцова стал Владимиром Вячеславовичем Строковым, то есть как бы родным, а не двоюродным братом моему отцу Юрию Вячеславовичу Строкову.
   
    В смысле выживания в Сочи почти все надежды Вячеслав возлагал на огород, который разбили возле дома, так как цены на рынках были запредельные. Засеяли большие площади кукурузой, фасолью, картофелем, огурцами, тыквами, помидорами, зеленью. Почва была неплодородной, глинистой. К тому же глина затвердела, как кирпич, из-за долгого отсутствия дождей. Но огород был единственным способом как-то прокормиться вместе с детьми. Очень хотелось ему завести ещё и козу, но не было лишних двух-трёх тысяч.
    Бытовые трудности давали себя знать буквально во всём, даже письма он писал на грубой обёрточной бумаге («Здесь я уже испытываю большой голод в бумаге любого качества»).
   


38.

    Зато само место проживания было превосходным. В тех же «Мемуарах» середины девяностых Инна напишет:

    «Жили мы в парке Дендрарий - своего рода ботанический музей. Оформлен он был красиво, парадная лестница с фонтаном и скульптурами поднималась к санаторию. Главный вход был с проспекта Сталина - полукруглая колоннада, в центре которой была великолепная клумба. На эту клумбу по вечерам прилетали огромные ночные бабочки.

    Нижний парк, между шоссе и морем, был тогда дикий, не было там аллей и скамеек, и уж конечно, не было огромного аквариума с морской живностью, который стоит сейчас. Были огромные деревья, все переплетённые лианами. И лазали мы по этим лианам, как мартышки, было это просто: лианы, извиваясь, тянулись вверх от самой земли, а раз просто, то и приятно».


    Дети на всю жизнь запомнили сказочные красоты Дендрария, его парки в итальянском, английском и древнегреческом стиле, его скульптуры и неповторимые вазы работы французских и итальянских мастеров, фонтаны, Мавританскую беседку, оранжерею и розарий. А ещё - уникальные коллекции пальм, сосен, бамбуков и дубов, собранные за полвека до того основателем Дендрария Сергеем Николаевичем Худековым
    Для Вячеслава же особый интерес представляла фауна Дендрария: лебеди, пеликаны, утки, ондатры, дикобразы... В парке он как-то обнаружил гнездо кавказского сорокопута-жулана, изготовленное почти целиком из обрезков фотобумаги, выброшенных поблизости, вероятно, каким-нибудь фотоателье. Позднее дед упомянул об этом интересном случае в одной своих статей.
    Далее Инна вспоминает:

    «Однажды дядя Вячеслав принёс щеночка-девочку, такого маленького, что он умещался в ладони. Щенок был совсем молочный, слепой ещё. Собака-мать родила щенят и всех сожрала, а эту успели отнять. Назвали её Гайдой. Бабушка выкармливала её молоком, вставала к ней в ночь по нескольку раз, а чтобы молоко было тёплым, бабушка держала бутылку на груди. (Я тоже так делала, когда ездила в ГДР с грудной Варей). Гайда платила бабушке верной любовью, маму и Вячеслава признавала, а нас с Вовой в грош не ставила. При играх и возне норовила тяпнуть, да не в шутку, а как следует. Наверно, и мы были хороши, дразнили и трепали её...»

    Гайда прожила у них всю жизнь, до глубокой (по собачьим меркам) старости.
    В тех же «Мемуарах» Инны - воспоминания, связанные с многострадальной Еленой Павловной:

    1946 год, карточная система. Жили впроголодь, но это не запомнилось. Помню только один эпизод: вечером, перед сном стою в кроватке и прошу у бабушки хлебца. А она говорит, что нету. А я ей отвечаю, что я сама видела, как она корочку спрятала.
    - Это тебе на завтра, в детский сад.
    - Ну бабуля, дай, я завтра просить не буду!
    А бабушка плачет, слёзы текут у неё по лицу, и уговаривает меня спать, хлеба не даёт. А я смотрю на её слёзы и про себя думаю: что же это она плачет? Ведь это я хочу есть, а не она!


    Работая в дендрарии, Вячеслав написал несколько научных работ, готовясь защищать кандидатскую.
    Из книги С.В.Юрина:

    «На дороге, близ устья Мзымты, там, где через нее перекинут длинный мост, на плоской наносной равнине у моря, стоит Адлер — черноморский городок с большим будущим.
    Есть в Адлере старинная кофейня. За столиками сидят колхозники, табаководы и виноградари, мастера цитрусоводства и зимнего огородничества, агрономы-садоводы, рыбаки и охотники, спустившиеся с гор.
    Посреди улицы стоит толстая пальма. Игроки в домино вытирают пестрыми платками потные коричневые лица.
    И каких только историй здесь не услышишь!
    Больше всего разговоров, пожалуй, о новостройках. Хозяйство прибрежья изменится совершенно. Будут проведены воздушные дороги с гор для вывозки неисчислимых лесных богатств Кавказа.
    — Черт их подери, этих фашистов! — воскликнул кто-то из игроков в домино.— Не будь войны, все это было бы уже сейчас!
    Тут я увидел бородатого, по-походному одетого человека в выгоревшем пальто. К стене рядом с его столом были прислонены три большие пластины коры пробкового дуба.
    Это был Строгов.
    Мы поздоровались.
    - Далеко сейчас?
    - В Грузию! Вот «раздел» первые три дуба,— показал он на пластины.— Везу определять их технические свойства. Хотя пробковый дуб и не лось, а кажется, я справился с ним, постиг его культуру и могу уже снимать с него шубу.. . Мы вспомнили все наши встречи...
    Я спросил:
    - Ну как, собираетесь на север?
    - Пустое! — махнул рукой Строгов.— Я уже несколько раз бывал там! — и он показал на далекие снеговые хребты, сверкавшие над мглистым ущельем».
   
    «На днях Вячеслав Строгов приехал в Москву. По-прежнему высокий, стремительный, с бородой, как на портретах Миклухо-Маклая.
    Когда я пожимал ему руку, то заметил на большом пальце правой руки почерневший ноготь.
    - Люлька? — догадался я.
    - Она,— сказал Строгов и по-детски дунул на больной палец.— Ничего, до свадьбы заживет!
    Он привез с собой толстую рукопись, одобренную ученым советом. Ее длинное, с латинскими терминами название здесь можно не приводить. Оно касается разведения на Кавказе пробкового дуба на очень большой площади».


    Тогда многим казалось, что это и есть его научный путь на всю дальнейшую жизнь. Но вышло по-иному...
    Рассказывает Михаил Маратович Диев:

    «В Сочи Вячеслав Всеволодович занимался пробкой очень серьёзно. Он подготовил огромные материалы по использованию пробкового дуба и амурского бархата в промышленном производстве. Например, если помните, в металлических крышках на стеклянных бутылках от лимонада и пива была всегда изнутри прокладочка такая из пробки. Так вот это – его идея!
    И пришлось ему уехать куда-то в командировку. Все эти материалы он оставил в столе, на попечение товарища. А когда вернулся – оказалось, что товарищ воспользовался этими материалами и защитился на их основе...
    Помню, как Вячеслав Всеволодович закончил свой рассказ фразой:
    – Вот так я стал орнитологом!»



39.


    В 1947 году В.В. Строкова переводят на работу в Москву, в только что созданное Министерство лесного хозяйства России, и назначают начальником Отдела защиты леса от вредных насекомых и болезней. В этой должности он проработал ровно четыре года. Должности кабинетной, а потому неуютной для него: слишком уж он привык к кочевой жизни и постоянной работе в поле. Но стране нужны были сведущие в лесоводстве учёные, и дел в министерстве в ту пору было «выше крыши» – достаточно вспомнить популярные тогда учёные баталии о лесоустройстве и пользовании лесными материалами, о лесном хозяйстве и «принципах неистощительного пользования лесом».
    Итогом явилось то, что уже на следующий год в стране был принят «Сталинский план полезащитного лесоразведения» – очередная грубая попытка власти вторгнуться в ранимую экологическую систему страны и изменить её. И хотя любое чиновничье вмешательство в неё, как известно, плохо оканчивается (вспомним освоение целины в 70-е годы), – тогда это принималось на «ура». Правительство надеялось таким образом бороться с нестабильностью урожаев, с засухами, а следовательно, и с грозящим стране голодом в неурожайные годы. За 15 лет планировалось создать 5320 километров лесополос – по берегам Волги, Урала, Дона и других крупных рек, десятки тысяч водоемов, сеть громадных оросительных систем. Предполагалось, что если вместо степей появятся леса, задерживающие суховеи, сразу наступит изобилие в стране. «Природа покорится большевистской воле!» - писали газеты.
    Вот типичный абзац из прессы тех лет:

    «В гениальном труде Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» говорится: «Познав законы природы, учитывая их и опираясь на них, умело применяя и используя их, люди смогут ограничить сферу их действия, дать разрушительным силам природы другое направление, обратить их на пользу общества». Мудрые сталинские слова с особой силой подтверждаются успешным выполнением величайшего в истории плана преобразования природы, осуществляемого в нашей стране».


    А вскоре вышел и известный роман Леонида Леонова «Русский лес» на ту же заказную тему.
    И никто из высших партийных руководителей в своём рвении переделать природу не спросил климатологов: а возможно ли вообще задержать лесополосами мощные воздушные массы азиатских антициклонов? Как выяснилось при позднейших расчётах, высота деревьев для этого должна быть, по крайней мере, в 20 раз больше, то есть около 100 метров!
    Из-за отсутствия техники и научной базы посевы неизменно гибли, план не выполнялся, следствием этого были приписки со стороны секретарей паркомов. Все попытки сажать дубы в Курской, Сталинской, Воронежской, Харьковской и Ростовской областях по «квадратно-гнездовому способу», продвигаемому академиком Т.Д.Лысенко, терпели крах. И хотя интенсивность лесопосадок была в 75 раз выше, чем в довоенные годы, практически весь лес, посаженный с таким трудом, в итоге погиб. Страна потеряла на этом огромные деньги, и после смерти Сталина грандиозное начинание постарались быстренько позабыть. Прав оказался академик Владимир Николаевич Сукачёв, изначально критиковавший в конце 1940-х квадратно-гнездовой метод (тот самый, преподававший в Лесотехнической академии, на которого Вячеслав написал эпиграмму).
   
    В.В.Строков оказался втянутым в эту струю и тоже занимался в Министерстве лесными вопросами. В том числе и борьбой с вредными насекомыми леса. Но в рамках министерской работы он разворачивает активную борьбу за внедрение именно биологического, а не химического метода уничтожения вредителей леса. В этом его поддерживает и коллега, профессор Константин Николаевич Благосклонов – выдающийся орнитолог, писатель и поэт, ещё один учёный тех лет, разработавший наряду со Строковым методики привлечения в лесонасаждения насекомоядных птиц. Оба они стали крупнейшими в стране специалистами в области изготовления искусственных гнездовий , делая упор на максимальное удешевление их массового производства. И если бы государственные мужи прислушались ещё тогда к их арифметическим выкладкам по этой теме, страна могла бы иметь значительную экономическую выгоду, - не говоря уже об экологическом воспитании подрастающего поколения. Ведь именно школьников предполагалось в основном подключать к изготовлению птичьих домиком и дуплянок.
   
    В.А.Зубакин:

    «Вячеслав Всеволодович был одним из пионеров биологического метода борьбы с вредителями лесного хозяйства в нашей стране. В эпоху директивной химизации народного хозяйства и повального увлечения ядохимикатами он аргументированно доказывал преимущества использования против вредителей леса их естественных врагов — птиц, причем доказывал не только с экологических позиций (к чему в те годы, да и позже прислушивались мало), но и приводил специальные расчеты, показывая экономическую выгодность развески искусственных гнездовий для птиц по сравнению с применением ядохимикатов. Он разработал упрощенную конструкцию гнездовий и упрощенный способ их развески, в результате чего биологический метод борьбы с вредителями леса оказался почти вдвое дешевле химического.
    Интересовали В.В. Строкова также вопросы заселения птицами полезащитных лесополос и способы привлечения туда птиц на гнездовье. В последний период жизни все больше его привлекали птицы антропогенных ландшафтов, которым он посвятил несколько статей и заметок».

    Именно этим делом он в основном и будет заниматься до конца жизни.



40.


    Оставалось утрясти семейные проблемы.
    Он ещё «рыпался», не находя себе места и успокоения, он метался между обеими своими женщинами почти четыре года, пытаясь что-то объяснить и им, и себе. Вновь каялся Марусе, а попутно сдавал экзамены в аспирантуру.
    Жил в Москве у новой жены, а старой в Ленинград непрерывно слал нежнейшие письма с признаниями в любви, специально оставаясь для их писания после рабочего дня в обширном, гулком от пустоты зале Министерства.
    Как же не хотелось ему возвращаться домой! (Это слово он в письмах берёт в кавычки: «домой», а Ольгу не называет по имени полностью, только «О.»).
    Но - поздно.
   
    «…Условия жуткие на работе. Комната, где 60 человек среди столов пишут, разговаривают, на счётах стучат, на машинках, на арифмометрах, в телефон кричат. И вдобавок вентилятор жужжит. На квартире лишь, ибо я являюсь в 24 часа, а то и позже, когда О. спит, - я обычно ещё час-другой занимаюсь, поужинав, и ложусь дрыхнуть на диван. Спокойнее».
   
    Так писал он бабушке 7 мая 1949 года, наивно пытаясь успокоить в отношении Ольги, а между тем до рождения их первой дочери оставалось восемь месяцев. Пока он об этом не догадывался, потому и добавлял:
   
    «Отцом я не буду, не беспокойся»;
    «Чувствую, что любишь меня, и верю тебе»;
    «Поздравляю тебя с 12-й годовщиной нашего праздника, завтра куплю мандарин и съем его. Это наш праздник, и я его нарушил - ну, пусть тебе радостно весь день будет завтра. Я, работая, видел тебя во сне, ласковую, любимую, любящую. Счастье моё, где ты?»

   
    Уже после рождения в «той» семье первой дочери Вячеслав рвётся оттуда хоть куда-нибудь. Он хватается за работу, как за спасительную соломинку, мечтая, чтобы поскорее отправили его «в поле».
    Об этом же вспоминает и В.А.Зубакин:

    «Однако министерская работа мало привлекает В.В. Строкова. Он использует малейшую возможность вырваться из кабинета в лес, на природу".

    А в мае 1950-го, несмотря на пятимесячную дочь, Вячеслав пишет бывшей жене:
   
    «Сейчас горят леса на Карельском перешейке, это не по моей части. А вот обследовать их – по моей. Авось уговорю начальство в июле отпустить меня недели на две на эту работу!»
   
    «Одна цель – сделаться кандидатом. Это разрядит обстановку, потому что в Москве я тогда не останусь, – уеду! А уеду, конечно, один».



41.


    В 1950 году печатаются новые его работы:

  • «Животный мир районов полезащитного лесоразведения»,
  • «Привлечение полезной фауны в полезащитные лесные полосы и водоёмы»,
  • «Тополёвая моль-пестрянка и сиреневая моль и меры борьбы и ними»,
  • «Птицы и вредители леса» (соавторы Формозов А.Н., Осмоловская В.И., Благосклонов К.Н.).

        Все они выходят пока небольшим тиражом в среднем по 5 тыс. экземпляров.
        На следующий год появляются очередные статьи:


  • «Лес, уход за ним, его охрана и защита»,
  • «Древесница въедливая» (соавтор Ухалин М.М.),
  • «Придать борьбе с сусликами ударный характер»,
  • «Привлечение птиц в полезащитные лесные полосы» ,
  • «Использование птиц для борьбы с вредными насекомыми в парках, садах и огородах» .

        Эти – тиражом уже побольше, по 10000 экземпляров. Как видно из названий последних статей, уже тогда совершился в научных изысканиях В.В.Строкова поворот к орнитологии. Впрочем, это неудивительно, если даже на фронте он замечал среди разрывов, как «с неба песни птичьи льются». Так что дело здесь, полагаю, не только в украденных рукописях.
        Отныне многие его статьи и книги будут содержать бесчисленные рисунки как самих птиц, так и разнообразных кормушек, дуплянок и «избушек» для мелких певчих птиц – трясогузок, мухоловок, горихвосток, вертишеек, синиц и прочих. И не только рисунки, но и подробные чертежи с указанием размеров, способов изготовления и правильной развески. Это очень ценный материал для тех, кто желает заниматься птицами или даже просто изготовить скворечник или синичник для своего двора.











        1) Вход в Сочинский Дендрарий (открытка 1940-х годов);
        2) Предполагаемые лесозащитные полосы (из книги В.В.Строкова, 1950 г.).
        3) Писатель Сергей Васильевич Юрин (1895 - 1952);
        4 и 5) Книги О.В.Рисса 1963 и 1973 годов издания.

        Конечно, приходилось ему писать и на лесную тему, поскольку в стране полным ходом продолжалось разведение лесополос. Его «нишей» в этом вопросе было заселение рукотворных лесов животными. Первый выпуск его работы «Преобразование фауны районов полезащитного лесоразведения», вышедшей в двух сборниках, называется «Животный мир районов полезащитного лесоразведения». Здесь В.В.Строков тревожится, о том, что

        «работники лесного и сельского хозяйства, непосредственно занятые работами по насаждению полезащитных лесных полос и уходу за ними, часто недоучитывают важность этих вопросов, а иногда и вовсе забывают о них. Обходят фаунистические вопросы и авторы многочисленных книг и брошюр о полезащитном лесоразведении, изданных за последние два года».


        И предупреждает:
       
    «Нельзя ждать того времени, когда птицы и звери сами заселят полезащитные лесные полосы и водоемы, надо взять преобразование фауны в свои руки и разумно, создав соответствующие условия для обитания и размножения полезных птиц и зверей, применив систему биотехнических мероприятий, заселить полезащитные насаждения одновременно с их посадкой и выращиванием».

        Многочисленные иллюстрации к этой книге – рисунки птиц и зверей, а также искусственных гнездовий – выполнены, кстати, Юлией Строковой. Это указано на обложке. Возможно, и в дальнейшем она иллюстрировала книги брата (но, видимо, в целях экономии – инкогнито, так как имени художника в издательских данных не называлось).
        Во второй выпуск сборника он пишет статью «Привлечение полезной фауны в полезащитные лесные полосы и водоёмы», в которой ставит вопрос ещё более остро:

        «Вся природа, включая растения и животных, представляет единое целое …Обычно оценивается только непосредственная польза, получаемая от фауны в промыслово-охотничьем отношении… Нередко еще можно встретить среди агрономов и лесоводов пренебрежительное отношение как к фауне в целом, так и к отдельным ее представителям, и как следствие этого — безразличное, невдумчивое отношение к охране и привлечению в леса и поля полезных животных. Только этим и можно объяснить тот факт, что большая часть просмотренных автором программ подготовки агролесомелиораторов и колхозных лесоводов, бригадиров и звеньевых не содержит вопросов охраны и создания фауны в защитных лесонасаждениях.
        Незнание биологии животных, образа их жизни и суеверные приметы, передаваемые от «старых» людей, создают в отношении полезной фауны много нелепых и упорных предрассудков, от которых давно пора отказаться. Многие еще путают понятия «хищный» и «вредный», тогда как в действительности большинство хищников питаются животными, вредными для человека, и на самом деле являются полезными».






























          1) Вячеслав с Юрой и Марией - ок. 1948 г.;    
          2) Ок. 1949 г.;    
          3) Ок. 1950 г.;    
          4) С племянниками Вовой и Инной и сыном Юрой – 1950 г.;    
          5) Инна и Вова с бабушкой Еленой Павловной – 1950 г.;

        Разведение лесополос порождало и множество проблем, без которых не обходится ни одно вторжение в природу. К примеру, попыткам сажать дубы квадратно-гнездовым способом очень мешали суслики, которые во множестве расплодились в центральных областях. Они не только выкапывали и поедали посаженные в лунки жёлуди (до 1952 года это слово писалось как «жолуди»), но и отгрызали побеги дубков. Кроме того, каждый суслик способен уничтожать до 15 килограммов зерна в год! А это – палки в колёса на пути к обещанному народу руководством страны будущему изобилию.
        Дело зашло настолько далеко, что даже самому товарищу Сталину пришлось обратить на презренных сусликов своё государственное внимание. Учёным-лесоводам был спущен госзаказ на поиски решения задачи скорейшего максимального уничтожения сусликов на территории страны. Он потребовал дополнительных вложений, исследований, литературы. Необходимо было максимально усилить борьбу с сусликами! И «мэнээс» В.В.Строков пишет в 12-й номер журнала «Охрана природы» статью под названием «Придать борьбе с сусликами ударный характер».
        Чего только ни проделывали прежде, судя по этой статье, с несчастными зверьками! Ставили капканы, заливали их норки водой: сначала вёдрами, а потом придумали – для ускорения «работ» – непосредственно спускать в норы сливной шланг от цистерны автомашины. Однако возить воду за десятки километров (а суслики, как правило, селятся в сухих районах) было хлопотно и накладно, и тогда какой-то умник предложил прилаживать верхний конец шланга не к цистерне, а к выхлопной трубе! Стали травить сусликов бензиновыми выхлопами двигателя – и это наряду со всевозможными ядами на основе хлора и цинка.
        Но несмотря на то, что с самой середины 20-го века их принялись нещадно истреблять, зверьки сопротивлялись стойко. Суслики вообще ведь замечательны по своей приспособленности к местам обитания. Некоторые их виды (например, жёлтый и трёхпалый суслик) могут обходиться абсолютно без воды; к тому же из всех млекопитающих в мире суслики роют самые глубокие норы – до шести метров в глубину!
        Странно, что обойдены были вниманием простые и естественные биологические методы – например, разведение хорька или перевязки, питающихся сусликами. Ещё в 1950 году В.В.Строков в брошюре «Привлечение полезной фауны в полезащитные лесные полосы и водоёмы» прямо указывал на то, что у нас

        "... допускаются большие ошибки государственного масштаба. Например, в лесостепной и степной зонах заготовка шкурок ласки и хорька имеет значительный вес в системе Всесоюзного объединения «Заготживсырье». Но если мы вспомним, что каждая ласка за год уничтожает до 3000 мышевидных грызунов, а степной хорек — до 450 сусликов, то увидим, что убыток в народном хозяйстве страны от подобных заготовок в сотни раз превышает доход, получаемый от пушнины".


        Поэтому не проще ли было бы подселить к сусликам ласку или степного хоря, который не успокоится, пока не перегрызёт всю колонию сусликов, после чего перейдёт к другой.
        Можно бы вспомнить и тех же хищных птиц: ведь степной орёл, беркут, подорлик и многие другие пернатые хищники тоже питаются сусликами. Суслики - любимая пища и для орла-могильника, как утверждает В.В.Строков в книге «Леса и их обитатели».
        Там же он рассказывает об опыте юннатов:

        «Юные натуралисты, желая выяснить, чем кормят пустельги своих птенцов, построили шалаш у одного гнезда и установили наблюдение. Вот как описывает М. Д. Зверев работу пары птиц: «Солнце только что поднялось. Ярко зазолотились вершины дальнего леса. Самец с криком принес маленького суслика. Самка слетела с гнезда ему навстречу. В воздухе из лап в лапы она приняла от самца добычу, отнесла в гнездо и стала кормить птенцов. «Рабочий день» соколов начался. Дежурный юннат в шалаше заполнил в блокноте первую строчку: 5 часов 15 минут суслик молодой, один.
        Оказалось, что в среднем пустельга приносит в день по шесть молодых сусликов, 3—4 мыши. Только раз в несколько дней попадается им птичка. Итак, за месяц, в течение которого кормятся птенцы, они съедают примерно 180 сусликов, около 100 мышей и только несколько птичек.
        Известно, что если на поле на гектаре живут тридцать сусликов, то за лето они могут уничтожить весь посев полностью. Теперь понятно, какую пользу приносит пустельга. За месяц она полностью очищает только от одних сусликов шесть гектаров посева!»
       
        «Подсчитано, что две пары беркутов, живущие на Южном Урале, в течение года истребили 10 козулят, 13 зайцев, 17 глухарей и тетеревов, 110 разных уток, а различных вредных грызунов, главным образом водяных крыс, сусликов и хомяков, 11 400. Если подсчитать, сколько зерна спасли орлы, то вред от уничтожения ими охотничьих животных будет ничтожен в сравнении со стоимостью спасенного хлеба».

        Но чиновники не желали прислушиваться к учёным, и нецивилизованное истребление сусликов продолжалось вовсю.


    42.


        Конечно, жужжание вентилятора, треск арифмометров, пишмашинок и костяшек счётов не очень-то способствовали научному творчеству. От этого за годы сидения в Министерстве Вячеславом написано сравнительно немного работ. К тому же с марта 1950 года он начинает трудиться над кандидатской диссертацией.
       
        «Работал в таких условиях, что просто жуть. Дело в том, что О. в больнице с 15-го числа, а я один, и обед мне готовить даже некому. А из Ленинграда я привез, как мне казалось, ленинградский грипп. Первые дни по приезде было очень тяжело дышать и ходить. Кашель бронхиальный одолел просто. Работы накопилось – тьма, проворачивал её дней пять, допроворачивался до того дрова кончились, и спасибо, сосед за тридцатку напилил… С понедельника (6 марта) сел вплотную за рукопись. Часа два пишу, часа три лежу».
       
        Рукопись продвигалась слишком медленно. Да ещё надо было отдавать её частями в печать машинисткам – своей пишмашинкой ещё не обзавёлся (они, наверное, требовали двойную плату за его каракули!). Семейные дела, связанные с рождением дочерей, тоже требовали времени. Из-за всех этих неподходящих для научной деятельности условий – как дома, так и на работе - писание затянулось на три года.
        Но зато, по ходу работы над диссертацией, в конце следующего 1951 года Вячеслав наконец порывает с Министерством и становится научным сотрудником ВНИИЛХ – Всесоюзного научно-исследовательского института лесного хозяйства. Тогда-то у него и появились возможности для ухода с головой в научно-исследовательскую работу.
        Маруся письмами поддерживает его:
       
        «Рада за тебя, что увлёкся работой, что тебя не отвлекают на другие дела, в Министерстве ты был совсем в других условиях; когда работа по душе - всё совершенно по-иному будет казаться, даже сама жизнь».
       
        Наконец-то он смог развернуться и по сохранившимся материалам работы на сочинских плантациях успешно защитил 18 мая 1953 года диссертацию под названием

    • «Биологические основы осеверения пробкового дуба (Quereus suber L.) и ускоренной эксплуатации его коры»

        Тема работы диктовалась необходимостью: XIX съезд партии пятилетним планом предусматривал посадить лес на громадной площади - в общей сложности на пяти миллионах гектаров! А натуральная пробка чрезвычайно ценна как сырьё, поэтому в партийном плане пробковому дубу тоже уделялось внимание. Кора на нём, как выяснилось, нарастает в несколько раз быстрее, чем у дерева под названием «амурский бархат», которое тоже разводилось тогда и представляло собой объект государственной ценности.
        В этой диссертации В.В.Строков сообщает об истории разведения пробкового дуба в стране и о результатах своих шестилетних опытов по выращиванию его в Сочи, по определению и проверке холодоустойчивых форм. Рассматривает вопросы биологии, морфологии и экологии пробкового дуба, сообщает о возможности переселения пробкового дуба в более суровые условия среды, то есть на север. Прежние неудачи при попытках продвижения дуба в северные районы он объясняет тем, что для этого выбирали деревья крупноплодной формы (всего он выделяет «пять вариаций вида Quereus suber L., из которых три образуют еще 13 форм» ), а она-то как раз и «дала наибольший отпад», поскольку «работы производились на основе теоретических установок формальной генетики и полного пренебрежения к природе пробкового дуба как вида» .
        Уделяется внимание истории появления пробкового дуба в нашей стране и его расселению:

        «В Россию пробковый дуб попал из Португалии и Южной Франции в 1819 – 1836 гг. и разведен в Никитском Ботаническом саду в Крыму. Сейчас там около 35 дубов 130-летнего возраста».
       
        «Из желудей, собранных в Агудзерской пробковой роще, были созданы плантации в НИЛОС «Дендрарий» в г.Сочи, аллея дубов в пос.Хоста, часть Кудепстинской плантации (Адлерский район Краснодарского края), часть Очамчирской плантации в Абхазской ССР».

        В диссертации говорится и о том, что исследователи ранее пытались вырастить холодоустойчивые формы методом привоя, «внешне весьма заманчивым», то есть методом вставочной прививочной культуры, но это не очень-то выходило из-за холода. «Осеверить таким приёмом пробковый дуб нельзя, - об этом указывал ещё И.В.Мичурин», - пишет В.В.Строков. И делает ставку на межвидовую и внутривидовую гибридизацию.
        Последняя часть работы посвящена правилам съёма коры - феллодермы. Это тоже немаловажное дело, требующее определённых знаний и умений.
       
        Продолжал он исследования пробкового дуба и в Ленинграде, производя опытные посадки в парке Лесотехнической академии и пригородах.
        С.В.Юрин описывает такой случай:

        «В одном из парков под Ленинградом Строгов уже встречал пробковый дуб. Это был «амурский бархат» - удивительно выносливое и быстро растущее дерево.
        Строгов вывел это заключение из собственных наблюдений. Тогда он не придал им значения, но теперь вспомнил.
        По-видимому, деревце было молодое, хотя в точности возраст его определить было трудно. От земли сантиметров на пятьдесят поднимался искалеченный, изуродованный ствол, но за один только июнь месяц о выбросил метровый побег; листьями он был похож на ясень.
        В Строгове сказался лесобиолог: он с глубоким интересом отнёсся к этому явлению. В конце июля побег уже перестал расти. Значит, вегетационный период его продолжался немного более двух месяцев.
        «Почему?»
        И Строгов правильно ответил: кратким вегетационным периодом южное дерево спасало себя от заморозков. Когда наступали заморозки, оно уже было к ним подготовлено, все части его были покрыты защитным пробковым слоем. Очень рано, раньше всех деревьев «амурский бархат» сбросил свои листья... И Строгов специально приехал в парк зимой, чтобы посмотреть, цел ли побег и как он себя чувствует.
        Но побега не оказалось. Жалкие остатки его были смяты и расщеплены.
        Весёлая ватага ребятишек каталась в парке на лыжах.
        - Это вы наделали? - спросил Строгов, показывая на «амурский бархат», и объяснил ребятам, что они погубили.
        - А мы, дяденька, думали, что это простая веточка...
        Вернувшись на то же место летом (родственники его жили поблизости на даче), Строгов увидел, что дуб снова выбросил побег из спящей почки.
        Может быть, он растёт там и сейчас...»

       
        Наконец-то Вячеслав смог развернуться в научной деятельности. С этого времени он начинает активно публиковаться в научных журналах и массовых изданиях.
        В первую половину 1950-х одна за другой печатаются очередные его статьи и методические разработки:

  • «Насекомые - первичные вредители дубов в г.Сочи и его окрестностях»,
  • «Птицы - друзья леса»,
  • «Хозяйственно-ценные холодоустойчивые формы пробкового дуба»,
  • «Применение конопли для защиты от личинок майского хруща»,
  • «Слепыши - вредители лесонасаждений»,
  • «Опыт использования гнездовий из бутылочной тыквы для привлечения птиц»,
  • «Привлечение птиц в сады для защиты от вредителей».

        В кругу его научного внимания, как видим, не только, и даже не столько птицы, но и растения, и насекомые, и даже слепыши – зверьки из семейства грызунов. Что до материалов по пробковому дубу, то это, видимо, свежие наработки, появившиеся за время пребывания на плантации в Хосте летом-осенью 1955-го. Он охотно ухватился за предложение пожить «бархатный» сезон в хорошо знакомых местах, которые когда-то вернули его к жизни, и с удовольствием провёл время в горах, занимаясь прежней научной темой.



    43.

       
        А затем - за период, предшествующий отбытию Вячеслава на пять лет из Москвы в 1961-м году - рождаются одна за другой новые его работы (здесь я имею в виду только опубликованные, но вероятно, многие ещё материалы не попали в печать):

  • «Влияние птиц-дуплогнездников на очаги непарного шелкопряда и дубовой листовертки»,
  • «Опыт удешевления работ по привлечению птиц на гнездование»,
  • «Сиреневая моль Gracilaria F. (Lepidoptera, Gracilariidae) и борьба с нею»,
  • «Некоторые практические рекомендации по привлечению и учёту птиц»,
  • «Техника использования фауны для защиты леса»,
  • «Случаи каннибализма у животных»,
  • «Птицы – наши друзья (соавтор Ржевский Б. М. )»,
  • «Охрана и привлечение полезных птиц»,
  • «Практические советы лесоводам по использованию птиц для борьбы с вредителями леса»,
  • «Синицы - друзья леса»,
  • «Организация работы по охране и привлечению насекомоядных птиц в зеленые насаждения городов»,
  • «Зависимость интенсивности размножения скворца и мухоловки-пеструшки от площади дна гнездовья»,
  • «Применение подсмольной воды для отпугивания сусликов от желудей при разведении дуба в степи»,
  • «Птицы наземных ландшафтов Сочи-Мацестинского курортного района»,
  • «К вопросу о выделении плакучей формы пробкового дуба»,
  • «Рыжие лесные муравьи - защитники леса».

        И снова одни только названия этих статей говорят о разнообразии его научных интересов. Кроме птиц (теперь уже более половины работ), здесь вновь и сиреневая моль, и муравьи, и пробковый дуб, и наконец - те же суслики, для борьбы с которыми, как видно из статьи, нашёлся-таки весьма «гуманный» (точнее - "сусликоманный"), простой и остроумный метод: отпугивание подсмольной водой, являющейся отходом лесохимического производства при сухой перегонке древесины.
        Прежде от применения против этих зверьков удушающих или отравляющих химических веществ (хлорпикрина, цианплава, фосфида цинка и мышьяковистых соединений) массово гибли и полезные животные. Вячеслав стал проводить лабораторные опыты с подсмольной водой, подыскивая оптимальную концентрацию раствора - чтобы она и ростки дубочков не слишком обжигала, не убивая их при вылуплении из желудей, и в то же время отпугивала сусликов своим характерным запахом. Ведь суслики ищут пищу больше глазами, чем носом. Поэтому они, видя лунку с зарытым в неё жёлудем, принимаются раскапывать её; но, почуяв отталкивающий их запах подсмольной воды, бросают и почти не грызут, так что дерево всё же может вырасти, - и таким образом, доказывает Строков, можно удешевить работы по борьбе с грызунами при выращивании дубового леса в 30 – 40 раз!

        Вновь и вновь приходится ему возвращаться и к пробковому дубу. Об этом – очередная статья : «К вопросу о выделении плакучей формы пробкового дуба». Поскольку в печати опять возник вопрос о так называемой плакучей форме пробкового дуба, как искусственно выделенной из прочих форм, то вновь пришлось В.В.Строкову доказывать, что не существует такой формы, как «pendula», то есть плакучей. Еще в автореферате десятилетней давности он писал:

        «Деревья с пониклыми длинными побегами, описываемые обычно как форма pendula (плакучая), - отдельной формой признать не можем; как показали исследования, пониклость ветвей есть возрастная изменчивость и вызывается нарушением физиологических процессов организма дерева».

        И поскольку за прошедшее время он вновь поработал на плантациях Черноморского побережья Кавказа, где им «были детально осмотрены, измерены и исследованы в течение нескольких лет более двухсот деревьев», этот вывод подтвердился:

        «Удлиннённость и пониклость ветвей не является особенностью одной формы пробкового дуба».
        «Образование плакучих побегов у пробкового дуба всегда является следствием неблагоприятных условий, в которых оказываются деревья, или же следствием травматизма, а не биологической и не наследственной особенностью «плакучей» формы пробкового дуба, тем более, что листья дубов «плакучей» формы, величина жёлудя и плюски у разных деревьев, то есть основные морфологические признаки, по которым определяется принадлежность дерева пробкового дуба к той или иной систематической форме, у деревьев «плакучей» формы различны и всегда соответствуют другим формам пробкового дуба».

        А в статье «Рыжие лесные муравьи - защитники леса» он выступает против хищнического истребления муравьёв - и грибниками, разбрасывающими муравейники палками, и лесозаготовителями во время трелевки, и самодеятельными «лекарями», занимающимися изготовлением «муравьиного спирта», но особенно - теми людьми, которые производят сбор «муравьиных яиц» и «мураша» для кормления птиц.
        В этом последнем деле он не боялся спорить даже с признанным биологом Львом Борисовичем Бёме (несмотря на то, что очень уважал его как учёного и держал в домашней библиотеке его книги). Ведь рыжие муравьи рода «формика», не уставал повторять В.В.Строков - не только защитники, но иногда и спасители наших лесов. Их надо беречь особо!


        «На полезную деятельность муравьев русские лесоводы обратили внимание еще в начале прошлого века. Ученый лесничий Петр Перелыгин в книге «Лесоохранение, или правила сбережения растущих лесов», изданной в 1836 г., писал: «Первые неприятели личинок насекомых есть муравьи... Они неусыпно преследуют всякого рода личинок. На дереве, у корня коего находится муравьиная куча, ни одна личинка не только на оное взлезть не посмеет, но даже препятствует их вылупанию из яиц. Оттого посреди поврежденного какого-либо места леса подобные дерева остаются свежими и зелеными».

        В двух своих статьях он приводит заметку 1883 года, напечатанную лесничим А. Циолковским в «Лесном журнале» - о том, как муравьи спасли лес Шиповой корабельной рощи от нашествия гусеницы обыкновенной пяденицы. Буквально каждую гусеницу – а их были, вероятно, миллионы – они унесли к себе в муравейник. «Каждую из жертв, - пишет лесничий, - тащила пара муравьёв - дышлом: один держал за голову, другой за противуположную часть тела; по прибытии в муравейник добыча сдавалась подоспевшим сподручным, а лихая пара порожняком стремилась опять на верхушку дерева». Через неделю «пядениц - как метлой вымело».
        Видно, понравилась деду цитата из лесничего, потому что и через 20 лет после написания статьи он, бывало, вспоминал эту фразу и подтрунивал за столом: не попадало ли тебе, Миша, от родителей по «противуположной части тела»?









           
        1) Лесосека в Краснодарском крае, где работал В.В.Строков (лето 1955 г.);    
        2) Пробковая плантация в Хосте (23 окт. 1955)    
        3) В.В.Строков в горах под Сочи, сзади подпись его рукой: «Хребет Ахаки, высота 2200 м., снято из долины реки Озыбь» - 25 окт . 1955 г.;    
        4) В.В.Строков в районе села Майкопского, сзади подпись его рукой: «На лесоповале, где вёл учёт опытов» - 2 ноября 1955 г.;


    44.


        В проведённые на пробковой плантации под Хостой летние и осенние месяцы 1955 года В.В.Строков продолжает заниматься изучением свойств коры пробкового дуба и способов его отбора, осеверения и размножения. О направлениях этой работы писал ещё С.В.Юрин:

        «Кавказский пробковый дуб — вечнозеленое стройное дерево с густыми листьями. Пробку с него начинают
        снимать в возрасте пятнадцати-двадцати лет. Размножается он как семенами, так и прививкой. Пробка служит не только для закупорки бутылок, но и как изоляционный материал, для спасательных кругов.. . Но как быть с продвижением этой ценной культуры на север?
        Сколько Строгов ни лазил по горам, нигде он не находил ее выше трехсот-четырехсот метров. Неужели пробковый дуб может расти только в Грузии, в Сочинском дендрарии и в Хосте?
        Ответ на эти вопросы Строгов нашел в трудах Мичурина. В 1932 году Мичурин писал управляющему госконторой «Сурпроб»:
        «На ваш вопрос в письме от 23/Х1 с. г., правилен ли принятый способ работ по культуре пробкового дуба у вас, отвечаю — нет. По существу дела — неправилен. Также глубоко ошибочны были и все работы ваших предшественников, с самого начала...»
        И дальше великий ученый указывал, каким путем нужно идти. Этот путь — прежде всего строгий отбор и затем размножение лучшего сорта исключительно вегетативным путем — прививкой на подвоях.
        На каких же видах подвоев должен основываться селекционер? Во-первых, на виде, дающем лучшее сращивание с привитым на него сортом, а во-вторых, более подходящем к условиям местности по выносливости к зимним холодам, к составу почвы, по строению формы корневой системы, проникающей в глубокие подпочвенные слои, что особенно важно в засушливых местностях, «Что же касается до желания продвинуть культуру дуба в более северные местности, в северные части Кавказа, в Южную Украину и еще далее, о чем прежде нельзя было и думать, теперь, при помощи нашего Советского Правительства,— писал Мичурин,— вполне можно надеяться на осуществление этого желания, хотя, конечно, здесь перед нами будет стоять более трудная задача, чем предыдущая культура пробкового дуба в среднем Кавказе и Южном Крыму, но, тем не менее, повторяю: теперь можно с успехом выполнить это дело при помощи гибридизации».
        «Итак,— думал Строгов,— месяцы, годы работы, какой увлекательной! О размножении желудями забыть. . . Пробовать подвои разных дубов и, может быть, того выносливого, растущего под Ленинградом «амурского бархата», который он спасал от веселых лыжников? ..» ..»


        Хотя «дубовая» тема и не стала главной в научной деятельности Вячеслава, месяцы пребывания на Кавказе были для него плодотворными. Кроме того, он изучал не только флору, но и фауну региона. Это отразилось в статьях и в некоторых зарисовках из книг.

        «В темную осеннюю ночь задержались мы с товарищем в горах в районе Красной Поляны на Кавказе, решили заночевать. Разложили костер, вскипятили чайник, сидим, вполголоса разговариваем. В стороне послышался шорох листьев, словно кто-то подкрадывался к нам. Отблески костра делали еще более непроглядной темноту леса. Переглянулись мы, взяли ружья и отошли в сторону, под защиту столетнего каштана. Через некоторое время опять послышался шорох и в обманчивом свете костра показалось толстое, извивающееся тело змеи, как-то странно проползавшей мимо нас. -
        — Что это? — шепотом спросил я,— я таких змей и не видел никогда!
        — А это и не змея! Эта выдра переходит из Чвижепсе в Мзымту. Ну-ка, мы ее шуганем!
        И товарищ закричал: «Ого-го-го-гоо».
        Выдра скачками бросилась от нас вверх по склону горы, несколько мгновений были видны ее гибкое тело и волочащийся толстый хвост, и все скрылось в полной тьме...
        — Что же это она по суше-то ходит,— спрашиваю я, вернувшись к костру,— Чвижепсе впадает в Мзымту, водой-то выдре удобнее было бы перебираться?
        — А это ты уж у нее спроси,— дикий зверь идет напрямую, не соображая, что вверх-вниз по горам дальше получается!» («Леса и их обитатели», стр. 161 – 162)

       
        И всё же, хотя Вячеслав по старой памяти ещё занимается иногда и пробковым дубом, и животными, и муравьями, и защитой лесов от насекомых-вредителей, большая часть его трудов с этих пор всё же будет посвящена птицам.
        В 1956 году он избирается учёным секретарём Центрального совета Всероссийского Общества охраны природы (ЦС ВООП). В этой должности он проработал почти пять лет (столько же, сколько и в Лесном институте) а затем - уже в учёной степени доцента - до конца жизни оставался почётным членом этого Общества. Вместе с тем он преподаёт на кафедре зоологии московского Института культуры и каждое лето вывозит студентов на полевую практику в подмосковные леса. Но продолжает при этом выступать на площадках Общества и писать статьи - теперь уже в основном на орнитологические темы.

        «Устало тело, но не устало сознание, мысль. Кое-что, написанное осенью, лежит в редакциях», - писал он Марии в конце декабря 1957-го.
       
        Часть его работ посвящена птицам Москвы и Подмосковья:


  • «Насекомоядные птицы в Москве»,
  • «К экологии коноплянки на юго-западе Москвы»,
  • «Опыт привлечения насекомоядных птиц в парки Москвы»,
  • «Обыкновенная чайка в ближнем Подмосковье»,
  • «О массовой задержке птиц в Подмосковье осенью 1957 года» (соавторы Е.Климик, В.Маркин).

       
        Он исследовал парки Москвы: ЦПКиО им. Горького, Нескучный сад, Кузьминки, Измайловский и даже Александровский сад возле Кремля, а также Мытищинский и Сокольники, образующие для птиц единое целое с Лосиным островом. Во многом благодаря деятельности В.В.Строкова для борьбы с вредными насекомыми в московских и подмосковных парках начали применять не «химию» (анабазин- и никотин-сульфаты, гексохлоран и ДДТ), а птиц. Это оказалось намного выгоднее. К тому же никто не будет отрицать, что птицы не только защищают деревья от насекомых-вредителей, но и украшают город своим видом и пением.

        «Весной 1958 года членами секции любителей певчих птиц Всероссийского общества содействия охране природы и озеленению населённых пунктов были отловлены в Белоруссии несколько соловьёв и выпущены в Александровский сад около Кремля. Птицы держались там около двух недель, и послушать их пение собирались многие сотни москвичей», - рассказывал дед в своей статье «Опыт привлечения насекомоядных птиц в парки Москвы».

        А писатель-зоолог Я.А.Цингер в книге «Занимательная зоология» написал:

        «Как дополняют птицы красоту насаждений своим пением, обликом, своей подвижной хлопотливой жизнью! Не следует забывать и той пользы, которую оказывают птицы в борьбе с вредителями. В Москве зоологами К. Н. Благосклоновым и В. В. Строковым проводились очень нужные и интересные опыты по заселению птицами зелёных насаждений».

        Несколько лет назад, будучи в конце мая в Москве, я проходил мимо Кремля через Александровский сад. Невысокие кустарники, рядом множество гуляющих по дорожкам людей и оживлённая улица. Два часа дня, палящее солнце, 38 градусов в тени. И что вы думаете? – из кустов доносилось пение соловья! Долгое время я так и не знал: то ли там был скрыт динамик, то ли действительно заслуга таких энтузиастов, как мой дед, в том, что в самом центре Москвы до сих пор селятся певчие птицы и распевают в любую погоду?
        Ответ дала мне дворничиха, убиравшая внутреннюю территорию Кремля, куда я заглянул недавно, когда вновь был в Москве. Я разговорился с этой приятной, культурной женщиной, и она поведала мне о том, что да, у них в парке селится множество разных птиц (она даже перечислила их виды), в том числе и соловьи, прекрасно прижившиеся здесь.


































             
          1) Мария Калинична Ломако - апрель 1951 г.;    
          2) Юрий Строков в 14-летнем возрасте - 1954 г.;    
          3) Май 1954 г.;    
          4) Апрель 1955 г.;    
          5) В рабочем кабинете - ок. 1956 г.;    
          6) Елена Павловна с детьми Вячей и Варей и внуками Вовой и Инной – ок. 1958 г.    
          7) С сыном Юрием – 1958 г..


    45.


        Занимательное в птичьем мире явление случилось осенью 1957 года в Подмосковье. В тот год лето было тёплым и продолжительным. Оно захватило и значительную часть осени. Благодаря этому многие певчие птицы успели произвести не два, как обычно, а три выводка птенцов.
        Но в октябре внезапно нагрянули холода, и молодые птички оказались без корма. Они были ещё слабыми, неподготовленными к дальнему перелёту на юг – и, задержавшись дольше обычного, стали искать убежища в доступных им тёплых помещениях. Эта аномалия описана В.В.Строковым в научной статье «О массовой задержке птиц в Подмосковье осенью 1957 года», а также в популярной заметке, помещённой в апрельском номере «Юного натуралиста» за следующий год.
       
        В Балашихинском районе такой молодняк проник через маленькое окошко в котельную одного из подмосковных заводов. В помещении скопилось, по подсчёту зоологов, 148 ласточек-касаток! Всероссийское Общество охраны природы решило помочь им достичь тёплых краёв, отправив самолётом в Адлер. В «Юном натуралисте» дед интересно описывает, как он и его коллеги, приехав на завод, переловили сачками всех до единой ласточек и, посадив их в специальные ящики, привезли в помещение Общества.

        «Утром 12 октября комната преобразилась: везде, даже на головах и плечах сотрудников, сидели и щебетали ласточки, а другие летали по комнате.
        Как же накормить полторы сотни ласточек? Самых слабых мы кормили из рук, но накормить так всех было невозможно. Тогда устроили кормушку. На деревянный щит положили мучных червей и мотыля. Птицы быстро освоились, и через несколько часов, уже сытые, весело щебетали, чистили пёрышки, охорашивались. Ласточки садились на край вазы с водой и пили, купались.
        А тем временем мы оформляли документы. Работник ветеринарной службы, выписывавший сопроводительное удостоверение на перевозку, был удивлён: он давал разрешения на перевозку львов и тигров, даже слонов, а ласточек переводили впервые.
        Ящики с окольцованными ласточками погрузили на самолёт, и необычные пассажиры полетели на Черноморское побережье».

        (Интересно, возможно ли сегодня «пробить» перевозку такого количества птиц на самолёте?)
        В тот год запоздали с осенним перелётом не только ласточки, но также скворцы, зяблики, зарянки, горихвостки и другие пернатые. Но мало кому из их молод-няка посчастливилось выжить и тем более попасть в заботливые руки орнитологов, как ка-саткам, вывоз который производился «в порядке опыта».
       
        В тот год запоздали с осенним перелётом не только ласточки, но также скворцы, зяблики, зарянки, горихвостки и другие пернатые. И мало кому из молодняка посчастливилось выжить, и тем более попасть в заботливые руки орнитологов, как касаткам, вывоз который производился «в порядке опыта».
       
        Мне знакомо всего лишь около трети из полутора сотен дедовских статей и брошюр (плюс книги) - в основном лишь те, что он присылал нам в Ленинград с корявыми дарственными надписями, и которые я теперь храню на особой полке, выделенной на стеллажах. Остальные затерялись в глубине десятилетий и неизвестно, сохранились ли вообще: ведь некоторые выходили очень маленьким тиражом – по 300 - 500 экземпляров. А иные (такие, как диссертация о дубе) и по 100. Но хотя бы их названиями надеюсь с течением времени пополнить свой библиографический список.
        Например, кроме довольно обширной статьи с несколькими фотографиями «Обыкновенная чайка в ближнем Подмосковье» в сборнике «Птицы водоёмов» (выпуск 4 за 1960 г.) у меня больше нет почти никакой информации от самого деда об изучении и спасении колонии озёрных чаек на подмосковном озере Киёво (сегодня принято написание Киово или Кийово, но я сохраняю орфографию статей тех лет). А ведь то была длительная битва с чиновничьим произволом за уникальное в экологическом отношении место!
































            •    
              1) На студенческой практике по кольцеванию скворцов в Подмосковье (1958 г.);    
              2) Елена Борисовна Климик во время кольцевания птенцов чаек на озере Киёво (1950-е г.);    
              3) Присланная моему отцу шутливая трилогия в фотографиях, сделанная на оз. Киёво 14 июня 1958 года:
                  1."Наблюдаю за ходом кольцевания чаек"
                  2."Начинаю волноваться, цепь кольцующих не туда пошла!"
                  3."Куда вас чёрт понёс?!"
                 
              4) В.В.Строков обучает юннатов кольцеванию (оз. Киёво, 19 июля 1956 г.);    
              5-7) Фрагменты его статьи "Обыкновенная чайка в ближнем Подмосковье" (1960 г.)


        Но о драматической киёвской эпопее куда лучше меня расскажет Виктор Анатольевич Зубакин, специально собиравший материал, относящийся к этой истории. Ему - с полученного его позволения - и передаю слово.

        "В 1955 – 1960 гг. В. В. Строков обследует водоемы ближнего Подмосковья. Цель – поиск и изучение мест гнездования озерных чаек и других колониальных птиц в Московской области. Происходит первое знакомство В.В. Строкова с оз. Киёво, которое затем на несколько лет становится местом его полевых работ. На этом зарастающем озере, с трех сторон окруженном домами г. Лобни, расположена одна из самых известных в нашей стране колоний озерных чаек. Колония была открыта для науки в 1926 г., в 1927—1940 гг. здесь проводилось кольцевание птенцов и комплексное изучение экологии и поведения озерных чаек. Затем озеро Киёво на восемь лет выпало из поля зрения орнитологов, кольцевание возобновилось лишь в 1948 г. и продолжалось только два гнездовых сезона. Следующий период изучения киевской колонии (1955—1960 гг.) целиком связан с именем В.В.Строкова. Вячеслав Всеволодович вместе с большой группой юннатов составил точный план озера и карту растительных ассоциаций на покрывающих почти все пространство озера сплавинах. Сразу стало ясно, как сильно заросло озеро с середины 30-х гг., когда подобная же работа проводилась кружком юных биологов зоопарка.
        Были прослежены изменения численности и плотности гнездования чаек за прошедший двадцатилетний период. Вновь началось кольцевание озерных чаек, проводившееся с 1955 по 1960 г. В.В.Строков с помощниками окольцевали 7444 птенца.
        Одной из главных проблем в те годы была охрана уникальной киёвской колонии чаек. Как и прежде, в 30-е гг., процветал массовый браконьерский сбор яиц. Но если раньше сплавины из переплетенных корневищ околоводных растений, на которых гнездились чайки, были тонкими и не выдерживали человека, то в середине 50-х гг. они уплотнились и лишь прогибались под ногами. Озеро настолько заросло, что центральный островок, на котором размещалась колония, соединился с береговыми сплавинами. Браконьеры получили удобную возможность добираться практически до всех участков колонии. Официально киевская колония находилась под охраной закона с 1927 г. Озеро периодически объявлялось заказником, однако охрана, как правило, была лишь на бумаге. В.В.Строков предложил Всероссийскому обществу охраны природы продуманную систему мероприятий для сохранения киевской колонии и улучшения условий гнездования озерных чаек. Он хорошо понимал ценность колонии как туристского объекта и предлагал так обустроить озеро и территорию вокруг него, чтобы дать возможность посетителям наблюдать за жизнью чаек, нисколько не мешая птицам. К сожалению, все эти рекомендации были положены под сукно: Общество охраны природы так и не собралось претворить их в жизнь.
        Проблемами оз. Киёво В.В.Строков занимался и позже, вплоть до начала 70-х гг., когда он был председателем Научно-технического совета Мособлсовета ВООП. Особенно тревожная ситуация для озера сложилась в начале 1961 г., когда лобненские власти, руководствуясь печально известным высказыванием Н.С. Хрущева о том, что заповедники — «это надуманное дело», предложили ликвидировать заказник и очистить озеро от сплавин, превратив его в «культурный водоем». Главным идейным вдохновителем этой кампании выступал некий Пивень, заведующий клубом с. Киёво (мне так и не удалось узнать его имя и отчество или хотя бы инициалы). Совместно с председателем Лобненского поссовета Даниловым он замыслил провести 28 февраля 1961 г. «теоретическую конференцию» под длинным названием «Необходимость очистки озера Киёво с целью использования продуктов очистки в качестве органических удобрений для нужд окружающих полей, а также с целью проведения научного эксперимента в отношении жизни озерной чайки и создания культурного водоема для отдыха трудящихся». Извещение об этой «конференции» было разослано во многие инстанции, в том числе даже председателю Совета Министров РСФСР. К извещению было приложено 17 страниц доклада тов. Пивеня — наукообразной чуши, обильно пересыпанной ссылками на решения пленумов ЦК КПСС. Чтобы читатель получил представление о характере и стиле этого документа, я приведу из него несколько цитат, не меняя орфографии автора. Вот как обосновывается необходимость передачи оз. Киёво сельскому клубу для проведения «научного эксперимента» (отобрав заказник у Общества охраны природы):

          «Мы не научно-исследовательский институт и не высшее учебное заведение, но клуб. Клуб является единым духовным центром села или поселка не только по удовлетворению духовной пищей граждан, но и по производству ее в меру сил клуба, т. к. село или поселок ограничены по сравнению с городом в наличии разнообразных специализированных центров, производящих духовную пищу. Эта функция на селе выполняется одним органом, которым является клуб. Производство духовной пищи клубом на селе поэтому может быть приравнено к производству таких специализированных организаций города как научно-исследовательские учреждения. В частности, наш клуб может проводить исследования над чайками и получать результаты».

        А вот в чем суть «эксперимента»: «Решение вопроса в целом предполагается таким образом. Озеро очищается от ила и плавней, которые используются в качестве удобрений Лобненским отделением. Гнездование чаек можно расположить на центральных плавнях, оставив для этой цели не 11 га плавней, как это предлагает В.В.Строков, а не более 1,5—2 гектара из расчета 2,5—3 м2 на одну семью. Имея в виду, что центральные плавни представляют собой сухие места и на них диаметр гнезда не превышает 22—23 см, то из всей площади, оставленной для гнездования чаек, примерно 9/10 будет свободно от гнезд, и этого будет достаточно для совместной жизни чаек колонии. В целях проведения эксперимента можно даже предложить очистить озеро от плавней полностью, а остров для гнездования чаек сделать искусственно из камыша или соломы. Ведь живет же домашняя птица в условиях, созданных человеком, а почему бы чайку не приучить к этому?»
        Сейчас все это кажется смешным, но тогда над озером Киёво нависла нешуточная угроза. К счастью, «великим экспериментаторам» из местного клуба дали по рукам. И поспособствовал этому именно В.В.Строков" .



    46.


        Этот рассказ дополняют и записки Елены Борисовны Климик «О встречах и работе со Строковым В.В.» , о которых я уже упоминал, говоря о военном периоде его жизни:

       
        «Первая встреча с В.В.Строковым произошла летом 1950 года, когда после окончания биофака МГУ я уехала в Приволжско-Дубнинский заповедник, расположенный в лесном массиве западнее станции Вербилки по Савёловской железной дороге (Московская область). Тема моей работы – «Привлечение насекомоядных птиц в молодые и средневозрастные лесонасаждения средней полосы России» (то есть Московская область и соседние территории).
        Руководить темой А.Н.Формозов не мог, т.к. привлечением птиц он не занимался, и предложил мне обратиться к консультантам – Благосклонову К.Н. и Строкову В.В. С Благосклоновым я быстро встретилась, а к Строкову В.В. пришлось ехать в Пушкино, где он читал лекции в Лесотехническом институте. Мне было как-то неудобно и даже страшно ехать к незнакомому учёному. Но пришлось.
        Когда я увидела человека в клетчатой ковбойке и сапогах с рюкзаком за плечами - неловкость сразу прошла: я поняла - В.В. свой брат-зоолог и полевик».


        Через некоторое время судьба свела их вновь.

        «…Когда в 1950 году наш заповедник закрыли, как и многие другие, мне пришлось уехать в Москву, и я стала преподавать биологию в школе (1951 год).
        Однажды я зашла в ВООП и там увидела нового учёного секретаря – это был В.В.Строков. Он предложил мне работать в ВООПе по совместительству библиотекарем. Библиотека была очень мала, её просто разворовали к приходу В.В.
        В этот период В.В. организовал кольцевание чаек на оз. Киёво, в котором принимала участие С.В.Луцкая – секретарь орнитологической секции, мои ребята школьники, В.В.Строков и я. Руководил всей подготовкой и процессом кольцевания птенцов В.В.
        Работать было очень трудно, плавни прогибались под нами. С.В.Луцкая провалилась, и мы её с большим трудом вытащили из воды на плавни. Она замёрзла, зубы её стучали, а плавни всё опускались и опускались под воду. Только благодаря умению, ловкости и находчивости В.В., нам удалось «транспортировать» С.В. по плавням к берегу, и всё закончилось благополучно.
        Сам В.В. накололся на одно из болотных растений, повредил глаз и долго его лечил: так каждые 4 часа к нему в кабинет заходил один из сотрудников и впускал ему в глаз несколько разных растворов глазных капель. А потом В.В. 20 минут лежал на диване и снова продолжал работать – больничный лист он не брал».










        И последнее из того, что имеется у меня из «киёвских» материалов - это маленькая заметка В.В.Строкова в 6-м номере «Юного натуралиста» за 1957 год под названием «Дежурные чайки». В ней он в популярной форме рассказывает детям о той же колонии озера Киёво. Вот фрагмент из середины статьи:

        «В 18 километрах на запад от Учинского водохранилища и в 27 километрах на север от Москвы, между селом Киёво и железнодорожным посёлком Лобня, есть искусственное неглубокое озеро Киёво. Берега его и центральная часть густо поросли водноболотными растениями, образующими трясину – плавни такой плотности, что они выдерживают человека..
        В центре плавней, в зарослях хвоща и рогоза, на площади в 7 гектаров гнездится 7 тысяч чаек. Явление это исключительное. Нигде во всей Европе нет такой многочисленной колонии озёрных чаек, расположенной возле селений и неподалёку от крупного города.
        Озёрные чайки – полезные птицы. Ежедневно, начиная с апреля и по август они разлетаются от озера Киёво во все стороны по окрестным колхозным полям, собирают на них вредных насекомых – личинок, проволочников, гусениц, убивают грызунов - мышей и полёвок. Чайки за 50 километров летят за кормом».

        Собственно, именно с этой статьи - одновременно с обследованием водоёмов ближнего Подмосковья - он и начал тесное сотрудничество с замечательным и любимым детьми журналом, продолжавшееся более четверти века, 27 лет.
        Вот названия других его заметок в этом журнале конца 50-х – начала 60-х, которые мне удалось найти:


              • «Живые лаборатории»,
              • «Советы старшего товарища»,
              • «Почему задержались ласточки?»
              • «История с ёлочками»,
              • «Осенние заботы о зимующих птицах»,
              • «Снегирь»,
              • «Победители конкурса»,
              • «Почему хитрят воробьи?»,
              • «Гнёзда-путешественники».

        Наиболее интересные детские вопросы и ответы на них тоже публиковались. Вячеслав Всеволодович всегда подробно отвечал на многочисленные вопросы детей – если не в журнале, то лично по почте, не оставляя без внимания ни одного письма, даже самого наивного.
        Разъезжал он и по детским учреждениям, пропагандируя охрану природы. Писал о том же:
       

        «Заботиться о пернатых — это значит устраивать и развешивать в лесу искусственные гнездовья для птиц дуплогнездников, сажать куртины кустарников для тех, которые вьют гнезда открыто, организовать зимнюю подкормку птиц. Конечно, при этом необходимо и доброжелательное отношение со стороны всех к проводимым мероприятиям в лесу и особенно со стороны подростков».

       
        Попутно в 1955 году Вячеслав Строков принял участие в издании сборника «Лесозащита», написав его 2-й раздел под называнием «Лесные звери и птицы» (в четырёх главах):
      • Важнейшие особенности строения и жизни птиц
      • Важнейшие для леса группы и виды птиц
      • Важнейшие особенности строения и жизни млекопитающих
      • Важнейшие для леса группы и виды млекопитающих

        А в 1958 году он отредактировал книгу «Речные бобры» Б. М.Ржевского, своего соавтора.

        В конце марта 1958 года ему посчастливилось съездить в командировку в Иркутск, побывать в местах детства и юности. Заодно заехал и в Канск, где жила их семья сорок лет назад, как раз во время революции, и где родилась Юля. Об этом я узнал из случайно сохранившегося его письма к Марии – одного из многочисленных писем, которые он ей слал постоянно. Вот оно:

            «28 марта 1958 г.
            Маруся!
            Я в Иркутске с 23 числа, прилетел сюда на ТУ-104. Нет слов, восхитительная машина, но летать в ней можно только за казённый счёт. Вернусь в Москву числа седьмого.
            Иркутск стал грязнее, чем раньше был, причина – топят каменным углем, и в черте города до черта заводов понастроено, которые дымят и на город тучи сажи выбрасывают.
            Воробьи здесь до того изгваздались, что и на воробьёв не похожи, чёрные какие-то все.
            Разыскивал друзей детства, нашёл, одного Канца (?), да и тот еле жив. Отсюда поеду в Канск. Езжу я по делам Общества.
            Тайги под Иркутском уже нет, – извели. А у нас как возьмутся что-либо изводить, так уже под корень! Омуля тоже нет, пельменей сибирских не делают. Из-за грязи на улицах у меня желание убраться из Иркутска поскорее. Да к приезду моему морозы завернули до -38о. Переносятся они легче, чем у нас, но ушей шапки не опускал ни разу.
            Вообще, если работать в Сибири, то Иркутск брать не следует, пока из него заводы не уберут. Кто их построил в центре города, – какой-нибудь вредитель, не иначе!
            Целую тебя, –
            сибиряк Вяча».


        Тогда же он пытается издать книгу для самых маленьких со своими стихами о лесных животных и иллюстрациями сестры Юлии. Называется она «Учись считать до десяти». Но дело, как видно, не удалось. Книга осталась в одном экземпляре, изготовленном "вручную".






















              Проект книги В.В.Строкова для детей с иллюстрациями Ю.В.Строковой, 1958 г. (в формате PDF - здесь)



    47.



        В то же время, в 1958 – 1960 годах он много работает над своей первой достаточно объемной книгой о птицах (о ней я подробней расскажу в следующих главах). Собирает материал, систематизирует воспоминания и свои обрывочные записи разных лет, договаривается с художником. Часто условия для этого труда, как и в случае работы над диссертацией, были не очень-то подходящими: «...Один, в большой нетопленной комнате, а дрова наколоть для печки не в состоянии, ибо валяюсь с температурой».
        В другом письме бабушке он признаётся: «Всё пишу чёртову книгу, устал уже от неё».
        Пришлось ему признаться ей и в другом: в том, что был неправ в отношении воспитания сына. Юрик не вырос, как опасался дед, избалованным, капризным и понукающим матерью. Отношения у него с мамой с детства и до конца жизни были тёплые и уважительные. Все те 30 лет, что жили они вдали друг от друга - он в Ленинграде, она в Симферополе (конечно, регулярно встречаясь) - шла между ними активная переписка, в среднем по 2-3 письма в неделю. «Здравствуй, мамочка!» - и далее шёл рассказ о делах нашей семьи, в курсе которых сын держал её постоянно. У меня сохранилось огромное количество этих писем, бережно сохранённых бабушкой.
        Учился Юра в школе хорошо, особенно интересовался математикой и физикой - потому и поступил потом на электротехнический факультет Политехнического института в Ленинграде.
        Но и к природе вслед за отцом проявлял в школьные годы интерес, помогая посадкам на школьном дворе. Про него даже печатали в газетах - у меня недавно нашлись две статьи. Первая - в пионерской газете «Ленинские искры», вышедшей 29 октября 1952 года (как раз в день рождения Вячеслава). Статья называется «Хозяйский расчёт» (с фотографией Юры Строкова на школьном дворе рядом с учителем и детьми из детского дома) - о том, как шестиклассники захотели благоустроить пустырь на школьном дворе, превратить его под руководством учителя в цветущий сад и рощицу:

       
        «Перед посадкой смородины Анатолий Михайлович Петров ещё раз показал ученикам, как нужно расправлять корни. Внимательно слушает Юра Строков учителя. Подошли и малыши из детского дома: они тоже хотят всё уметь!
        … Немного дней прошло с тех пор, как Юра Строков и Витя Бычков наметили первые аллейки сада. А посмотрите, как изменился двор детского дома на 10-й линии!
        … Недавно мы зашли в детский дом. Несмотря на утренний час, во дворе было полно школьников. Юра Строков, Витя Бычков и ещё несколько шестиклассником сажали смородину».

       
        И ещё упоминается о нём в статье «Огромные возможности» из газеты «Смена» за 10 апреля 1953 года, рассказывающей о внеклассной работе юннатов:


        «Свыше 2300 кустов земляники девяти сортов вырастил и сдал ученик 6-в класса Юрий Строков».

       
        Гордость учителей школы, где учился Юра, полученные им грамоты и медали заставили Вячеслава просить прощения перед женой. В письме от 21 июня 1957 года он пишет:
        «Я поздравил Юрасика с окончанием школы, а поздравлять-то надо и тебя, что вывела его до аттестата зрелости, - вырастила до возраста молодого человека, идущего в жизнь уже!» ; и тут же сокрушается о невозможности помочь материально: «Очень жалею, что две недели у меня приработков не было».
        Он поддерживал семью продуктовыми посылками. Из Москвы их отправлять было запрещено, и он ездил на почту в Пушкино , где несколько лет подряд работал лектором и учёным консультантом Пушкинского Народного Университета охраны природы.
        "…А Пушкино – это уже периферия, да ещё я на почте известен как отправитель всякого рода научных посылок, и у меня принимают без очереди, которая есть и в Пушкино, ибо москвичи для отправки продуктов выезжают в пригороды."
        И обязательно в день свадьбы, 11 марта, каждый год покупал и съедал мандарин - в память о том свадебном подарке, - чтобы ещё и ещё раз пережить радость начала отношений с Марусей и стыд своей вины перед ней.


    48.


        И вот наконец-то в 1960 году выходит первая настоящая научно-популярная книга В.В.Строкова (та самая, написанная с таким трудом и предназначенная в основном для школьников): «ПЕРНАТЫЕ ДРУЗЬЯ ЛЕСОВ». В неё вошло и большое количество личных наблюдений, и опыт коллег, и различные эксперименты. При чтении её видно, что дед вложил в неё значительную часть себя, своей жизни.
        В первой главе «Лес и его богатства» эпически говорится о пользе лесов вообще:

          «С давних времен лес был кормильцем и защитником. Он давал все необходимое для жизни — древесину для постройки жилищ и дрова для отопления. Из лыка (коры лип) и бересты плели обувь (лапти), изготовляли корзины и прочее немудреное плетеное имущество. Мягкая древесина липы и гигантской осины шла на выделку бадей, кадок, ложек и иной посуды.
          Птицы и звери, обитавшие в лесу, давали мясо и кожу, меха, перья и пух. Орудия охоты: рогатины и дубины, самоловные пасти и упругие луки, тупые колотушки и стрелы — все делалось из крепкого дерева, служившего хозяину долгие годы.
          Когда же на славянские земли делали набеги степные воинственные кочевые народы, лес вставал на пути их препятствием, защищая поселения наших предков, не давая развернуться конному строю: лес был врагом для степняков.
          Столица нашей Родины Москва строилась в лесу. Для первых домов и стен Кремля рубили лес на Кремлевском холме. На месте вырубленного бора поставили Боровицкие ворота. Долгое время стены Кремля были не каменные, а дубовые. Дубы в несколько обхватов толщиной рубили тут же на берегах Москвы-реки и речки Неглинной. Деревянная Москва неоднократно горела и снова строилась — леса московские давали древесину.
          ... Леса — могучие защитники наших полей от иссушающего действия ветров. Они охраняют почву от размыва, сохраняют влагу, необходимую полям и рекам. Леса оздоровляют воздух, насыщают его кислородом, украшают нашу страну. Лес — друг человека».

        Затем речь идёт о некоторых видах «побочного пользования леса» (охоту автор из них исключает): урожае орехов, грибов и ягод, сенокошении, пчеловодстве, сборе лекарственного сырья и дубильных материалов и прочих способах эксплуатации леса.
        И, как всегда, проявляется тревога о сбережении леса как части природы:

          «Леса — государственное достояние, их надо беречь, ухаживать за ними, как ухаживают за сельскохозяйственными культурами в целях получения наибольших урожаев. При этом надо всегда иметь в виду, что хотя народное хозяйство и получает от леса немалые доходы ежегодно в порядке обычного пользования, однако древесину как основную продукцию лес дает только в 60— 80-летнем возрасте.
          … Когда идет интенсивная эксплуатация леса, очень часто нерадивые лесозаготовители создают благоприятные условия для появления и размножения вредителей. Оставление изреженных насаждений, насквозь просвечиваемых солнцем, оставление во время рубки леса отдельных участков невырубленными, оставление в лесу на лето срубленных деревьев, наконец, уничтожение мест гнездования птиц и лесных зверей — все это приводит к размножению врагов леса».


        И далее по логике сообщается о лесной фауне. Не только полезной, но и вредной для леса: в некоторых случаях это - полёвки, зайцы, лоси, суслики и, наконец, насекомые. А кто первый борец с насекомыми – вредителями леса? Конечно, птицы! Они же – помощники в выращивании молодых деревьев. Об этом дальнейшие главы: «Птицы – друзья леса», «Истребители семян сорняков», «Птицы - сеятели леса».































            Некоторые книги В.В.Строкова и их переиздания

        Автору лично пришлось убедиться в удивительной способности птиц почти моментально переваривать пищу:


        «Как-то во время работы с юными натуралистами по изучению питания птиц решено было узнать, как быстро перевариваются насекомые в желудках птенцов воробья. Воробей был выбран не случайно: на участке, где юные натуралисты наблюдали за птицами, воробьи занимали искусственные гнездовья, развешанные не для них, поэтому воробьев безжалостно уничтожали. Юннаты наловили мух и гусениц и стали кормить птенца. Съел он десять гусениц одну за другой, и тут его умертвили, а затем вскрыли пищевод, зоб, желудок и кишечник: в пищеводе пусто, в зобу тоже пусто, в желудке какая-то слизь и в кишечнике тоже.
        Я говорю ребятам:
        — Может быть, вы по ошибке не того птенца уморили?
        — Да нет, мы его в руках держали, спутать не могли.
        Взяли еще птенца, повязали на лапку розовую тесемочку, чтобы не ошибиться, начали и этого кормить. Десять гусениц бабочки-крапивницы проглотил обжора одну за другой и мухами закусил. Не успел он и рот закрыть за последней, как и этого умертвили и сразу же за острые ножницы — вскрыли пищевод, зоб, желудок и только в желудке обнаружили какую-то слизь и твердые жвалы — челюсти гусениц.
        На этом юные натуралисты не успокоились: уж очень странной казалась такая быстрота переваривания пищи. Поймали взрослого воробья, заставили его проглотить майского жука целиком, только чуть раздавленного, но с надкрыльями, конечностями, хитиновой грудью и головой. Как только проглотил, тут воробью и капут! Разрезали — и что же: лишь в мускульном желудке обнаружили остатки жестких хитиновых частей тела и надкрыльев.
        Оказывается, пока проглоченная пища проходит у насекомоядных птиц по пищеводу, через зоб и попадает в желудок, процесс растворения пищи в желудочном соке уже происходит и в желудок проходят только твердые части насекомого, где они мелко перетираются, перед тем как перейти в кишечник. В желудок попадает не гусеница, не муха, не жук, а жидкая питательная масса — растворенное тело насекомого.
        … При такой быстроте переваривания пищи птицам, питающимся насекомыми, для поддержания жизни требуется громадное количество насекомых. Чем мельче птица, тем больше у нее относительная поверхность тела, а следовательно, и теплоотдача».


        Об этой же птичьей особенности пишет и замечательный орнитолог Анатолий Фёдорович Ковшарь в книге "Певчие птицы", изданной в 1983 году:

        «Выражение ”ест, как птичка" имеет смысл, прямо противоположный тому, в котором оно обычно употребляется, так как едят птицы очень много. Зачастую в течение дня певчая птица съедает пищи больше, чем весит сама. В специальных опытах по кормлению певчих птиц в неволе, которые провели орнитологи К. Н. Благосклонов, Г. Е. Королькова, В. В. Строков и другие, белая трясогузка съела за день насекомых, равных по весу 126% веса ее тела, лесной конек - 146%, крапивник - 180%, синица-гаичка - 183%, а большая синица - даже 193%. Если бы человек обладал таким аппетитом, то ему надо было бы съедать в сутки несколько десятков буханок хлеба или двух-трех баранов».

        Интересно рассказывает дед в своей книге и о прожорливости быстрорастущих птенцов:


          «Известному педагогу-натуралисту Петру Петровичу Смолину принесли однажды птенца стрижа, выпав-шего из гнезда. Крылья у него уже отросли, но самостоятельно он еще не мог летать. Стрижи — исключительно насекомоядные птицы, птенцов своих они кормят насекомыми, которых ловят в воздухе, истребляя мух, комаров и другую воздушную мелочь. Не летать же стрижу с каждым пойман-ным комаром к гнезду, поэтому стрижи насекомых склеивают в комочек слизью, выделяемой подъязычными железами, и, только набрав достаточное количество пищи, несут ее птенцам. Стрижи кормят птенцов не часто, но обильно.
          А этого стрижёнка Петр Петрович решил докормить мухами. Поймал на кухне десять мух и дал их птенцу. Птенец проглотил их и, очевидно, не заметил, что проглотил,— опять рот раскрывает. Очередная порция составила уже 20 мух — тоже никакого эффекта. Тогда было отловлено 50 мух, слеплен комочек из них (не особенно приятное занятие!) и вложен в рот птенцу. Проглотил и этих и опять есть просит. На ловлю мух тогда были мобилизованы юные натуралисты из ближайших домов. Мух усиленно вылавливали и в спичечных коробках несли к стриженку, а он проглатывает их и ведет себя так, как будто его задались уморить голодом. Порции мух все увеличивались, и наконец, когда было проглочено сразу 400 мух, птенец успокоился на целый час. А потом снова заворочался и запищал, но тут для него уже была подготовлена очередная порция пищи. В течение нескольких дней, пока стриженок не смог летать и не улетел, птенец вконец замучил юных натуралистов. Можно только представить себе, сколько сотен километров должна проделать в сутки пара стрижей, чтобы прокормить свое ненасытное потомство!»


        Уже в этой книге В.В.Строков выступает защитником хищных птиц, каковым останется и в дальнейшем:


          «Обычно в просторечии всех дневных хищных птиц у нас называют либо ястребами, либо коршунами и считают, что все они только тем и занимаются, что таскают цыплят.
          Почти каждый человек, не знакомый с жизнью хищных птиц, характером их питания и размножения, думает, что если у птицы клюв и когти загнуты, значит - это хищник, а раз хищник - следовательно, ловит только домашних уток и кур и его надо истреблять. И истребляют! А под выстрелы часто попадают хищные птицы, которые на цыплят и утят и внимания не обращают».
         
          «В нашей периодической печати довольно часто бывают заметки о том, что в той или другой местности охотник убил орла. Зачем? Конечно, попасть дробью или картечью в летящего орла может и плохой стрелок, это не то, что стрелять верткого бекаса или стремительного ястреба-перепелятника, но охотнику добыча орла чести не делает».

        Говорит он и о совах, которых учёные выделяют в особый отряд пернатых:

          «С совами из-за их ночного образа жизни и глухих криков, которые в ночной тишине звучат особенно неприятно, связано много суеверий и домыслов. На самом деле это прямые помощники населения в уничтожении грызунов. Только некоторые крупные виды сов нападают на лесную дичь, и то в годы, бедные мышами».
         
          «У дневных хищных птиц птенцы зрячие, а у сов слепые. Птенцы ведут себя, как у выводковых птиц, сами не клюют пищу, и ее для них собирают родители, приносят в гнездо и кормят потомство».
         


        Иногда в текст книги вставляются любопытные личные наблюдения. Например, говоря о потребности птиц в купании, чтобы избавляться от насекомых-паразитов, прячущихся в перьях - вшей, клещей, пухоедов, - дед вспоминает:


          "В Ленинграде в довоенное время снег, сметенный с проезжей части улиц, не увозили за город, как это делают теперь в больших городах, а растапливали тут же в специальных снеготопках, и вода стекала в канализацию. Однажды в 26-градусный мороз я наблюдал, как у снеготопки купались в луже воробьи. Вода текла отнюдь не теплая, но это не останавливало воробьев. Они слетелись к воде со всех карнизов и, словно летом в пыли, купались в воде, растопырив крылышки и встряхиваясь. Для некоторых из них зимнее купанье окончилось плачевно, намокшие крылья обледенели и они не смогли летать.
          Во время других моих наблюдений за птицами после многодневных ливневых дождей я в бинокль заметил синиц, которые поодиночке прыгали в дупло, образовавшееся у основания двух толстых ветвей дуба. В бинокль хорошо было видно, как в дупле исчезала синичка, а через 15—20 секунд появлялась вновь, прыгала по ветвям, отряхиваясь и очищая клюв. Сначала я подумал, что синицы обнаружили в дупле гнездо ос или шершней и лакомятся ими, но потом рассмотрел, что синицы выскакивают из дупла мокрые.
          Заглянув в дупло уже непосредственно, я увидел «ванну» с теплой водой, на поверхности которой плавали синичьи перышки и пух".


        Далее на десятках страниц сообщается понемногу о каждой птице: читатель узнаёт, кто такие мухоловка, жаворонок, горихвостка, славка, пеночка, стриж, канюк, зеленушка, щегол, чиж, овсянка, зяблик, горихвостка, славка, зарянка, сойка, кедровка, тетерев, дрозд, снегирь, чечевица и многие-многие другие «друзья леса».




    49.



        Следующая глава «Истребители грызунов» начинается так:


          «Ранней осенью по лесной извилистой дороге шли мы с охоты. День был проведен с пользой, постреляли в меру, дышали свежим воздухом, а главное — отдохнули и набрались сил на всю трудовую педелю.
          Каково поле? То есть что добыли?
          А это неважно, убили — хорошо, не убили — тоже неплохо. Настоящий охотник-любитель идет на охоту не за дичью, а за отдыхом.
          На этот раз несли несколько молодых тетеревов-чернышей и метко снятого удачным выстрелом пернатого волка, ястреба-тетеревятника. Он увлекся преследованием белки, гоняя ее вокруг толстого ствола сосны, а когда заметил людей, было уже поздно.
          Я в пути все время уклонялся в сторону от дороги: то обойду кругом стог сена, то телеграфный столб, то одиноко стоящее дерево. Наконец один из охотников не выдержал:
          — Слушай! Ты что, колдуешь, что ли, или это примета какая охотничья — крутиться вокруг стогов?
          — А я погадки собираю.
          — Какие погадки?
          — Погадки — это кости и шерсть, которые не перевариваются в желудках хищных птиц и выбрасываются ими через рот в виде слепившихся комочков. Наевшись, хищные птицы любят отдыхать, сидя на высоком предмете, и в это время отрыгивают погадки.
          — Да тебе-то зачем такая пакость?
          — А я их дома размочу в воде и узнаю по остаткам черепов, челюстей и другим костям и шерсти, каких грызунов ловят хищные птицы, сколько, каких грызунов больше, каких меньше, и, наконец, какие грызуны вообще живут в этой местности. Не обязательно же ловить их самих, за меня ловят птицы».

        После подробного рассказа о хищниках (канюк, сокол, коршун, орёл, сова) следует глава "Птицы и вредные насекомые". В ней доказывается, что "значение насекомоядных птиц в природе гораздо большее и важнее, чем себе представляют это иные люди". Вкратце повествуется о таких "насекомоядах", как осоед, кобчик, совка-сплюшка, козодой, кукушка.
        Много места в книге (почти 6 страниц) уделено различным видам дятловых птиц. Тут тоже не обошлось без занимательного случая:

          "... инстинктивная потребность долбить дерево, в котором имеется какая-то пустота, иногда подводит дятлов.
          ... Однажды такой дятел-неудачник доставил мне несколько веселых минут. Продолбив стенку бамбука и вставив в отверстие клюв, дятел, очевидно, выпустил язык, ничего не нащупал им и остался недовольным. Он издал резкий крик, еще раз проделал те же движения, и снова безрезультатно. Замерев на стволе, дятел наклонил голову набок, как бы в раздумье, потом быстро перескочил на противоположную сторону стебля, осмотрел его, насекомого там тоже не оказалось. Дятел опять подскочил к сделанному отверстию, опять проверил языком пустоту и только тогда с негодующим криком (под мой хохот) улетел восвояси".


        Не обходятся вниманием все истребители насекомых: иволга, лесной конёк, сорокопут-жулан, трясогузка, горихвостка, соловей, пеночка, мухоловка, синица, поползень, пищуха, королёк, скворец, синица, кукша, вертишейка. В связи с этой последней "в загашнике" у автора опять имеется история:


          "Как-то пришлось мне участвовать в проверке искусственных гнездовий на заселение их птицами. Помогавший нам юннат привычно поднялся на лестнице к гнездовью, снял с него крышку и заглянул в полость. Вдруг лицо его моментально побелело, он выронил из рук крышку. Не попадая ногами на ступеньки лестницы, он свалился на землю и, отскочив быстро в сторону от дерева, закрячал: «Там... там... змея!»
          Мы все невольно тоже отпрянули в сторону от дерева. А из открытого гнездовья выпорхнула серая, рябенькая птичка, уселась недалеко на дерево, и лес огласился ее тревожным криком «кли-кли-кли-кли-кли», как у пустельги, только слабее.
          — Вон твоя «змея», на дереве, да еще дразнится, — сказал я усмехаясь, — это же вертишейка!"

       
        (Здесь следует напомнить, что в стрессовых ситуациях вертишейка демонстрирует определённое поведение, направленное на отпугивание потенциального врага: застигнутая врасплох, птица свешивает крылья, вытягивает шею и, вращая ею, издаёт шипящие звуки, так что в темноте дупла её вполне можно спутать со змеёй, что и является целью этой оригинальной иллюзии).
        О результатах изучения вертишейки В.В.Строков тремя годами позднее написал отдельную заметку, в которой на основании длительных наблюдений уверял, что искусственные гнездовья вертишейки «занимали даже охотнее, чем естественные дупла, недостатка в которых не было». .
        А в конце делается вывод: «Таким образом, вертишейки охотно селятся в искусственных гнездовьях, их привлечение в городские парки так же желательно, как и других насекомоядных дуплогнёздников» (эта заметка о вертишейке упоминается в шестом томе энциклопедии «Птицы России» 2005 года, составители которого – В.Д.Ильичёв, В.Е.Флинт, В.А.Зубакин, С.Г.Приклонский, В.М.Галушин и другие).
        Название всей книге, полагаю, автор дал не случайно:

          "В некоторых журналах, даже специальных, можно прочитать сообщение, что насекомоядные птицы истребляют семена полезных растений в лесу и лесных питомниках. Подробно описывается какой вред, в каком объеме нанесли наблюдавшиеся птицы урожаю или посеву семян, рекомендуются меры борьбы с этими птицами. Именно борьбы, а не защиты от вреда, приносимого птицами.
          Выхватит автор такого сообщения частный случай из жизни птиц, оказавшихся поблизости от места наблюдения и без связи с общим поведением птиц этого вида в лесу, огульно приписывает им действия, несвойственные виду.
          Несведущий человек, прочтя сообщение, невольно начинает считать зарянок, зябликов, синиц и других мелких птиц самыми главными врагами леса".


        Именно с целью доказать, что пернатые всё же являются настоящими друзьями леса, книга и названа так, а не иначе.







    Часть четвёртая
    Тамбовское пятилетие
    и
    возвращение в Москву



    50.


        И вот наступает «тамбовский период» жизни В.В.Строкова: с лета 1961-го по осень 1966-го года он живёт в городе Тамбове. Живёт в одиночестве, оставив семью в Москве. По сути это было бегством от неустроенности той самой «походной и неуравновешенной» жизни, на которую он жаловался в письмах Марусе десять лет назад, хотя сам он теперь пытался подать ей этот переезд в Тамбов как мужественный, решительный акт в устройстве собственной судьбы.
        В Тамбове он в качестве доцента кафедры зоологии Тамбовского Государственного педагогического института читает курсы лекций по темам «Охрана природы» и «География животных». Много времени отнимает также студенческая зоологическая практика, которую приходится ему вести наряду с лабораторными занятиями по зоологии позвоночных. Попутно он готовится к защите докторской диссертации, пишет книги и статьи, а также некоторые разделы к вышедшему в конце 1960-х «Определителю позвоночных животных Тамбовской области».
        Выезжает из Тамбова лишь для практических занятий со студентами и посещений научных мероприятий — например, проходившей во Львове Третьей Всесоюзной орнитологической конференции или Второй научной конференции зоологов педвузов в Краснодаре, на которых делает доклады.
        Вот как много позднее напишет о Вячеславе Всеволодовиче в 7-м томе журнала «Стрепет» за 2009 год (статья «К 100-летию со дня рождения орнитолога В.В.Строкова») один из его тамбовских учеников, ставший затем профессиональным орнитологом — Юрий Евгеньевич Комаров:

        «Седой, с небольшой бородкой, сильно сгорбленный человек вёл занятия со студентами Тамбовского педагогического института (ТГПИ), прохаживаясь от стола к двери и обратно своеобразной походкой, не торопясь. Группа внимательно слушала пожилого учёного-орнитолога. Такую картину всегда можно было видеть на лекциях кандидата биологических наук, доцента Вячеслава Всеволодовича Строкова. В конце 60-х годов XX столетия он преподавал зоологию на биофаке ТГПИ. Любили его студенты не только за обширные знания зоологии, но и за весёлый, жизнерадостный характер. Хотя жизнь обошлась с ним сурово».


        В энциклопедии «Учёные России» о Ю.Е. Комарове написано, в частности: «В августе 1975 года принят на работу (по рекомендации к.б.н. В.В. Строкова) орнитологом в Северо-Осетинский государственный заповедник и работает здесь 35 лет, пройдя все ступени служебного роста от младшего до ведущего научного сотрудника, исполнял и обязанности заместителя директора по НИР».
        Переписка с Юрием Евгеньевичем, и поныне работающем в заповеднике, очень помогла мне в работе над этой книгой. Он прислал мне и некоторые фотографии деда, сделанные им в подростковом возрасте.

        О первой встрече с В.В.Строковым и о начале своей орнитологической деятельности под его руководством Юрий Евгеньевич вспоминает так:

        «Я познакомился с этим человеком зимой 1967 г., когда, будучи школьником одной из тамбовских школ, пришёл на кафедру зоологии позвоночных животных пединститута с целью добыть кольца мелких серий для кольцевания воробьиных птиц. В то время (а это был 9 класс) я только приобщался к зоологии и меня очень интересовали миграции птиц и всё, что было связано с их отловом и мечением. В
        институте только что закончилась лекционная пара. За столом в аудитории я увидел пожилого человека в чёрном пиджаке, плотно сидящем на его широкой фигуре. Поздоровавшись с ним, я спросил, где можно найти главного орнитолога биологического факультета, на что человек, а это и был Вячеслав Всеволодович, серьёзно посмотрев на меня, ответил, что главного не знает, но орнитология находится в его ведении. Рассказав о своих проблемах, я попросил помочь мне, если на кафедре есть искомое.
        Вячеслав Всеволодович подробно расспрашивал меня о том, как я кольцую птиц, как их ловлю, кольцую ли гнездовых птенцов и т.д., а в конце нашей беседы предложил мне придти на очередное заседание студенческого зоологического кружка. Так я попал на кафедру и через некоторое время стал считаться своим, начиная от преподавателей и кончая лаборантами, многие из которых были уверены, что я - переведшийся откуда-то студент, и это вызывало массу смеха, когда их убеждали в обратном.
        Только один раз возник вопрос о моём членстве в студенческом зоологическом кружке, когда об этом узнал заведующий кафедрой зоологии профессор А.С. Будниченко, занимавшийся в своё время в стенном Предкавказье изучением птиц полезащитных лесополос. Он вызвал меня к себе, мы поговорили об орнитологии, и я остался, а летом профессор предложил В.В. Строкову взять меня на полевую практику студентов. В последующем А.С. Будниченко поддержал меня при поступлении в ТГПИ, написав прекрасную характеристику в приёмную комиссию от имени кафедры зоологии.
        Вячеслав Всеволодович вёл зоологический кружок обстоятельно и подходил к этому серьёзно. Чего только не узнавали слушатели на этих занятиях. Большое внимание Вячеслав Всеволодович уделял работе студентов с коллекциями, говоря при этом, что не все станут профессиональными орнитологами, но профессионалами в педагогическом труде станут все, особенно в сельских школах. Ведь нехватка наглядного оборудования заставит что-то придумывать, и хорошо, если будущий учитель биологии будет уметь делать хотя бы тушки птиц. Поэтому студенты на занятиях в кружке обучались всему циклу: от добычи птицы или зверя и изготовления из них тушки или чучела до их грамотного хранения. Сейчас, спустя годы, трудно выразить словами мою глубокую благодарность В.В. Строкову за эти занятия.
        Что касается меня, то я вообще был на вершине счастья, особенно когда мне поручили разработку тему «Птицы Пригородного лесничества окрестностей г. Тамбова», которая в последующем переросла в дипломную работу (но это станет ещё не скоро!). Руководителем работы был Вячеслав Всеволодович. Он научил меня методикам полевых исследований, умению распознавать птиц по голосам и многому другому. Ему я обязан своими первыми научными открытиями в орнитологии. Он научил меня читать научную литературу (и не только её, ибо постоянно напоминал, что орнитолог должен быть образованным человеком) и выбирать из прочитанного нужное для работы. Как полевик, я тоже состоялся благодаря В.В. Строкову, который учил нас правильно вести себя в природе, хотя сам он по состоянию здоровья уже не выходил в поле, занимаясь городскими птицами, или как бы сейчас сказали - авифауной урбанизированного ландшафта.
        Летом 1967 г. Вячеслав Всеволодович взял меня на полевую студенческую практику, на расположенное в Пригородном лесничестве под Тамбовом «Чистое» озеро. Здесь я не только прошёл хорошую практику по определению птиц в природе, но и участвовал в работе студентов по изучению гнездовой жизни ряда видов птиц сосновых боров (пришлось «посидеть» у гнёзд, ознакомиться с методами и, как говорили студенты, отдать 1 -2 литра крови прожорливым тамбовским комарам).
        Все свои знания и умения Вячеслав Всеволодович старался передать своим студентам. Сколько рассказов о работе орнитолога мы услышали, сидя у костра, который каждый вечер разводили на базе. Никогда не забуду, как мы выясняли - кто же встаёт из птиц раньше всех! Это задание раздавалось группам из 3-4 студентов. Им надо было проследить в разных биотопах, в какое время и какие птицы начинают петь, и когда просыпается самый последний вид. Я вместе со студентами вставал ещё в темноте и, отбиваясь от комаров, спешил на точку, чтобы не дай бог не пропустить начало пения. Каждая студенческая группа старалась заполучить меня в свои ряды, поскольку голоса птиц нашей округи я знал чётко. Ради этого мне за едой подкладывались лучшие куски, и молоко я пил, естественно, только со спелой земляникой. Вячеслав Всеволодович часто обходил группы ночью и, увидев в группе меня, ухмылялся, говоря: «Здесь я спокоен!»


            Тамбовская работа В.В.Строкова отмечена и на официальном сайте Тамбовского государственного университета имени Г.Р.Державина. В разделе об истории кафедры биологии говорится следующее:

        "В разное время на кафедре зоологии преподавали такие известные зоологи, как Валерьян Семенович Бажанов, Александр Семенович Будниченко, Поликарп Николаевич Козловский, Виккентий Константинович Рымашевский, Алексей Васильевич Смирнов, Вячеслав Всеволодович Строков, Константин Дмитриевич Нумеров, Владимир Дмитриевич Херувимов, Лилия Максимовна Кириченко и другие".



    51.


        В первый же год тамбовской жизни В.В.Строкова, сразу после «Пернатых» выходит и вторая его книга: «ЗВЕРИ И ПТИЦЫ НАШИХ ЛЕСОВ». То было первое издание, затем она ещё при его жизни переиздавалась трижды (последние два издания в – 1973 и 1975 годах – вышли тиражом по 40 тысяч экземпляров).
        В этой небольшой книге, входящей в серию «Библиотечка лесника и мастера леса», идёт краткая подача фактического материала: где обитает тот или иной вид, чем питается, как ведёт себя. Прослеживается характерное для того времени чёткое деление животных на полезных и вредных (постепенно автор избавился от этого деления в своих статьях и книгах). Из млекопитающих, например, к полезным он относит летучих мышей, ежа, землеройку, белку, бурундука, бобра, лемминга, мышовку, зайца, тигра, медведя, енота, лису, барсука, хоря, горностая, ласку, выдру, кабана, серну, оленя, лося. К вредным - волка, шакала, россомаху, рысь, харзу.
        Из земноводных автор особо выделяет жаб, как исключительно полезных для леса животных, и даже приводит рисунок устройства зимовальной ямы для жаб.
        Тогда же появляется на свет множество новых работ В.В.Строкова:
      • «Птицы зелёных насаждений города Тамбова»,
      • «Стрепет в Тамбовской области» (в соавторстве с А.Д.Поляковой),
      • «Культурные ландшафты и задачи орнитологических исследований»,
      • «Численность птиц в лесных полосах северного лесостепья»,
      • «Охрана полезных видов муравьев и законодательство»,
      • «Заметки об осеннем питании лося в Сибири»,
      • «Влияние антропогенных факторов на адаптивность авифауны, оказавшейся в пределах культурного ландшафта»,
      • «Особенности распределения птиц в лиственных лесах у юго-западных границ Москвы»,
      • «О населении птиц посёлков сельского типа в Московской области».
      • «Население птиц в полезащитных и снегозащитных лесных полосах северного лесостепья»,
      • «Гнездование водных птиц на мелких водоёмах, созданных человеком»,
      • «Особенности гнездования птиц в искусственных гнездовьях и в естественных дуплах»,
      • «Птицы водоёмов, расположенных близ населенных пунктов»,
      • «Друзья природы в пионерских лагерях»,
      • «К вопросу о качественности искусственных гнездовий, изготовляемых школьниками»,
      • «Пути проникновения птиц в города и их гнездование в городских условиях»,
      • «Позвоночные мирмекофаги и их значение в жизни колоний муравьёв рода Formica»,
      • «Вертишейка в искусственных гнездовьях»,
      • «К вопросу об искусственном заселении Алма-Аты полезными птицами»,
      • «Степные поселения человека, как место сосредоточения гнездящейся авифауны»,
      • «О принципах определения полезной деятельности насекомоядных и хищных птиц в сельском и лесном хозяйствах»,
      • «Врождённые и условные рефлексы у птиц и их влияние на выбор материалов для постройки гнёзд»



        Теперь уже почти все работы посвящены птицам.
        Последняя статья, несмотря на сухое название, на мой взгляд, одна из самых ярких и интересных работ В.В.Строкова. В ней он опровергает утверждение орнитологов предшествующего поколения Фёдора Карловича Лоренца (1842 - 1909) и Оскара Хайнрота (Гейнрота, 1871 - 1945) о том, что акт постройки гнезда является только врождённым, заложенным раз и навсегда строго определённым комплексом действий, который происходит одинаково у всех птиц, и в который «отдельные особи не могут привнести что-либо своё, новое». Автор анализирует состав гнёзд сорокопута-жулана, горлицы, мухоловки, трясогузки, коноплянки и других птиц, после чего на основании наблюдений, исследований и таблиц доказывает, что гнездостроительный рефлекс пластичен, то есть может изменяться от внешних условий. Он выявляет любопытные аномалии в гнездостроении этих птиц, особенно живущих в городах и близ них, продолжая в этих исследованиях дело своих коллег Александра Николаевича Промптова и Елизаветы Вячеславовны Лукиной.
        Из чего только, оказывается, не строят гнёзда птички, вкусившие городской жизни! Это - трамвайные билеты, кусочки целлофана, древесные стружки, клочки ваты, бинты, тряпки, верёвки, сети, шнурки, конфетные обёртки и даже алюминиевые стружки!
        Если в естественных природных условиях птицы берут для постройки гнезда в основном одни и те же материалы, и отклонения в их выборе незначительны, то в городе – при недостатке привычных материалов – птицы используют то, что есть «под рукой» - точнее, под клювом. Вспоминается тот самый, встреченный дедом ранее в Сочи, сорокопут-жулан, построивший гнездо из обрезков фотобумаги. Он заменил ими корешки, обычно применяющиеся этим видом для каркаса гнезда.
        Получается, исходя из многочисленных кропотливых исследований В.В.Строкова, такая вещь: если какого-либо материала, годного для гнезда, хоть и отличного от естественного, на месте поселения имеется во множестве, то у птицы, при многократном строительстве из него жилья, закрепляется – в полном соответствии с учением И.П.Павлова – условный рефлекс, который угас бы, если бы данный материал использовался всего лишь раз-два, подавленный врождённым рефлексом выбора «нормальных» стройматериалов. Но когда птица использует те же верёвки, стружки, конфетные обёртки постоянно, то в последующие годы она возьмёт для строительства уже испытанные обёртки и стружки, даже если рядом будет на этот раз и материал естественного происхождения, то есть тот, который всегда брали ранее её сородичи и предки.
        Вот вам и приобретённый рефлекс! Как-никак – открытие в орнитологии. Очень жаль, что оно прошло незамеченным.
        И выходит из статьи о птичьих рефлексах, что для изучения и хозяйственного освоения птиц надо смотреть не на собственно материалы, из которых строится гнездо, а на конкретное поведение данных птиц в данной местности.
        Многие из этих случаев гнездостроения автор чуть ранее, до Тамбова, описывает в книге "Пернатые друзья лесов":

        «Большинство птиц строит, притом очень искусно, гнезда из сучьев, травы, мха. Внутренняя часть гнезда углубленная, образует так называемый лоток, в который откладываются яйца (кладка).
        Внешняя форма гнезда у всех птиц одного вида одна и та же, вне зависимости от того, в какой местности гнездует птица; молодые птицы, гнездящиеся впервые, вьют точно такое же гнездо и из тех же самых материалов, из каких были свиты гнезда предыдущих поколений.
        Однако многие птицы, селящиеся вблизи человека, меняют свои привычки и начинают использовать для постройки гнезда материалы, несвойственные виду.
        Наш голосистый певун — зяблик строит гнездо из тонких стеблей, мха и покрывает стенки гнезда лишайниками. Такое гнездо в развилке сучьев, особенно на хвойных деревьях, сливается по цвету с корой дерева и становится незаметным. Несмотря на то, что зябликов у нас достаточно много в Европейской части СССР и в Западной Сибири, однако гнезда их мы все же находим редко, настолько хорошо птица маскирует их мхом и лишайником.
        В Ленинграде в пригородном лесопарке «Сосновка» в весеннее время бывает много отдыхающих людей, которые оставляют после себя ненужную бумагу и засоряют лесопарк. Рваной бумаги набросано кругом всегда в избытке. И вот какая-то пара зябликов вместо пленок серо-зеленого лишайника заменила их мелкими обрывками бумаги. Получилось у зяблика неплохо, но такое гнездо на дереве стало видно издали, что, впрочем, абсолютно не беспокоило птиц. Конечно, такое заметное гнездо вскоре было разорено.
        Наша белая трясогузка очень часто гнездится на земле, устраивая гнездо в каком-либо укрытом месте, в кучах камней или других полостях, гнездо делает из травинок, пуха и тонких корешков, лоток выстилает конским волосом; гнездится эта птичка и в непосредственной близости от человека.
        Однажды во дворе большого металлургического завода среди куч старого чугунного литья и алюминиевых отходов было найдено гнездо трясогузки, лоток которого был устлан тоненькими светлыми алюминиевыми стружками. Птичку обманула легкость и мягкость металла.
        А гнездо другой пары трясогузок было обнаружено на прибитой перекладине, на высоте второго этажа строящегося бревенчатого дома, все гнездо было построено из древесных стружек, а выстилка лотка сделана из тончайших древесных пленок, вышедших из-под фуганка.
        На Черноморском побережье Кавказа в парках трясогузки выстилают свои гнезда тонкими волокнами листьев широко разводимой там китайской пальмы; волокна эти по твердости и внешнему виду похожи на конский волос.
        Там же проводились исследования скорости роста ветвей пробкового дуба. Пробковый дуб — порода вечнозеленая; чтобы определить, не бывает ли у пробкового дуба зимнего прироста, к месту закладки ночки на концах ветвей привязывали одинарным узлом белые тесемки материи и оставляли на зиму; весной при проверке оказалось, что много тесемок исчезло.
        Эти тесемки неожиданно были найдены в гнезде сорокопута; каркас гнезда был весь обвит ими. А ведь птичке надо было сначала сильно потрудиться, чтобы развязать узел и снять тесемку с ветки.
        Другая пара сорокопутов, поселившаяся около мусорной свалки, на которую выбрасывали обрезки фотобумаги из соседней фотолаборатории, свила гнездо из этих упругих обрезков, скрепив их небольшим количеством стеблей сухих трав.
        Мухоловки-пеструшки строят основание своих гнезд из старых листьев, натаскивая их в гнездовье иногда толстым слоем, а верхнюю часть гнезда устилают чешуйками коры с молодых ветвей сосны (в хвойных насаждениях) или белыми полосками бересты (в лиственных насаждениях); лоток выстилают тем же материалом и шерстью животных.
        Мухоловки-пеструшки гнездятся и в парках Москвы. Опавшие листья здесь сгребают еще осенью и уничтожают, чешуек коры от сосны или березы тоже нет, и птички в качестве материала для гнезда употребляют на 80% окурки от папирос и трамвайные билеты, которые неаккуратные люди бросают мимо урн и мусорных ящиков».

        Быстрое вырабатывание условного рефлекса у дятлов В.В.Строков сам наблюдал, живя на Кавказе:

        «В советских субтропиках (Южная Грузия) были заложены плантации бамбука. Бамбук, как и все злаковые растения, имеет пустотелый стебель с перемычками в местах появления очередных листьев. И вот, пока бамбук был молодой, дятлы его не трогали, а когда стебли стали толстыми, дятлы начали долбить стенки стебля, так как при «проверке», очевидно, был глухой звук. Конечно, насекомого внутри не оказывалось, и дятел улетал, а в проделанное отверстие попадала влага и бамбук загнивал.
        Первое время дятлы портили много бамбука, но с каждым годом этот вред уменьшался и сейчас стал единичным. Очередные поколения кавказских дятлов, видимо, приобрели рефлекс «не долбить бамбука, ибо там ничего нет».



    52.


        Уже тогда, в Тамбове, В.В.Строкова волновали вопросы взаимодействия человеческих поселений и птиц. Но они долгое время оставались малоизученными. Лишь недавно в работах учёных стали актуальными такие понятия, как «орнитофауна», «птицы селитебных ландшафтов», «синантропная авифауна». Орнитолог Марина Васильевна Сиденко в диссертации 2003 года «Орнитофауна г. Ростова-на-Дону» пишет:

          «О том, что изучение орнитофауны культурных ландшафтов в целом и городов в частности - "большая научная проблема и за нее пора взяться вплотную," - писал еще В.В.Строков (1965). Однако "городская орнитология" стала одним из приоритетных направлений современных орнитологических исследований только в последнее время».

    На его статьи и книги ссылаются в своих работах и такие современные биологи, как Оксана Александровна Шемякина, Александр Сергеевич Боголюбов, Светлана Линховоевна Сандакова, Ильгизар Ильясович Рахимов и другие.


        И ещё. Как видно из публикаций В.В.Строкова, примерно с середины тамбовского отрезка жизни он начинает уделять внимание не только вредным, но и полезным насекомым, выступая неравнодушным их защитником.
        Например, в небольшой статье «О бережном отношении к полезным насекомым», опубликованном Московским заочным педагогическим институтом в 1965 году, он отмечает, что такие насекомые никак не защищены законодательно, а потому их популяции неуклонно сокращаются. C горечью констатируется тот факт, что

          «… ежегодно в стране идет самое настоящее истребление полезных или редких для экосистем насекомых».

          «Повсеместное, часто бесконтрольное, применение пестицидов привело к исчезновению многих насекомых-опылителей, хищников, паразитов, и (в первую очередь!) насекомых-истребителей сорняков. Конечно, чем выше антропогенное воздействие на ландшафты, тем сильнее влияние отрицательного порядка на насекомых. Так, например, вокруг крупных городов уже нельзя увидеть красивых бабочек, гусеницы которых питаются сорняками. В Англии, в районе Уэлса, полностью исчезли многие, ранее многочисленные бабочки-опылители (Шафер, 1969). Тоже самое наблюдается и у нас вокруг Ленинграда, Москвы, Киева, Харькова. Повсеместно идет полное исчезновение шмелей».

        Гибнут полезные насекомые не только из-за антропогенных факторов и применения пестицидов. Они к тому же становятся жертвами коллекционеров, против чего автор выступает особенно резко. И в этой связи он самокритично замечает:

          «Не стоим в стороне от «дела» уничтожения полезных насекомых и мы, преподаватели зоологии педагогических институтов, студенты биологических и географических факультетов и подготовленные нами же учителя-биологи средних школ. Во время полевых учебных практик по зоологии беспозвоночных особое внимание мы обращаем не на изучение биологии беспозвоночных, в частности, членистоногих, их образа жизни, мест обитания, размножения, питания, как это следовало бы делать для закрепления теоретических знаний, а на сбор возможно большего количества видов, вылов их в природе и составление коллекций студентами. Естественно, что в сачки студентов в первую очередь попадают насекомые-опылители, дневные бабочки, стрекозы, хищные жуки, копрофаги, мертвоеды, то есть наиболее полезные представители класса. Коллекции эти, кроме определения их видового состава, в дальнейшем не представляют какой-либо научной ценности».

        И далее настаивает на изменении существующего в то время положения в образовании:

          «Программы по зоологии для V—VI классов средней школы предусматривают организацию наблюдений учащихся в природе за вредителями сельскохозяйственных культур и другими насекомыми (места обитания, разнообразие, численность, размножение и развитие), сборов насекомых для учебной коллекции и раздаточного материала (по заданию учителя).
          Большинство же учителей ограничивает летние задания ученикам лишь сбором насекомых без учета их потребности в школе для учебного процесса, потому что кроме сбора насекомых учителя сами не вели па практике биологических наблюдений за развитием насекомых и не могут поэтому научить этим наблюдениям своих учеников.
          И вот сотни тысяч школьников ловят и засушивают без надлежащего научного описания и оформления бабочек, жуков, стрекоз, прямокрылых, шмелей; дотошно вылавливают редкие экземпляры бабочек.
          Не удивительно, что в Европейской части СССР исчезли совершенно бабочки аполлоны, траурницы, голубянки, бархатницы, медведицы, махаоны; на Кавказе на грани исчезновения находится самая крупная бабочка нашей энтомофауны большой павлиний глаз, редки стали сиреневый, тополевый и глазчатый бражники, хищные жужелицы и среди них большой красотел, почти исчезли шмели: полевой, (главный опылитель клевера); степной и изменчивый; перечень этот длинен.
          Полезные насекомые все еще остаются «вне закона». Более того, в популярной печати можно и ныне встретить призывы к собиранию бабочек, как увлекательному занятию (Коростелев, 1972).
          Организация сборов насекомых в современных рамках не учит будущих учителей-биологов бережному отношению к природе и не воспитывает у учащихся средней школы любви к природе и охране ее животных.
          Учебные процессы на полевых практиках по зоологии беспозвоночных со студентами педагогических институтов и летние задания ученикам средних школ должны быть пересмотрены и построены на принципах самого бережного отношения к полезной энтомофауне нашей страны.
          Этого требуют и современные методы воспитания учащихся в вопросах охраны природы Родины».













































             1-й ряд:    
          1) С Еленой Павловной и Варварой в пос. Дибуны, где снимали дачу - 1960 г.;    
          2) С Инной, Еленой Павловной и Варварой, подпись сзади: «На свадьбу к Юре Строкову» (Ленинград, 13 окт. 1962 г);    
          3) Алла Дмитриевна Полякова - соавтор В.В.Строкова, ассистент кафедры зоологии Тамбовского педагогического института,;    
          4) На Тамбовщине (середина 1960-х, фото Ю.Е.Комарова);

             2-й ряд:
          5) В.В.Строков и А.Д.Полякова рассматривают добытого дрозда во время полевой практики в окрестностях Тамбова (1962);
          6) Снимок, получивший название «Охотники на привале»: В.В.Строков, А. Д. Полякова и её отец в середине (1962)
          (обе фотографии присланы И.Д.Поляковым);

             3-й ряд:    
          7 - 10) А.Д.Полякова, В.В.Строков и др. во время студенческой практики по зоологии на Чистом озере под Тамбовом в окрестностях села Тулиновка (июнь 1965 г., фото юного Ю.Е.Комарова);



    53.


        Выбиваются также из основной (то есть орнитологической) направленности тематики статей и «Заметки об осеннем питании лося в Сибири». Не знаю, каким образом «затесался» сюда лось: может быть, в 1965 году (время появления статьи) или немного раньше дед съездил из Тамбова в любимое Забайкалье; может быть, материалы эти долго лежали, ожидая своего часа; а скорее всего, просто возникло желание на основании личного опыта – либо «эвенкийского» периода, либо времени приездов к родителям на каникулы летом-осенью в конце 30-х, во время учёбы – дополнить публикации некоторых авторов (и даже в чём-то возразить им), писавших прежде по этому вопросу. Интерес его, впрочем, к лосю никогда не угасал, да и прозвище обязывало.

        "Строгова особенно заинтересовали лоси, - писал ещё С.В.Юрин в своём очерке, рассказывая об окончании учёбы Вячеслава в академии. - Опыты по изучению их как возможных в будущем домашних животных были поставлены в ряде мест, в том числе и под Ленинградом. Один из выпусков «Трудов Арктического института» был посвящен этой теме.
        Собирая и сравнивая все данные опытов, Строгов убеждался, что задача приручения лосей разрешима. Он работал над этой темой на ферме академии, в Лисине".

        Так или иначе, дед пишет:

        «Наши непосредственные наблюдения за питанием лосей в Забайкалье в конце лета и начале осени и в осеннее время в Канском районе Красноярского края, показали, что лось наряду с основными кормами ест и такие, о которых не упоминают авторы, изучавшие питание лосей».


        Далее он утверждает: «Питание лосей в таежной Сибири изучено недостаточно».

        И пытается восполнить этот пробел.
        Обращает на себя внимание научный подход к делу, который вряд ли имел место до учёбы Вячеслава в академии: если лось был убит или найден павшим - стремление измерить, взвесить содержимое желудка и дотошно исследовать его. Как видно из «Заметок…», в рацион лосей входят лишайники, рододендрон, ягоды толокнянки, веточки багульника, ивы, голубики и даже просто земля.
        В.В.Строков вносит и коррективы в работы по лосю прошлых времён. Например, вопреки высказываниям прежних исследователей, предполагавших (и даже утверждавших), что лоси совсем не едят грибов, он указывает, что лоси очень даже охотно едят грибы - маслята, грузди, опята, рыжики и другие.
        В связи с этим он ставит перед будущими зоологами такую увлекательную задачу:

        «Совершенно непонятен интерес лосей к ядовитому грибу красному мухомору, который лоси поедают в массе во время гона. Обычно в это время лоси, самцы и самки, питаются болотными растениями и, наевшись их, начинают разыскивать в лесу мухоморы. Найдя хотя бы один экземпляр гриба, лось съедает его и всю лесную подстилку с землей и перегноем вокруг, в котором находится грибница, то же самое он делает и с большими гнездами плодовых тел мухоморов. После такой трапезы лесная подстилка бывает снята вместе с грибницей до самой земли большим полукругом.
        В желудке 5-летнего лося, добытого в районе села Тасеева, мы обнаружили несколько килограммов полупереварившихся грибов-мухоморов, несколько меньше почти свежих грибов-масленников, стебли болотных растений, корни трав и куски дернины, сочная кашица из земли, сухой хвои и темных листьев осины и березы, всего по объему около двух ведер (у нас не было при себе весов)»

        (В цитате я опустил латинские названия растений, поскольку они не распознались сканером, а статья была в моих руках лишь недолгое время, я сидел тогда в читальном зале библиотеки Зоологического института).
        В конце статьи автор делает вывод:

        «Питание лосей грибами в осеннее время, очевидно, не случайное явление, а имеет постоянное место в сезонном рационе».

        В Тамбове же Вячеслав Всеволодович узнаёт о рождении у него внучки Светланы (присланную отцу из Тамбова в 1963 году свою фотографию он подписал: «У меня родилась внучка! Я и улыбаюсь» ), а через полтора года и внука, то есть меня. Он был рад этому, хотя и писал Мусе: «…Я всегда был за детей, - конечно, малость торопятся молодые, а с другой стороны, зачем же и поженились, да и растить двух сразу лучше для этих двух во всех отношениях!».
        Появление внуков сильно подействовало на его сознание и послужило окончательному духовному сближению с бывшей супругой. С тех пор он до конца жизни будет пытаться загладить свою вину перед нами - подарками, книгами, дефицитными медикаментами и просто посещениями по возможности нашего дома. Ещё больше стал он раскаиваться с тех пор, что покинул когда-то семью. В письмах его к Марии в Симферополь из Тамбова прорывается даже такое:
        "Мусенька ты моя родная, знала бы ты, как иногда хочется быть с внучкой, с тобой рядом, прямо хоть вешайся на крюк, чтобы кончить всё разом!"
        А 1 января 1965 года он написал ей: «Мало у тебя в своё время оказалось воли, а у меня слабости. Весь, до сих пор, я в нашей семье!»


    53.


        Оставалось уйти с головой в "писанину". Под конец проживания в Тамбове выходит в московском издательстве «Лесная промышленность» новая книга В.В.Строкова - самая объёмная, на 325 страниц: «ЛЕСА И ИХ ОБИТАТЕЛИ» .

        "В названии всех трех книг есть слово «лес». И это слово, пожалуй, в наибольшей степени характеризует В.В.Строкова-естествоиспытателя. Хотя Вячеслав Всеволодович справедливо считался орнитологом-профессионалом и пользовался заслуженным авторитетом у коллег, орнитологом в строгом смысле этого слова он, наверное, все-таки не был. Был он прекрасным полевиком-натуралистом, страстно любил лес со всеми его обитателями, как четвероногими, так и пернатыми (разве что пернатых любил чуть больше). Среди его научных статей, помимо орнитологических, есть работы по лесоведению, энтомологии, охране природы. Ведь и начинал В.В. Строков свою научную деятельность как лесовод. И кандидатскую диссертацию защитил не по орнитологии, а по лесоведению" (из статьи В.А.Зубакина).

        Писалась и эта книга, как обычно получалось, опять-таки с трудом, большей частью летом 1964 и 1965 года. Из-за неё он просидел в городе два отпуска.

        «Я пробыл почти весь отпуск в Тамбове, хотел написать более половины задуманной работы, написал 4 главы примерно из 20-ти, много времени отнимает обработка материалов полевых! Недели с две работал в Москве, в Публичной библиотеке, проворачивал немецко-английскую литературу, черт-те знает сколько пишут за границей по той проблеме, над которой в СССР работают 2 – 3 человека. И в Ленинград не попал – наверное, опять зимой только попаду!».

        Когда в сентябре 1964-го он уезжает на неделю из Тамбова в Краснодар на конференцию зоологов, где выступает с двумя сообщениями, то воспринимает эту поездку как передышку от труда.

        «Мой отдых за год – этот самый Краснодар… Теперь опять за работу. Нагрузка большая» (из письма Марии от 19 сент.1964)

        Да ещё много времени отнимало рецензирование чужих работ:

        «… Мне сюда шлют на рецензию разные произведения разных молодых писателей от издательств, с которыми-то я и дела никогда не имел (чтобы я подработать смог). Вот и подрабатываю, но гонорары – дело неустойчивое. Когда-то ещё их вышлют! А время эти рецензии у меня отнимают, расхолаживают от основной работы, - не в институте, а дома, в общежитии» (23 сент. 1964 г.).

        Но зато книга получилась очень познавательной – по сути краткой и доступной энциклопедией. Сюда вошли все накопленные им ранее знания о животном мире лесов, вошёл опять же и личный опыт - как полевой, так и фронтовой.
        Вообще-то на обложке "Лесов и их обитателей" указано два автора: Ю.В.Строков и Ю.Д.Дмитриев, а в краткой аннотации говорится:
       
        «Книга написана канд. биол. наук В.В.Строковым, введение и раздел о земноводных и пресмыкающихся совместно с писателем Ю.Д.Дмитриевым».

       
        Из банальной родственной ревности захотелось мне узнать, каков же вклад в книгу этого самого Юрия Дмитриевича Дмитриева (настоящая фамилия – Эдельман). Простой подсчёт выяснил, что при его участии написано не более семи процентов всего количества страниц, да и то, если принять во внимание, что написаны они совместно, то делением пополам получаем где-то 3,5 процента. Следовательно, В.В.Строкову принадлежит около 96,5 процентов текста. Не хочу умалить заслуг в написании книги этого «Дмитриева», через руки которого, как руководителя отдела Природы проходила вся литература природоведческой тематики: всего лишь чувство справедливости подтолкнуло меня к этим подсчётам .

        (Известный писатель-натуралист Анатолий Сергеевич Онегов (Агальцов), автор множества книг и сотен публикаций о природе, в том числе в журналах «Юный натуралист», "Наука и жизнь", «Вокруг света», "Знание - Сила", "Семья и школа" и огромном количестве других изданий, отзывается об этом человеке не слишком лестно:
        «Но издавать могла меня только "Детская литература", где широкой дороги мне так и не было открыто - здесь за мной, как за конкурентом, внимательно присматривал тот же Юрий Дмитриевич Дмитриев (Эдельман), претендовавший на звание "великого писателя-натуралиста"...»
        И, уличая его в плагиате, говорит о подобных ему «литераторах» так:
        «…раз тема "природа" оплачивалась теперь очень неплохо, в эту самую тему все настойчивей и настойчивей стали забираться откровенная халтура, а то и банальный плагиат - и эти непорядочные дельцы тоже претендовали на самую высокую материальную оценку своего...
        … Мало того, что эти люди, видевшие природу в лучшем случае из окна своего дачного дома, забрались с ногами в узурпированную ими литературную кормушку, они еще делали все возможное и невозможное, чтобы любым способом устранить со своего неправедного пути любых конкурентов. И тут они успешно пользовались тем, что тогдашние руководители того же детского издательства мало что смыслили в Природоведении.
        И таким неудержимым катком-бульдозером по полю, взлелеянному когда-то Бианки, Верзилиным, Плавильщиковым, в совсем недавнее время неудержимо пёр, например, некто Юрий Дмитриев (Эдельман), автор таких "эпохальных шедевров", как, например, рассказ о путешествии неких бесполых Ромашек к дачному пруду...»)

       
        Коньком деда, разумеется, были птицы, поэтому первый раздел её называется «Птицы лесов». В главе «Охраняемые промысловые птицы» достаточно подробно рассказывается о таких птицах, как глухарь, тетерев, рябчик, куропатка, фазан, вальдшнеп, кулик, горлица.
        Особое беспокойство проявляется о редких и исчезающих видах - например, таких, как чёрный рябчик или дикуша:

        «Характерной особенностью дикуш является их крайняя доверчивость. Зоолог В. Яхонтов так описывает поведение дикуши во время опасности. «При приближении человека дикуша не пытается улететь или скрыться, как это делают другие птицы, а затаивается на дереве или ходит спокойно по земле, наблюдая за виновником тревоги и ожидая, когда опасность пройдет мимо. Подпускает она к себе очень близко, и до сих пор одним из главных способов добычи дикуши у местного населения служит палка с петлей на конце. Причем петля без всякой предосторожности надевается на голову птицы, а потом затягивается... Чтобы сохранить дикушу — этот редкий вид птицы от полного истребления, поднят вопрос о запрещении ее добычи».
       
        «На белую и тундреную куропаток охотятся с ружьем и отлавливают самоловными орудиями.
        Белые куропатки обладают любопытной особенностью. Если разжечь яркий костер, куропатки гуськом подходят к костру. Этим и пользуются охотники».

        И последние слова этой главы - призыв к охотникам и охотничьим службам:

        «Для увеличения численности охотничье-промысловых птиц следовало бы навечно запретить весеннюю охоту на них. Весной отстреливают самых здоровых, самых крепких, перенесших зиму птиц, способных дать наиболее здоровое потомство, стреляют ради сомнительного удовольствия получить несколько килограммов обезжиренного мяса. В весеннее время, пожалуйста, ходи по лесу, слушай, чувствуй радостную пору года. Слушай, только не стреляй, побереги дичь, подожди до осени!» (с. 43).



    54.


        В главе «Хищные лесные птицы» повествуется о различных видах соколов, ястребов, коршунов и сов. Здесь есть наблюдения и исторические сведения:
       

        «В выкармливании птенцов у хищных птиц наблюдается своеобразное «разделение труда»: самец ловит и приносит добычу, а самка кормит ею птенцов. Если в этот период самка погибает, самец продолжает приносить пищу, складывать ее на гнездо и, несмотря на голодный писк птенцов, не догадается покормить их. Наблюдались случаи, когда птенцы умирали от голода, заваленные добычей, натасканной в гнездо самцом» (стр. 45),
       
        «Особенно сильно в Московском государстве вплоть до царствования Петра I была развита соколиная охота. В качестве ловчих птиц применялись соколы, балобаны, кречеты, беркуты, ястребы-тетеревятники и даже перепелятники. Особенно ценились кречеты, которые служили в то время дипломатическим оружием при сношениях с чужеземными странами. Кречеты и другие соколы посылались в качестве подарков; во время татарского ига Москва платила дань кречетами. Для ловли кречетов в Московском государстве определенные слои населения на Севере освобождались от уплаты податей, и им вменялось в обязанность доставлять к царскому двору отловленных птиц.
        Право отлова кречетов на Руси принадлежало только царю, места гнездовий кречетов в «Двинской земле» были заповедны, как «государева заповедь».
        Царь Алексей Михайлович любил соколиную охоту и даже написал особый устав о ней. За каждой ловчей птицей царской охоты был закреплен сокольничий, в обязанности которого входило дрессировать птицу, сохранять ее и напускать на добычу при охоте.
        Бережливое отношение к хищным птицам продолжалось до появления охотничьих ружей и изобретения дроби. После этого охота с соколами стала отступать на второй план и совсем прекратилась в России после Петра I (с. 73-74)».

       
        Вошли в книгу как забайкальские, так и московские наблюдения автора, а также интересные факты из жизни хищных птиц:

        «В г.Иркутске до 1932 года пара соколов в течение многих лет гнездилась на колокольне Кафедрального собора, питаясь ласточками и голубями, гнездившимися на других церквах; в Москве в настоящее время гнездится три пары соколов: на высотном здании на Котельнической набережной, на новом здании МГУ и на колокольне церкви Преображенского кладбища. Москвичи иногда наблюдают охоту соколов за голубями в районе их гнездования, любуясь полетом этих красивых птиц» (с.46 – 47).
       
        «В Венгрии научились использовать соколов-сапсанов для охраны урожая; потому что соколы легко поддаются дрессировке и их подготавливают на «должность» сторожей. Они оказались очень полезными при охране урожая от птиц, которые лишь в этот период наносят вред сельскому хозяйству,— скворцов, грачей дроздов. Достаточно было однажды напустить сапсана на скворцов, опустошающих виноградник, или на грачей, истребляющих кукурузу, как стаи «временных вредителей» поспешно улетали с полей» (с. 47).
       
        «С соколами связана одна любопытная «загадка» природы. Птицы, которыми обычно питаются соколы, охотно селятся именно на гнездовых участках хищников, в непосредственной близости к их гнездам. Такое, казалось бы, странное явление объясняется тем, что хищные птицы яростно защищают свои гнездовые участки от врагов: другая хищная птица или зверь не смеют пролететь или пробежать не только около гнезда сокола, но и в некотором отдалении от него; волки, песцы и ездовые собаки в тундре, наученные горьким опытом, далеко обходят места гнездования соколов. Как раз эти наземные животные и другие хищные птицы не прочь поживиться яйцами и птенцами, а то и взрослыми птицами, гнездящимися на земле. Сами же соколы бьют добычу лишь в воздухе и, конечно, яиц и нелетающих птенцов не трогают, поэтому гнездо «соседа» сокола в безопасности. А взрослые птицы, селящиеся на гнездовом участке сокола, на крыло в этом районе не поднимаются, а уходят от своего гнезда и возвращаются к нему по земле, иногда проходя при этом довольно большие расстояния. Такое соседство обеспечивает птицам безопасность вывода и выкормки птенцов» (с. 48 – 49).
       
        «Во время VI Всемирного Фестиваля молодежи Москву украшали изображения голубей, которых рисовали на стенах домов и на оконных стеклах. Здание школы № 243 Дзержинского района стоит в тихом переулке, окруженное садом. На оконном стекле одного из классов юные художницы нарисовали белой тушью голубей в натуральную величину. Девочки старались сделать их похожими на настоящих, и это им удалось. Во всяком случае, силуэт голубя ввел в заблуждение пролетавшего тетеревятника. Он ринулся на голубя с такой быстротой, что стекла в обеих рамах разлетелись вдребезги, причем острые осколки их изранили пернатого хищника» (с.54 - 55).
       
        «Лет 25 назад жители Москвы наблюдали парение беркута над Зубовской площадью и Садово-Смоленской улицей. Движение и шум транспорта нисколько не беспокоили беркута. Неожиданно орел, полусложив крылья, ринулся вниз, и все увидели, как через улицу, волоча за собой поводок, мчалась отчаянно завизжавшая от страха собачонка. Громкие крики людей помешали беркуту закончить охоту, он снова взмыл вверх и долго еще кружил над площадью, пока не улетел в сторону Лужников» (с. 59).
       

        Вообще о хищных птицах автор проявляет особую тревогу, выступая на страницах книги, как и в «Пернатых друзьях лесов», страстным их защитником:

        «С применением охотничьего оружия истребление дичи возросло, и охотники стали видеть в хищных птицах своих конкурентов, тем более что биология размножения и питания хищных птиц не была изучена. Найденное крылышко куропатки, скажем, в гнезде канюка уже давало основание охотнику считать его истребителем дичи, и хищных птиц принялись истреблять всех без разбора. В результате этого хищных птиц стало заметно меньше, некоторые из них находятся уже на грани исчезновения. Но число промысловых птиц и зверей отнюдь не увеличилось, а, наоборот, значительно уменьшилось, несмотря на то что в ряде мест дичь охранялась, а «враги» ее уничтожались.
        Хищные птицы сами по себе не могут играть решающей роли в уменьшении численности тех птиц, которыми они питаются. На общем фоне снижения запасов охотничье-промысловых лесных и водоплавающих птиц хищные птицы занимают очень незначительное место» (с. 74).
       
        «Тщательные исследования, проведенные орнитологом В. М. Галушиным, показали, что пара скоп в год вылавливает рыбы в среднем 2—2,5 килограмма на километр протяженности реки или берега небольшого озера, а любитель-рыболов с двумя удочками за одно утро вылавливает не меньшее количество» (с. 75).
       
        «У нас кобчиком называют любую мелкую хищную птицу, питающуюся не только насекомыми и мышами, но также нападающую и на птиц, из-за чего настоящих кобчиков совершенно незаслуженно убивают» (с. 53).
       
        «В лесах из-за преследования их человеком филины стали очень редкой птицей» (с. 58).
       
        «В народе коршуна считают главным врагом птицеводства. Между тем это совершенно неверно — только отдельные экземпляры специализируются на питании домашними птицами» (с.57).
       
        «Сычи – полезные птицы, и заслуживают того, чтобы их охраняли» (с. 70).
       
        «Широко распространено мнение, что совы вредны, уничтожают птиц. Поэтому при малейшей возможности сов бьют, гнезда их разоряют» (с.73).

        (О предвзятом отношении к совам говорится ещё в детской песне Роберта Шумана «Совёнок», написанной в 1840 году: «У сов сердитый, страшный вид, кто встретит - прочь от них спешит». А мальчишки их «гонят прочь камнями».)
        От иных строчек книги становится просто страшно:

        «Случайные наблюдения охотников, видевших, что хищная птица поймала полезную птицу, дали повод более ста лет назад считать всех хищных птиц вредными. Это «мнение», лишенное каких-либо научных основ, высказанное невежественными людьми, изжито лишь в самое последнее время. Нередко оно служило основанием для организованного истребления хищных птиц.
        В охотничьих товариществах, в промысловых охотничьих хозяйствах выплачивались премии за отстрел хищных птиц. Охотнику надо было только представить пару отрезанных лап, чтобы получить премию. Что это за хищники, которых убил охотник, лиц, устанавливавших премии и выплачивавших деньги, не интересовало.
        Один научный работник учитывал в течение 2 лет всех встреченных им хищных птиц и из 4000 случаев только 31 раз отметил ястребов-перепелятников и тетеревятников. Это значит, что охотнику надо убить более 100 полезных в природе хищников, чтобы добыть одного вредного ястреба.
        За 1959 год в охотничьих хозяйствах РСФСР было отстрелено 40 000 дневных хищных птиц, а относительно вредных из них было только 400. 39 600 были полезные: кобчики, пустельги, канюки, коршуны, осоеды. Премии же были выплачены за всех».

        Это явление В.В.Строков справедливо бичует:

        «Выплата премий за отстрел птиц — порочное мероприятие. Оно порождало среди охотников безразличное отношение к богатствам природы, к охране полезных птиц, мешало приобретению навыков по узнаванию хищников в полевых условиях» (с.76).
       
        «Истребление хищных птиц приняло такие размеры, что Международный комитет по охране птиц, собравшийся летом 1958 года в Хельсинки, принял решение о необходимости борьбы с предрассудками о вредности хищных птиц» (с. 76).

        Находим мы в книге и зарисовки от пребывания Вячеслава в Сочи:

        «На Черноморском побережье Кавказа, в сочинском парке «Дендрарий», в 1946 и 1947 годах гнездилась пара чеглоков. «Дендрарий», как и все курортные парки г. Сочи, беден гнездящимися птицами, и следовало ожидать, что эта пара хищников нанесет большой урон птичьему населению. Этого не случилось, потому что чеглоки в парках не охотились, а улетали на промысел за 3—4 километра от гнезда, в долину реки Сочинки на открытые пространства» (с. 51).
       
        «В г. Сочи удоды держатся в самом городе, скрываясь в зарослях парков, и не боятся перебегать шоссе перед идущими автомобилями» (с.83-84).



    55.


        И наконец - глава «Певчие птицы», наиболее близкая автору тема.
        Ещё в начале книги он сразу предупреждает, что понятие «певчие птицы» - «условное и не означает, что все певчие птицы обладают хорошим голосом и пение их приятно для человеческого слуха. Так, карканье ворон и грачей, галдеж галок никто не назовет пением, однако эти птицы относятся к певчим, а задушевно воркующий голубь и нежно посвистывающий куличок-плавунчик певчими птицами не называются» ( с. 16 ).
        Зато, в отличие от хищных и промысловых, «…о присутствии певчих птиц, несмотря на их небольшую величину, можно узнать, даже не видя их» (с.77).

        В разделах об оседлых и перелётных певчих рассматриваются кукушка, козодой, сизоворонка, зимородок, широкорот, удод, стриж, дятел, пищуха, скворец, различные воробьиные и врановые.

        Но о певчих птицах уже не раз упоминалось в этом рассказе, поэтому лучше перейду сразу к следующей части книги – «Лесные звери». Как и в случае с хищными птицами, автор тревожится за их необдуманное истребление:

        «В конце прошлого — начале нашего века почти полностью был истреблен красавец и гордость сибирской тайги — соболь. Когда-то распространенный по всей Сибири, на Сахалине и Камчатке, соболь, начиная со времен Ермака Тимофеевича, добывался в больших количествах и шел в царскую казну. Покоритель Сибири «бил челом» царю всея Руси Ивану Грозному и слал ему «рухлядь» — сибирскую пушнину.
        В последующее время шкурки соболя в виде ясака шли из Сибири царскому двору, оттуда продавались и рассылались за границу. Слава о русских соболях распространилась по всему свету. Ежегодно в Сибири добывалось до полумиллиона соболей, дававших царской казне баснословные доходы. В XV—XVI веках треть государственных доходов составляла «соболиная казна». В дипломатических сношениях Руси соболиные меха играли ту же роль, что и кречеты. Когда в 1595 году царь Федор Иоаннович отправлял посольство в Вену, русский посол повез для подарков 40 тысяч соболиных шкурок.
        Всё это привело, как пишет автор, к «катастрофическому исчезновению соболя» в России, и теперь ведутся работы по восстановлению его численности» (стр.174 – 175).

        Радеет он и о ласке:

        «…Польза от ласки, как истребителя грызунов, во много десятков раз превышает ее значение в пушном промысле и правильно было бы запретить отстрел её» (стр. 167),

        и даже о летучих мышах:

        «Много летучих мышей гибнет от необдуманных поступков людей, хотя они и не направлены специально на уничтожение зверьков. В Москве, например, Моссовет постановил в целях предоставления зимних убежищ для сизых городских голубей открыть все слуховые окна на чердаках зданий. Голуби не сразу пошли ночевать на чердаки, гораздо быстрее их освоили зимующие в Москве вороны и галки, которые истребили немало зимующих на чердаках летучих мышей, а уцелевшие зверьки погибли от сквозняков и холода.
        Часто пещеры, где зимуют летучие мыши, посещают туристы. Зажигая коптящие факелы, они, не желая сами того, губят летучих мышей. Летучие мыши погибают от удушья, или, вылетев из пещеры,— от наружного холода.
        Летучие мыши не только спасают леса от вредных насекомых, они избавляют людей от комаров, в том числе и малярийных, от мошек и других паразитических насекомых, причиняющих болезненные и опасные укусы» (стр. 120).

        Конец книги посвящен лесным беспозвоночным, и конечно, особое внимание уделяется любимым муравьям – почти десять страниц.
        Заканчивается вся часть такими словами:

        «Среди всех лесных насекомых существует относительно устойчивое равновесие. Много одних, меньше других; в интересах людей сохранять больше хищных и паразитических насекомых. Прежде чем прихлопнуть ладонью лесную муху тахину или севшего на одежду наездника, надо подумать о том, что это друзья человека, так же, как и рыжие лесные муравьи, очень страдающие от неразумных людей» (с.313).

        Ну, и напоследок приведу пару забавных случаев из книги, связанных со зверями:

        «У старушки хозяйки вечером не вернулась из лесу корова. Рано утром хозяйка пошла за околицу поискать беглянку, а был туман, в десяти шагах мало что разберешь, да и подслеповата была старушка. Походила, покричала за деревней, вернулась, подходит к деревне и видит: идет ее Чернушка, не торопясь, к дому. Старушка подняла хворостинку, пошла следом, помахивает. Чернушка прямо по улице идет, не торопясь, а навстречу ей крестьянин, да как заорет: «Батюшки! Медведь!» Старушка обмерла, а зверь обогнул кричащего и обошел его стороной, как ни в чем не бывало.
        В той же деревне другая хозяйка вышла на огород огурцов нарвать к завтраку, а по ее огурцам медведь гуляет и аппетитно чавкает. Зло взяло хозяйку, она как крикнет: «Ах ты, такой-сякой! Что ты делаешь, пошел вон!» Медведь и пошел.» (стр. 208).
       
        «…При охоте на кабанов надо быть уверенным в своих товарищах. Один известный ныне сибирский охотовед рассказывал под большим секретом, как старые охотники-сибиряки отказались от его услуг при охоте на кабанов:
        - Я в молодости жил на Алтае и познакомился с охотниками-алтайцами. Вот раз и взял меня один охотник на охоту за кабанами. Пошли с утра, кабанов не видали, а зашли далеко, наконец, сели, охотник и говорит: «Отдохнем, бачка, покурим». А я не курю, решил сходить пока в ложбинку, нет ли глухарей. Пошел, лес кругом, а тишина, как в степи. Шел, шел и вышел на большую поляну, глядь, на другом конце ее медведь ко мне задом стоит. Кричать? А как он там не один; стрелять? Кто его знает, попадешь ли в убойное место, задерет еще. И стал я назад пятиться потихоньку: медведь стоит, что-то там роется в земле, а я задом двигаюсь, потом уж скрылся от него, повернулся, пошел быстрее,— иду, иду, прислушаюсь...
        Вернулся я к алтайцу,— сидит он, курит.
        Сел я рядом.
        — А я, бачка,— говорю,— медведя встретил.
        — Ну чё, стрелял?
        — Нет,— говорю,— не стрелял... думал, что не убью, а он меня задерёт...
        — А зря, бачка, не стрелял. Медбедя стрелять надо... - и странно так посмотрел на меня.
        Сидим, он курит...
        Потом сплюнул, выбил пепел, трубку в карман сунул.
        — Пойдём, бачка, домой!
        — Как домой?! А кабаны?!
        — Кабаны нельзя, какой кабаны, медбедя стретил, не стрелял! Кабаны нельзя с тобой ходить! Как медбедя не стрелял! Ай! Ай!» (стр. 214 – 216).

        Вот такая получилась интересная книга.
        В конце её - итог:
       
    «…если прочитанная книга вызвала в сердце читателя хоть маленькое желание сберечь и разумно использовать природные богатства лесов нашей родины, мы будем считать, что цель, которую ставили при работе над книгой, достигнута» (с. 324).

        Так что проведённые в Тамбове пять с половиной лет явились для нашего героя своего рода «болдинской осенью», помогшей ему развернуться в научной и литературной деятельности, - то есть самым плодотворным периодом жизни.


    56.


        Как-то постепенно получилось, что Вячеслав Всеволодович стал ведущим в стране специалистом по скворечникам, синичникам, галчатникам и прочим искусственным гнездовьям. В таком масштабе, как он, никто больше из учёных этим вопросом в те годы не занимался. Я был поражён количеством рукотворных птичьих домиков, которые он лично тщательно обследовал в начале 1960-х годов – 16 820 штук!
        И один из важнейших выводов, сделанных при этом – вывод, как ни странно, о пользе щелей. Ведь ранее главным требованием к искусственным гнёздам было то, что они не должны иметь ни малейших щёлочек или трещин! В школах и юннатских кружках руководители всегда требовали (да и сейчас кое-где требуют), чтобы скворечник был «глухим», герметичным. Иначе якобы птенчики погибнут от холода, от сквозняков. Поначалу В.В.Строков тоже был такого мнения, если судить по его работам начала 1950-х.
        Но вот он с присущей ему научной любознательностью занялся конкретно этим вопросом: сопоставил среднюю заселяемость в течение нескольких лет подряд гнездовий со щелями до семи миллиметров с гнездовьями «глухими», то есть не имеющими щелей вовсе. И что же получилось? На многочисленных примерах и с помощью добросовестных скрупулезных подсчётов ему удалось доказать, что именно щелеватость гнездовий помогает их заселению!
        В докладе на Краснодарской конференции он приводит такие цифры:

       
       «…средняя заселяемость… глухих гнездовий — 56,7%, гнездовий, имевших щели — 88,1%. Гибель птенцов в глухих гнездовьях составила 45%, в гнездовьях со щелями — 22,7%. Повторное гнездование птиц в глухих, невычищенных гнездовьях отме-чено в 7% случаев, в щелеватых — в 19,1%».
       

        То есть – птицы почти втрое охотнее возвращаются на поселение к скворечникам со щелями, нежели без оных!
        Почему? Это тоже достаточно легко объясняется:

       
        «После вылета птенцов в глухих гнездовьях гнездовый материал был мокрым и гниющим, тогда как в гнездовьях с различными щелями гнездо обычно было сухим».
       

        В связи с этим он предлагает внести корректировки в руководства по изготовлению скворечников, используемые в школах, и делает вывод:

        «Наиболее охотно занимают щелеватые гнездовья скворцы, мухоловка-пеструшка, горихвостка и большая синица, то есть птицы, наиболее полезные в сельском и лесном хозяйстве... Щелеватость гнездовий, таким образом, оказалась не отрицательным качеством, как об этом трактует большинство авторов руководства, а положительным, способствующим выживаемости птенцов. Поэтому следует решительно отказаться от требования к школьникам делать исключительно глухие гнездовья».
       

        В этом его поддерживает и Константин Николаевич Благосклонов, который пишет в статье «Гнездовья из досок»:

        «До недавнего времени считалось, что щелей ни в коем случае оставлять нельзя, однако, по мнению В. В. Строкова, высказанному им в двух специальных статьях, щели синичника не только допустимы, но даже желательны. По наблюдениям этого автора, в гнездовьях, которые имеют щели, гнезда бывают сухими, а в плотно сбитых синичниках — влажными, в последнем случае повышается смертность птенцов».
       































        Верхний ряд: чертежи и рисунки искусственных гнездовий в одной из книг В.В.Строкова 1950 года;
        Нижний ряд: его заметки на ту же тему в журнале "Юный натуралист" 1981 и 1982 годов.



        Другие пожелания к изготовлению гнездовий, родившиеся из богатого опыта, таковы:
        - доски для них хотя бы на внутренней поверхности жилища желательно иметь необструганные, шероховатые, полезно даже сделать изнутри топором поперечные зазубрины или прибить специальные планки;
        - а вот снаружи лучше оставить стенки гладкими, без всяких украшений и палочек, чтобы труднее было проникнуть в домик разным хищникам - котам, куницам и т.д.;
        - сами доски должны быть толстыми (нельзя использовать фанеру), это необходимо для поддержания постоянной температуры и во избежание деформации, например, от влаги;
        - дно не должно прибиваться снизу, его нужно вставлять в вертикальные стенки и закреплять сбоку гвоздиками;
        - форма ромба для дна не годится, его надо делать либо квадратным, либо круглым;
       - крышка обязательно должна быть снимающейся, а не прибитой наглухо, то есть иметь внутреннюю втулку (или пару планок), на которой она держится, причём желательно не пригонять её плотно, а оставить небольшую щёлку между ней и верхним краем стенки.
        И ещё немало рекомендаций тем, кто хочет мастерить жилища для птиц, можно прочесть в книгах Вячеслава Строкова. И увидеть в них множество иллюстраций и чертежей на эту тему.
       
        Недавно у нас вышла книга об одном современном крупном политическом деятеле. На большой цветной фотографии он изображён вешающим на дерево скворечник. Исходя из того, что мне известно из книг (и не только деда), я насчитал несколько неправильностей как в изготовлении домика, так и в его развеске. Понятно, что цель фото сугубо популистская, деятель всего лишь пытается быть ближе к народу. Но в подобном случае всё же нелишней, думается, была бы консультация со специалистами.


    57.


        Ещё одно важное направление деятельности В.В. Строкова в области рукотворных гнездований – борьба за их массовость и повсеместность. Здесь он встречал множество сторонников среди учёных и даже поддержку государства. Поэтому налицо были значительные успехи в привлечении птиц на гнездование. Прежде всего это касается городских садов и парков.
       
       В заметке «Победители конкурса» в шестом номере «Юного натуралиста» за 1960 год В.В.Строков подводит итоги конкурса юннатов. Из неё видно, какая громадная работа проделывалась детьми в нашей стране:

        «По всей республике вывешено более 500 тысяч новых гнездовий, сделано 70 тысяч кормушек, собрано 130 тонн кормов… Ребята спасли от вредных насекомых 416 тысяч гектаров лесных насаждений и провели ещё много других мероприятий по охране природы и озеленению».
       

        В том же краснодарском докладе он говорил:

       
       «Привлечение птиц-дуплогнездников на гнездование в целях борьбы с вредителями, а также из эстетических соображений, широко распространено в СССР. Достаточно сказать, что только в лесах Российской Федерации ежегодно развешивается до 100 тысяч гнездований, изготавливаемых, в основном, учащимися младших классов средней школы».
       

       И в другой статье:

       
        «Мы имеем уже немало примеров, показывающих возможность привлечения птиц-дуплогнездников. в зеленые насаждения населенных пунктов и в сады, путем вывешивания в них искусственных гнездовий и организации зимой подкормки оседлых птиц. В литературе имеются сведения об успешном привлечении птиц в парки городов Вологды и Новосибирска, Риги и Симферополя.
        Мы наблюдали интенсивное заселение вывешенных искусственных гнездовий птицами в зеленных насаждениях Владимирской горки в г. Киеве, служащей местом ежедневного, а тем более и воскресного отдыха киевлян. Десятки тысяч горожан с утра до поздней ночи находятся там в выходные дни, играет духовой оркестр, аллеи парков освещены яркими электролампами и несмотря на это птицы гнездились в предоставленных для них гнездовьях, потому что жители г. Киева не трогали гнездовий и не пугали птиц ненужным вниманием к ним».
       

        Но, конечно же, главным регионом по исследованию вопроса привлечения птиц в парки являлась для него Москва (не считая тамбовского периода). В статье «Насекомоядные птицы в Москве» он пишет:

       
        «С 1957 г. в Москве проводятся большие работы по привлечению насекомоядных птиц-дуплогнездников путем вывешивания в зеленых насаждениях города искусственных гнездовий. Гнездовья вывешивались в пригородных и окраинных лесопарках, в парках и на бульварах города. В пригородных и окраинных лесопарках развешивались дощатые скворечники и синичники и синичники-дуплянки; в центральных зеленых насаждениях — только синичники. Всего с 1957 по 1960 г. было вывешено и находилось под наблюдением в пригородных лесопарках 500 гнездовий, в окраинных — 5500, в центральных насаждениях (внутри Садового кольца) — 840. Общее число развешенных гнездовий в зеленых насаждениях Москвы только в 1958 г. превышало 15000 шт. Заселенность гнездовий уже в первый год их развески достигала 80% (Е.Климик и В.Строков, 1960)».
       

        Он изучал парк «Сокольники», ЦПКиО имени Горького, Чистопрудный бульвар, парк Центрального дома Советской Армии, Александровский сад у Кремля и ещё множество зелёных зон на территории Москвы. Это позволило ему и коллегам сделать интересные выводы.

       
        «Поскольку гнездовья, вывешенные в различных зеленых насаждениях г. Москвы, занимались определенными видами птиц, было произведено наблюдение за передвижениями птиц по городу. Оказалось, что проникновение птиц в центральные насаждения г. Москвы идет по строго определенным путям.
        Эти пути проникновения прослежены нами более чем за 10 лет для каждого вида птиц».
       

        Вот что говорится в статье о некоторых из этих видов:

       
        «Проникновение скворцов в парки города происходит точно по линии зеленых насаждений, идущих от загородных лесов и населенных пунктов (ныне вошедших в территорию Большой Москвы), но прерывность зеленых насаждений является для скворцов непреодолимым барьером, так же, как и прерывистость искусственных гнездовий, пригодных для гнездования скворцов. Эти обстоятельства — главные факторы, задерживающие скворцов от проникновения в центральные парки Москвы. Необходимым мероприятием повышения численности скворцов будет массовая развеска скворечников, начиная от окраин Москвы и кончая внутригородскими зелеными насаждениями, в частности от юго-западных окраин до Садового кольца через Ленинские горы к парку им. Горького; от Лосиноостровского лесного массива — в «Сокольники» и окружающие жилые кварталы, имеющие зеленые насаждения; от Ростокинского совхоза — в Главный Ботанический сад и на территорию ВДНХ».
       
        «Мухоловка-пеструшка обнаружена на гнездовании во всех зеленых насаждениях Москвы, в которых нами были вывешены искусственные гнездовья».
       
        «Значительно меньшая по численности серая мухоловка издавна гнездится в зеленых насаждениях Москвы. О серой мухоловке, гнездившейся в здании Центрального универмага, знают все орнитологи. Встречается эта птичка и в других местах города. Ежегодно, например, пара серых мухоловок гнездится в Кремлевской стене между 1 и 2 Безымянными башнями, собирая корм по обе стороны стены, в Кремлевском саду и на липах Кремлевской набережной. В 1959 г. здесь гнездились две пары серых мухоловок.
        Численность серой мухоловки и не может быть высокой, так как гнездится она не во всяком гнездовье. Все учтенные нами случаи гнездования серой мухоловки происходили в гнездовьях, которые сильно отклонялись от установленных норм. В саду им. Баумана, в парке ЦДСА, на Страстном бульваре, в парке «Сокольники» и др. серые мухоловки занимали гнездовья, у которых расстояние от нижнего края летка до дна не превышало 10 см. Изготавливались они школами из подручного материала и скорее подходили под тип полуоткрытых гнездовий. В синичниках же серая мухоловка гнездилась тогда, когда само гнездовье по какой-либо причине оказывалось повисшим и крышка с него сваливалась. Птицы проникали в гнездовье непосредственно в полость, а не через леток. То же самое наблюдалось и при заселении синичников-дуплянок, вывешенных нами на бульварах ив Александровском саду у Кремля. В 1959 г. мы зарегистрировали два случая гнездования серой мухоловки в гнездовьях, в которых до этого гнездились другие птицы, и полость была заполнена строительным материалом почти до края летка. Гнезда серой мухоловки в этих случаях были на уровне летка.
        Увеличение численности серой мухоловки возможно путем развески специальных гнездовий».
       
        «В парке им. Горького на участке Детского городка в верховьях глубоких балок, в которых бьют родники, из года в год гнездятся 4 пары белых трясогузок, одна от другой на расстояния в 300—400 м. Гнезда помещались только в наклонившихся гнездовьях, с которых слетели крышки, и у самого дна гнездовья».
       
        «Обыкновенная горихвостка… незаметная среди зеленых насаждений, в меньшей степени привлекает к себе внимание посетителей парков и поэтому ее меньше беспокоят. Поселившись хоть раз в парке, горихвостки упорно держатся в местах гнездования…
        Горихвостки поселяются в скворечниках и в синичниках с летком диаметром более 3,5 см».
       



    58.


        Тут мы подошли к одному из больных вопросов в изготовлении птичьих домиков - вопросу их размеров. Долгое время здесь не было согласия в среде профессионалов и любителей. Мастерили жилища для пернатых кто во что горазд, каждый по своим вкусам и понятиям.
        Путём опять же длительных наблюдений и тщательного учёта (конечно, с помощью друзей-учёных и огромной армии школьников) В.В.Строков постепенно выводит оптимальные параметры гнездовий для каждого вида птиц - высоту, длину и ширину, и соответственно - площадь дна, а также диаметр летка, его форму, местоположение и высоту. Например, соотношение ширины и высоты галчатника он рекомендует 20 на 40, скворечника - 15 на 30, синичника - 10 на 25. Соответственно диаметр летка - 7, 5 и 3,5 см.
        Некоторые его работы специально посвящены тому, насколько охотно птицы селятся в гнездовьях тех или иных размеров. Например, «Зависимость интенсивности размножения скворца и мухоловки-пеструшки от площади дна гнездовья».
        Несколько иные цифры приведены у К.Н.Благосклонова:

        «Опыты, проведенные В. В. Строковым, теперь уже не оставляют никаких сомнений в том, каков должен быть размер скворечника. Было обследовано 574 выводка скворцов, и оказалось, что наибольшее среднее число вылетевших птенцов (5,0—5,2) и наименьшая их гибель в процессе роста {0,1 в среднем на выводок) были в скворечниках с площадью дна 176—250 квадратных см, т. е. с размерами дна от 13 х 13 до 16 х 16 см. Меньшие и большие скворечники заселялись птицами, однако в том и другом случае число птенцов в выводках уменьшилось, и тем значительнее, чем больше размер скворечника уклонялся от нормы. К выводам Строкова следует добавить, что в случае похолодания в гнездовое время гибель птенцов всегда бывает выше в больших гнездовьях. Следовательно, среди названных оптимальных размеров нужно предпочитать меньшие; очевидно, лучший размер — 14 х 14 см». (К.Н.Благосклонов «Размеры гнездовий»)


        Много страниц в книгах В.В.Строкова уделяется не только птичьим домикам, но и кормушкам. Здесь тоже существуют различные размеры и виды кормушек, а также материалы для них.
        В детстве я удивлялся, насколько привлекательными для птиц оказывались кормушки, изготовленные дедом. Вот что значит - специалист! Большая «избушка» с покатой крышей и летками с боков, которую он вывесил за окном квартиры, где жили его сёстры (рядом с проспектом Елизарова, недалеко от берега Невы), была постоянно полна, особенно зимой, гостями, за которыми я любил подолгу наблюдать. Птицы - воробьи, синицы, поползни - так и сновали туда-обратно, совсем не боясь меня, смотрящего на них сквозь стекло (со стороны окна стенки специально не было сделано).
        То же самое было и в его московской квартире. В больших городах синицы всё время движутся стайками, откочёвывая к местам гнездования, и не имеют обыкновения задерживаться более одного-двух дней на одном и том же месте. Но в статье «Насекомоядные птицы Москвы» дед пишет:

       
        «В ноябре 1959 г. на кормушке, выставленной на подоконник 2-го этажа дома № 28 по Фрунзенской набережной, один и тот же самец большой синицы появлялся регулярно в течение шести суток».
       

        Понравилась, значит, кормушка!
        И ещё один вопрос (не могу сказать «больной», поскольку тогда он не был таковым), которым В.В.Строков занимался вплотную - вопрос максимального удешевления искусственных гнездовий. Эта проблема сама собой вытекала из массовости их изготовления.

        Он подбирает материалы наименьшей стоимости и призывает к предельной простоте (и соответственно - быстроте) изготовления домиков. Ничего лишнего, всё по минимуму и функционально! Этому он всегда учил и ребят-юннатов.
        Для южных районов страны, где дерево в цене, предлагаются иные материалы для гнездовий. Например, плоды бутылочной тыквы - несъедобной и выращиваемой исключительно для хозяйственных нужд. Об этом можно прочесть в статье «Опыт использования гнездовий из бутылочной тыквы для привлечения птиц» и других работах.
        Итоги поисков в направлении удешевления искусственных гнездований вылились в такое предложение:

        «В последнее десятилетие автором разработаны конструкции искусственных гнездований, требующих наименьшей затраты строительных материалов и удовлетворяющих требованиям птиц к месту устройства гнезд».



    59.


        В сентябре 1966 года Вячеслав возвращается в Москву, теперь уже насовсем. В столице он продолжает писательскую и просветительскую деятельность, официально числясь старшим научным сотрудником сначала отдела природы НИИ музееведения, а затем сектора природы института Культуры.
        Не раз выезжал он и в Тамбов - общался с бывшими учениками, обучал их тонкостям кольцевания птиц – чайки, гаги, скворца и других. За московские 60-е вышли статьи В.В.Строкова в различных научных журналах:
       
      • «Выпадение птенцов из гнёзд как фактор выживания вида»,
      • «Водоплавающие птицы, зимующие у черноморских берегов Кавказа»;
      • «Гнездование водных птиц на мелких водоёмах, созданных человеком»;
      • «О принципах определения полезной деятельности насекомоядных и хищных птиц в сельском и лесном хозяйствах»;
      • «Выбрасывание птенцов из гнёзд взрослыми птицами»:
      • «Связи животных с человеком и зоогеография»;
      • «Численность птиц в лесных полосах северного лесостепья»:
      • «Животный мир Тамбовской области и его охрана» (соавторы А.Г.Скопцов, В.Г.Скопцов );
      • «Определитель животного мира Тамбовской области и его охрана» (соавторы А.С.Будниченко, В.К.Рымашевский, А.Г.Скопцов);
      • «Методика показа ленинских материалов в экспозициях отделов природы краеведческих музеев» ;
      • «Методика экспозиционной и массовой научной работы отделов природы краеведческих музеев».


       
        Развитию музейного дела (две последние работы) отдавалось много времени и сил. Он не только писал статьи, но и редактировал «Труды научно-исследовательского института музееведения и охраны памятников истории и культуры».
        Из письма сыну Юрию от 1 июня 1969 года:
       
       
    «У меня работы до чёртиков, и всё внеплановая, опять четверо суток на совете сидел в Музее Землеведения с докладом, которые я не люблю делать, - говоришь час-полтора, а на подготовку неделя уходит, референтов-то у меня нет, всё сам…»

       
        Возобновляются – после тамбовского перерыва – и его контакты с журналом «Юный натуралист». В.В.Строков пишет туда статьи, отсылает детям сотни конвертов со своими ответами на их вопросы.
        Не оставляет он без внимания и начинающих орнитологов - пристально следит за их научным развитием, даёт советы и пожелания.
        Вот что писал дед в 1971 году Александру Нумерову (сегодня Александр Дмитриевич - один из ведущих орнитологов страны, а в ту пору он был студентом 3-го курса Воронежского университета), с которым познакомился на московской орнитологической конференции:

       
    Москва, 19 июля 1971 года.

        Дорогой Александр!
        Со мной дела иметь не всегда хорошо: то я занят сверх меры, то в длительных командировках, как, например, весь май и июнь, то так, как сейчас случилось - начальство ближайшее больно надолго, сослуживцы в отпуске по уважительным причинам, а я один за всех и «вкалываю» на работе, а уж своими делами заняться не хватает сил.
        Вот я и не ответил Вам на Ваше хорошее письмо вовремя.
        Посылаю Вам два извещения. Меньшее по величине, может быть, ещё и не подойдёт к Вашим исследованиям, но знать о таких конференциях надо, тем более, что тезисы напечатаны будут, а прибалтийская конференция прямо относится к темам Ваших исследований. На слог извещения не обращайте внимания, составлял его, очевидно, какой-то эстонец, выучивший русский язык по книгам. Вот очень рекомендовал бы Вам что-либо послать на эту конференцию, подумайте и посоветуйтесь с Еленой Витальевной.
        Обработка данных, сделанная Вами по Рамони, хорошая, вот эти материалы смело можно дать в публикацию, кроме обработки ширины и длины яиц. Ширина в этологии никакого значения вообще не имеет, хотя её прилежно показывают все академические светила, и кроме того, измеренные Вами яички дали наибольший отпад в выводках, даже если из этого яйца и вылупился птенец. Замечено даже на курах, не говоря уже о птицах воробьиного размера, что из яиц, которые берут в руки во время насиживания или в период кладки (у мелких) выводятся ослабленные птенцы или совсем не выводятся. Это очень интересная сторона, но я прочитал это только в одной заграничной работе, у нас таких исследований не велось ещё.
        Вы спрашиваете, чем Вам заняться? Прежде всего, занимайтесь всем, что относится к орнитологии, то есть наблюдайте всё и всё заносите в дневники. Во-вторых продолжайте Ваши наблюдения в тех же местах или иных, это даст Вам сравнительные материалы и большую достоверность в открытии новых явлений, пусть мелких, но новых. Хотя в науке мелкого ничего не бывает. И наконец, перечень тем прибалтийской конференции – это целая программа орнитологических исследований.

       
        По поводу упомянутой выше статьи «Выпадение птенцов из гнёзд как фактор выживания вида» он пишет Александру в том же письме:

        «Интересен вопрос о «выпавших» из гнёзд птенцах. По этому вопросу в мировой литературе есть единственная публикация, и та принадлежит мне, - боюсь, что она пройдёт незаметно, а вопрос исключительно интересен. Хотелось бы иметь большее число наблюдений по нему, равно как и по исчезновению яиц из гнёзд после того, как на них посмотрит человек или их потрогает. Пока же по этому вопросу есть различные выдумки и предположения, часто далёкие от научного изложения. У Вас не встречалось чего-либо подобного в наблюдениях?»

       
        Поскольку дед всегда вёл обширнейшую переписку, ежедневно отправляя и получая десятки писем родным, коллегам, ученикам, юным натуралистам, то само собой получилось, что он принялся коллекционировать изображения на конвертах. Начало сознательного их коллекционирования относится где-то к началу 1960-х. Он вырезал картинки и тщательно раскладывал их по темам. А темы были всевозможные - исторические, научные. Особенно ,конечно, интересовала его природа животные, заповедники…
       
        «Это - мой отдых, картинки эти самые», - писал он Марии из Тамбова. Некоторые из них он отсылал Юле, как материал для её иллюстраций ( «За конверт с журавлями спасибо, нужен он для Юли, т.к. рисунки такого рода она собирает, очередное письмо пошлю ей в нём» ).
        Этими картинками он и проиллюстрировал однажды свои «Сказки», которые сочинил для внуков и прислал нам со Светой году в 1969-м. Большой тяжёлый конверт - скорее, бандероль - содержал в себе две сказочных повести на длинных вертикальных «обёрточных» листах. На каждой из страниц было наклеено по нескольку вырезанных из конвертов иллюстраций, а между ними шёл рукописный текст знакомым корявым почерком. Видимо, дед собрал воедино все «лишние» картинки и сочинил по ним свои истории. Моя называлась «Сказ про то, как Миша путешествовал», и изображались в ней сплошь машины, пароходы, паровозы, вертолёты и даже парашютисты. А для Светы были отобраны цветочки, котики-собачки, белочки и т.д., и назывался рассказ про неё… вот не припомню что-то, как. Но не могли же эти «шедевры» затеряться! Найду - напишу.
        То-то радости доставило нам это неожиданное дедовское послание! Развлечений тогда было у нас совсем немного, поэтому мы просили папу читать и перечитывать нам эти листы.



    60.


        А в январе 1970 года в актовом зале московского Института культуры на Берсеневской набережной торжественно отмечалось 60-летие Вячеслава Строкова, да плюс к тому 40-летие его научной, общественной и педагогической деятельности. В этом зале сошлось и съехалось много народа, и не только из Москвы и Подмосковья.
        Долгих лет научной, творческой и воспитательной деятельности желали ему заповедники, музеи, школы и НИИ Природы всей страны, в которых он успел побывать: поработать, сделать доклады, провести практику у студентов.
        Было прислано из разных уголков страны 15 красиво оформленных «адресов» - папок с золотым тиснением. И в каждом отмечались его заслуги в природоохранной деятельности:


        «Широкая общественность природолюбов, все истинные друзья природы давно знают Вас как горячего, энергичного пропагандиста идей охраны природы, деятельного и умелого организатора общественности на активную борьбу за охрану природы.
        … Не малы и Ваши заслуги в том, что теперь Всероссийское общество охраны природы и его Московская областная организация стали значительной общественной силою, которая может поднимать и решать существенные вопросы охраны природы. После того, как Вы пришли к руководству научно-техническим советом Мособлсовета Общества, он впервые стал ставить и правильно решать существенные вопросы охраны природы.
        Особенно заслуживает быть отмеченной Ваша большая пропагандистская работа по охране природы, которую Вы особенно хорошо проводите с учителями и учащимися. Ваши содержательные лекции, доклады и выступления, Ваши интересные и так живо написанные научно-популярные книги способствовали проникновению идей охраны природы в широкие слои трудящихся, воспитанию у детей и юношества любви к природе, разумного к ней отношения» (Президиум, научно-технический и методический совет МОС ВООП).

        «Вы подготовили многие сотни специалистов, вооруженных достаточными биологическими знаниями. Ваши научные работы представляют собой большой вклад в сокровищницу биологических знаний, Ваша популярная работа несет знания в широкие массы населения, пробуждая в нём интерес к науке и воспитывая чувство любви к природе.
        Мы, лесоводы и лесные энтомологи, знаем Ваши научные труды, используем их в своей научной и практической деятельности на благо нашего дорогого “Зелёного Друга”» (Воронежский Лесотехнический институт).
       
        «Мы глубоко ценим Ваш неутомимый патриотический труд на ниве охраны родной природы, в чем так рельефны Ваши заслуги. Мы широко пользуемся Вашими зоологическими публикациями, имеющими такое разностороннее значение для всей страны. Мы знаем Вас как опытного полевого работника, следопыта-исследователя, педагога, страстного пропагандиста передовых идей в области природопользования» (охотоведы и зоологи Иркутского Сельскохозяйственного института).




















         
      Некоторые из поздравлений В.В.Строкова с 60-летием;


        «Поздравляем Вас с днём Вашего 60-летия и желаем Вам дальнейшей плодотворной работы в любимой нами отрасли - орнитологии. Вы много сделали в области изучения птиц городов, в частности Москвы, по привлечению и охране птиц, по пропаганде и организации дела охраны природы. Мы надеемся слышать от Вас новые доклады на нашей орнитологической субботе и читать Ваши труды о птицах» (орнитологическая секция Московского общества охраны природы).
       
        «Ваша большая научная работа посвящена в основном орнитологии, но мы знаем, что изучение жизни птиц Вы, воспитанник Лесотехнической академии, неразрывно связываете с жизнью леса. В Ваших работах всегда сквозит душа лесовода. Мы помним, что и диссертация Ваша была посвящена лесокультурной проблеме. Вашу неустанную работу по охране природы невозможно переоценить. Поэтому примите в памятный для Вас день искренний и сердечный привет лесоводов» (коллектив кафедры лесных культур Ленинградской Лесотехнической академии).
       
        «Мы, ваши бывшие сотрудники, хорошо знаем и помним, сколько сил Вы отдали благородному делу воспитания и обучения студенческой молодёжи. Ваша научная работа в области орнитологии и охраны природы достойна примера для многих молодых учёных» (руководство Тамбовского института культуры).
       
        «Мы высоко ценим Ваш многолетний полезный труд по изучению фауны нашей Родины, по развитию зоологических музеев нашей страны. Ваше многолетнее общение с природой, любовь к ней, понимание её было животворным источником богатого опыта, которым Вы так щедро делитесь с молодёжью» (Днепропетровский Университет).
       
        «Мы хорошо знаем Вас как большого знатока и ценителя родной русской природы и её животного мира, отдавшего много лет жизни, сил и энергии для его изучения и охраны» (руководство Московского зоопарка).
       
        «Ваши работы в области орнитологии и охраны природы широко известны в СССР и вносят солидный вклад в развитие науки» (сотрудники Тамбовского Государственного университета).
       
        «В день Вашего славного юбилея примите самые сердечные поздравления от редакции журнала «Юный натуралист» и многомиллионной армии наших читателей.
        Вячеслав Всеволодович! Вы большой и настоящий друг любителей природы, учитель и помощник юных натуралистов, ревностный хранитель природных богатств нашей родины…»(редакция журнала «Юный натуралист»).


        Центральный совет Всероссийского общества охраны природы наградил юбиляра нагрудным памятным знаком «За охрану природы Родины», он получил множество грамот и подарков, в том числе чучело болотной совы от Тамбовского краеведческого музея.



















           
        1) 1959 г.;    
        2) 1964 г.;    
        3) Приглашение на празднование 60-летия и 40-летия научной деятельности 27 января 1970 г.;    
        4) C заведующим кафедрой зоологии позвоночных Томского университета профессором Иннокентием Прокопьевичем Лаптевым (в центре) и председателем Комиссии по охране природы Академии наук Армянской ССР профессором Хачатуром Погосовичем Мириманяном (справа) - Москва, ВДНХ, 25 мая 1971 г.


        Помимо официальных поздравлений, наград и подарков, было множество дружеских личных поздравлений от коллег, некоторые в стихотворной форме. Кроме того, со всех концов Союза летели ему поздравления от краеведческих музеев Москвы, Тамбова, Куйбышева, Ярославля, а также из музеев Литвы, Эстонии, Татарии; от заповедников – Дарвинского, Окского, Приокско-Террасного, Баргузинского и других; от педагогических, биологических, ветеринарных и сельскохозяйственных институтов и университетов – Орехово-Зуевского, Днепропетровского, Благовещенского, Красноярского, Курганского, Казанского, Мичуринского, Ростовского, Тамбовского, Ленинградского, Новосибирского, Красноярского, Иркутского и проч., в том числе нескольких республиканских (Алма-Атинского, Самаркандского, Рижского, Кишинёвского и др.); от отделений Обществ охраны природы и кафедр защиты леса Москвы, Ленинграда, Брянска и Воронежа; от зоолабораторий биологических институтов Молдавии, Латвии, Казахстана, Киргизии; от зоопарков и редакций, от школ и станций юных натуралистов страны.
        Получил он поздравительные открытки и письма из мест, где работал раньше: из Ленинградской ЛТА, из Сочинского Дендрария, из Тамбова, получил телеграммы из Ростова, Усть-Каменногорска, Ярославля, Красноярска, Самары, Кирова, Томска, Витебска, Риги, Воронежа - несколько десятков телеграмм от учреждений, да столько же от частных лиц: коллег, родных, знакомых, учеников, читателей…
        Почему-то получилось так, что большинство «60-летних» поздравлений хранится у меня, тогда как поздравлений на 70-летие (а их было куда больше, это точно) почти не сохранилось.


    61.


        Интересно проследить по уцелевшим письмам 1960-х годов Вячеслава к Марии за его жизнью, интересами. Он давно уже осознал вину, раскаялся перед ней – и теперь она стала ему необходима для душевной разрядки. Поседевшие и смирившиеся с раздельной жизнью, они оживлённо переписывались до последних его дней.
        К сожалению, сведениями о своей научной деятельности он с ней практически не делился, считая это излишним и сообщая вкратце лишь изредка в общих чертах что-нибудь вроде: «Вожусь с рукописями, а они отрывают много времени», «Вчера сдал новую книжку». А в остальном рассказывал ей всё, до мелочей.
        Писала она ему на адрес: «Москва, Главпочтамт, Строкову В.В. до востребования». И ничего не пропадало, все конверты доходили из Симферополя и Ленинграда за три дня!
       
        «Милая Мусенька!», «Родной мой Мусёночек!» - так начинал он свои письма. Приведу несколько выдержек из них, ибо вряд ли кто-нибудь ещё после меня будет разбирать этот ужасный почерк.

        (Кстати: "…Одна только Юля умела разобрать его почерк. Когда вынималось из почтового ящика очередное письмо, она уносила его к себе в комнату, прочитывала и своим красивым, чётким почерком писала «подстрочник», чтобы могли прочесть уже все", - из мемуаров Инны Олейник).
       
        Сообщал он о текущих делах:

        «Почему я без постоянной работы? Да потому только, что мне из Москвы или Подмосковья уезжать нельзя. Я вот в Ленинграде летом пожил 3 недели, так потом с палкой неделю ходил, изменение климата запрещено мне… На административную же работу я не хочу идти, вот и пробиваюсь лекциями, методиками и статьями. Да книгу новую сдал, в декабре будут и деньги - гонорар».
       
        «Третьего дня я чуть не подох, пожрав местной колбаски из тех сортов, которые 50 копеек метр стоят. Теперь сижу на диете»; «Питаюсь все паршиво, сам понимаю, но изменить что-либо не в состоянии».
       
        «Беспокоят очень слухи, что нам, дипломированным, зарплату снижать собираются. Слухи эти давно ходят, и в печати разные академики пишут о том же, - видимо, какое-то хамство-свинство готовится, чтобы уравнять нас с производственниками из разных ННИСов (не им зарплату прибавить, а нам снизить!) Так и мысли тоже идут, стоит ли добиваться очередного диплома? Терять здоровье? Что это в результате даёт? Меня в определённых кругах знают и без докторского звания, что я собой представляю как зоолог, и диплом обо мне этих знаний не прибавит».
       
        «Книжки мои в печати задерживаются. Я уже и хлопотать перестал, надоело. Издательское дело в стране перестроено, а порядки старые, как, впрочем, и в других отраслях!».
       
        «Пединституты влачат вообще-то жалкое существование при положении, когда сотни миллионов летят в космос!».
       
        «На днях меня проверяло партбюро, как я работаю над диссертацией, пообещали помочь средствами. Но не обольщаюсь, ибо у п\бюро обещания, а денежки у ректора, который, как хороший хозяйственник - жмот большой и прекрасно знает, что став доктором, я в Тамбове не стану задерживаться, а уйду в какой-либо исследовательский институт или в заповедник!
        …Прочитал недавно книгу новую Дж.Даррелла «Земля шорохов» - если попадётся, прочти, это о зверье и птицах южной Америки. У Юли она есть».

            Писал о политической и общественной жизни – для тех времён довольно смело.
            Особенно не жаловал он Хрущёва:

        «Вчера слушал выступление нашего Премьера. Расхвастался, что ему в Чехословакии в одном месте подарили тёлку, в другом свинью (кому что, иным деятелям дарят произведения искусства, другим свиней, - по разумению!) Неужели сам-то не понимает, как это в международном масштабе получается анекдотично?»
       
        «У нас стоит золотая осень, а сверху подул свежий ветер, который, несмотря на то, что Н.С. ушёл с постов по старости и слабости (ума, что ли?), выдул его портреты из актового зала в подвал, к сломанным стульям, а из библиотек его труды и речи; говорят, трест вторичного сырья выполнил план заготовки бумажной макулатуры на 3 года вперёд! Этот же ветер сдул с занимаемых постов Ольшанского и Лысенко, ВАСХНИЛ пока без руководства, но Тимирязевка спасена! Ей поручено готовить научных работников для сельского хозяйства, отпущены на это средства и объявлен приём на I и II курсы (которых не было 3 года уже). А из этого вытекает, что в сельском хозяйстве людей жизни не было, руководили им неучи! Хорошо бы, если б новое руководство поняло, что и в других отраслях производства и науки неучам, карьеристам и Остапам Бендерам от науки тоже не место! Так же, как и на постах секретарей райкомов и обкомов! Посмотрим, ибо не может быть, чтобы среди 288-миллионного народа не нашлось талантливых и умных людей!»

        По поводу попытки возврата власти к «пятидневке», действующей в стране до войны, и отказа от привычной рабочий недели он пишет в единственном сохранившемся его письме к матери Елене Павловне от 8 октября 1968 года:

        «Мы, то есть наш институт, от этого выходного дня, с увеличением рабочих дней, и руками, и ногами отмахиваемся. Пока не перевели, но сказали, что если Министерство перейдёт, то и нам придётся. Министерству-то хорошо, им всё едино бумажки писать, а тут вумственная работа, к вечеру ничего соображать не будешь. Эх! Получается вроде той кукурузы, которую заставляли сеять на равных правах и в Средней Азии, и на Кубани, и в Мурманский, и в Вологодской областях! Теперь эту пятидневную «кукурузу" придумали; в одних ведомствах она действительно нужна, но в других-то не нужна, но у нас любят выполнять директивы без собственного мышления и целесообразности!»

        А вот - поздравительная открытка Марусе, традиционная для тех лет, но написанная с явной издёвкой (мы бы с ним сошлись в этой теме, чую!):

        «Поздравляю тебя с наступающим праздником Великой Октябрьской социалистической революции, раскрепостившей народы и уравнявшей всех - глупых и умных, честных и лгунов, учёных и неучей!»

       
        Но конечно, больше всего Марусю и Вячеслава связывала семья, общий сын и внуки. В каждом письме дед непременно спрашивает о нас.

        «Юрик мне писал в начале месяца о себе и Светочке, что гемоглобин у неё повышается, но медленно! Конечно, ему теперь не до писем, пусть уже пройдёт защиту и тогда будет писать».
       
        «Я очень бы хотел получить фото Светланочки в рост, а то Юрась мне всё высылает её мордушки. Мы с внучкой сейчас вместе за столом работаем, фотографии её всё время на меня смотрят!»

        Просит дать «описание Мишиых свойств»:

        «В рисунке Миши мне больше всего понравился орёл! Не сразу и сообразить взрослому-то, почему эта птица такого размера на рисунке! Кот тоже хорош, ничего не скажешь!»
        «Спасибо за поздравление с Днём Победы, буду слушать и смотреть салют вместе со Светочкой!»

        Кое-где он касается своих разъездов по стране.

        «А я долго спорил с костлявой с косой, но выкарабкался. Заболел в Беловеже, привезли в Москву без памяти, воспаление обеих лёгких и сердце. В бреду видел тебя всё время».
       
        «Из Тамбова я уехал в Мичуринск, потом в Приокско-Террасный заповедник, в посёлок Данки, Серпуховского района. Теперь собираюсь (в августе) в Воронежский заповедник, в Окский, в Башкирский, в Березинский и Беловежскую Пущу. А после видно будет, куда, надо бы в Баргузинский, но у начальства на такие расстояния денег не бывает. Известно, что в начале октября буду на совещании в Кишиневе, в конце сентября в Алма-Ате на конференции».

        Вот такая жизнь у зоологов…












         
      1 - 3) Письмо Марии Калиничне и внучке Свете (1 авг. 1971 г.);    
      4 - 5) Страницы рукописи Е.Б.Климик "О встречах и работе со Строковым В.В." (февраль 1991 г.).




    62.


        В начале 1970-х В.В.Строков был ещё председателем Научно-технического совета Московского областного совета Всероссийского Общества охраны природы. Но в 1973 году он уходит на пенсию – всё больше дают о себе знать былые ранения. При этом, однако, не замыкается от мира, а продолжает вести активную работу по воспитанию любителей природы, общаться с учёными.
        Многие орнитологи с благодарностью вспоминают это общение.

        «Вячеслав Всеволодович без устали водил свои группы по лесам и болотам, передавая свой большой опыт работы в полевых условиях и знания.
        Молодёжь тянулась к нему. Школьников и студентов привлекала его большая эрудиция, любовь к природе, начитанность. Он был мастером на все руки, что было очень важно, особенно в полевых условиях со студентами и школьниками.
        Вячеслава Всеволодовича отличала большая любовь к детям, уважение к старикам, забота о них. Он любил молодёжь и своих дочерей и сына. Со своими студентами он переписывался, давал советы, и письма к нему от них приходили из далёких уголков нашей страны»


        Это из воспоминаний Елены Борисовны Климик.

        А вот как рассказывает о последнем десятилетии жизни деда В.А.Зубакин:

        «Несмотря на ухудшающееся здоровье, В.В. Строков по-прежнему ведет активнейший образ жизни. Он принимает участие в работе орнитологических конференций и совещаний, старается не пропускать все наиболее интересные заседания секции зоологии МОИП, готовится к XVIII Международному орнитологическому конгрессу. Учащаются его контакты со школьными биологическими кружками, все более тесным становится сотрудничество с журналом «Юный натуралист». Лето В.В. Строков проводит в Подмосковье со студентами Московского государственного заочного педагогического института, у которых он ведет зоологическую практику. Всегдашнее стремление Вячеслава Всеволодовича передать молодежи свой опыт, знания и навыки полевика-натуралиста нашло в этих контактах со школьниками и студентами наиболее полное воплощение».

        Недавно Виктор Анатольевич написал:

        «Это был выдающийся человек, и я рад, что мне выпало счастье быть с ним знакомым и даже – пусть недолго – работать вместе».


        Говорит Александр Дмитриевич Нумеров, ныне доктор биологических наук, профессор кафедры зоологии и орнитологии Воронежского государственного университета:

        – Мне посчастливилось пообщаться с Вячеславом Всеволодовичем, когда я был ещё молодым исследователем, делающим первые шаги в зоологической науке.
        Первое наше знакомство состоялось в 1970 году на орнитологической конференции в Москве. Я был тогда начинающим зоологом и подошёл к нему спросить: что ему известно о кукушках? – потому что интересовался я в то время именно кукушками. Он стал подробно рассказывать мне о своих наблюдениях за этими необычными птицами, о работах других орнитологов по этой теме. Больше всего меня удивило то, что он так серьезно отнёсся ко мне, тогда совсем ещё пацану. Он ведь был маститым учёным с именем и знаниями, а я – простым студентом университета. Потому мне настолько ярко и запомнилось та встреча. Так уважительно вела себя старая интеллигенция того времени по отношению к молодым ребятам, начинающим учёным.
        Он попросил мой адрес и обещал прислать список необходимой литературы, что вскоре и сделал. В письмо его были вложены два-три десятка картонных библиографических карточек, написанных им от руки. Поскольку с плотной бумагой были трудности, он взял уже использованные, ненужные карточки и на чистой стороне их написал сведения обо всех известных на то время работах, посвящённых кукушкам. Эта подборка мне, конечно, очень помогла. Потом я искал и читал эти книги, что и дало толчок моему дальнейшему научному развитию.
        Кроме этого, он прислал мне несколько своих книжек о привлечении птиц, с дарственными надписям.
        Потом мы ещё несколько раз встречались на конференциях и совещаниях, где я спрашивал его: есть что-нибудь новое на нашу тему? И он сообщал.


        А орнитолог Евгений Эдуардович Шергалин рассказал в письме:
       
        «…В юности, когда выписывал журнал "Юный Натуралист", я написал несколько раз различные вопросы в этот журнал и получил напечатанные на машинке ответы на бланке журнала за подписью Вашего деда. Ответы были дружелюбные, поощряющие и содержательные. Где-то в бумажных небоскребах в моей квартире они хранятся скорее всего и теперь. Позже я писал в Клуб Почемучек того же журнала и получил два адреса победителей КП Юры Артюхина и Игоря Горбаня. Это было в 1977-1978 годах. Теперь они - кандидаты биoл. наук: Игорь во Львове, а Юра на Камчатке; продолжают активно работать по птицам. С тех пор мы и переписываемся, то есть дружим уже более 30 лет, так что спасибо журналу и Вашему дедуле!..
        Всего Вам самого хорошего и еще раз низкий поклон за то, что Вы нашли время и желание увековечить память и добрые дела Вашего славного деда!»


        В настоящее время Евгений Шергалин является специалистом по соколиной охоте и членом центрального совета Мензбировского орнитологического общества. Проживает он в Великобритании, где представляет Международное консультационное агентство по охране дикой природы.

        «Вячеслав Всеволодович мой учитель по Тамбовскому пединституту и человек, который ввёл меня в науку – орнитологию», – это сказал другой его ученик, Юрий Евгеньевич Комаров – тот самый, что оставил воспоминания о совместной деятельности в Тамбове. Позднее, в августе 1975 года, он был принят по рекомендации В.В.Строкова на орнитологическую работу в Северо-Осетинский государственный заповедник, где и трудится по сей день уже ведущим научным сотрудником и заместителем директора по научно-исследовательской работе.

        Ещё один младший коллега деда – писатель и орнитолог Борис Васильевич Щербаков. В своё время он выдвинул гипотезу формирования оперения у птиц.
        «…Концепция этой гипотезы, – пишет научный сотрудник историко-краеведческого музея Ольга Тарлыкова, – использовалась в лекционном курсе сельскохозяйственного института города Алма-Аты. Кроме того, известный орнитолог В.В. Строков, внимательно изучив гипотезу, рекомендовал ее к печати. Однако до сих пор концепция, представляющая, по сути, мировое открытие, не опубликована».

        Хорошо отзывается о В.В.Строкове и писатель Анатолий Сергеевич Онегов (о нём я уже говорил), проживающий ныне на Ярославской земле:
       
        «...Бывал я с ним и в поездках от журнала «Юный натуралист» (тот же Ярославль)... Все это прежние, добрые люди-старатели, таких сейчас я и не вижу. Природоведческая культура держалась в нашей стране благородными усилиями тех самых натуралистов (ученых, писателей), к которым и принадлежал Ваш дед. Сам факт существования целой плеяды таких замечательных людей, их активное участие в общественной жизни и обеспечивало уважительное, умное отношение к природе, к природной среде самого нашего общества».
       
        Его слова подтверждаются и высказыванием профессора Владимира Евгеньевича Флинта :
        «В наше время немногие знают и чувствуют птиц так, как это могли делать орнитологи-фаунисты старшего поколения».

        Валентина Генриховна Лебедева, профессор, преподаватель и декан гуманитарного факультета Лесотехнической академии, написала недавно: "Какой у Вас был супер-Дед! И какое же это было поколение гигантов и невероятно интенсивно проживших свою жизнь людей!"

        Среди учеников и младших соавторов Вячеслава Всеволодовича – Алла Дмитриевна Полякова и Елена Борисовна Климик, Владимир Ильич Марков и Надежда Константиновна Носкова, а также Николай Николаевич Дроздов – наш популярный телеведущий.
        А вот учителей по собственно орнитологии у него самого практически не было. До многих вещей, особенно в начале научной деятельности, Вячеславу в своё время приходилось доходить самому, с помощью кропотливых исследований. Были только старшие коллеги - да и старше его все они были на каких-то десять лет: это Георгий Петрович Дементьев, Геннадий Николаевич Лихачёв, Алексей Николаевич Промптов, Лев Борисович Бёме, Евгений Павлович Спангенберг, Константин Александрович Воробьёв, Александр Николаевич Формозов («Вячеслав Всеволодович с большим уважением относился к профессору А.Н.Формозову и много рассказывал о нём своим студентам», - пишет Е.Б.Климик).
        Имена эти, ушедшие в историю, составляют теперь гордость отечественной зоологической науки.

























           
        1 - 4) фото 1970-х годов: К.Н.Благосклонов, А.Н.Формозов, Ю.Е.Комаров, В.А.Зубакин;    
        5 - 7) фото 2009 года: В.А.Зубакин, Ю.Е.Комаров, В.М.Галушин;    
        8) Начало статьи В.А.Зубакина в книге «Московские орнитологи».



          Вот что пишет Алла Дмитриевна Полякова - ученица, а затем коллега и соавтор В.В.Строкова:

          «Мне очень повезло, что я была ученицей Вячеслава Всеволодовича Строкова и приобрела навыки орнитологических исследований под руководством настоящего учёного.
          После окончания биолого-географического факультета я поступила в аспирантуру при кафедре зоологии Тамбовского педагогического института. В это время здесь работал В.В.Строков. Именно ему я обязана тем, что научилась узнавать по голосам птиц, обитающих на Тамбовщине, собирать и обрабатывать материал по орнитофауне и природо-охранным исследованиям. Благодаря его советам я смогла решиться на публикацию первых научных трудов и выступать на конференциях.
          Изначально мой интерес к природе зародился в семье, так как наш отец – Поляков Дмитрий Иванович – очень любил наблюдать окружающий дикий мир, но, к сожалению, из-за трудной юности не смог приобрести биологического образования. Любовь же к «братьям нашим меньшим» осталась у него на всю жизнь. Не было ни одного выходного дня, чтобы мы не провели в лесу или на реке Цне. Именно по его инициативе мы предложили Вячеславу Всеволодовичу принять участие в наших поездках. Мы даже не надеялись, но он согласился. Можно представить, насколько интереснее стали наши путешествия!
          В обыденной жизни он оказался необыкновенно простым и доброжелательным человеком. Кроме того, общение с ним невольно притягивало людей, интересующихся природой. Я имею в виду моего брата Игоря, который стал благодаря ему орнитологом-любителем.
          После того, как Вячеслав Всеволодович уехал из Тамбова, мы несколько раз встречались с ним на орнитологических конференциях. На одной из них он представил меня, как орнитолога из Тамбова, маститым профессорам-орнитологам, за что я ему очень благодарна.
          После аспирантуры я работала ассистентом на нашей кафедре. Методике ведения практических занятий и полевой практики со студентами я научилась также у Вячеслава Всеволодовича».

          Брат Аллы Дмитриевны - Игорь Дмитриевич Поляков - тоже оставил свои «тёплые воспоминания» (как он их назвал) о деде:
         

          «Мне было лет 10-12, когда я с ним познакомился через сестру. Он часто бывал у нас в доме, выезжали на природу (фотографии тому подтверждения). Фрагментами я помню такие поездки. Помню, как В.В. показал нам всем гнездо дрозда с кукушонком (у сестры есть фото, где я стою с кукушонком на руках), осталось в памяти, как В.В. бежал, именно бежал, от преследующих его шершней.
          Вячеслав Всеволодович был одним из тех, кто научил меня любить природу. Благодаря ему я участвовал в трёх биологических олимпиадах (даже занимал призовые места). В.В. научил меня кольцевать птиц, которых я ловил (трёх синиц, окольцованных мной в Тамбове, поймал профессор в Киеве на своих кормушках, доказав миграцию данной особи).
          Помню вечера, тёплые вечера, когда В.В. у нас дома что то рассказывал, но что - не помню. В середине шестидесятых я побывал у него дома в Москве на Фрунзенской набережной.
          Вспомнил, как я бывал в его комнате в студенческом общежитии (на ул. Полковой) где везде были книги и синичники, но воспоминания все обрывочные. Я не знал о его таланте стихосложения, но вспомнил, как в разговоре с моими родителями он сказал :
          - На моём памятнике напишите:

                      Он дураков терпеть не мог,
                      От дураков он занемог
                      И сдох. Хвала ему и честь!
                      А дураки и ныне есть.

          Почему-то врезалось в память. Не знаю, его ли эта эпитафия, но нигде я больше не слышал ничего подобного. Вспомнил, что собирал для него конверты (это его увлечение я помню). Из армии, а служил я с 1970 по 1972 год, посылал ему конверты с видами Вильнюса.
          После прочтения твоих воспоминаний меня обуяла гордость, что я был знаком с таким замечательным человеком. Я понимал, что В.В. Строков личность незаурядная, но не предполагал, что его исторический путь столь разнообразен и насыщен».



      63.



          А вот какие записки прислал Анатолий Федорович Ковшарь из Алма-Аты, отрывок из книги которого «Певчие птицы» я уже цитировал - автор Красной книги Казахстана, доктор биологических наук, профессор, заведующий лабораторией орнитологии Института зоологии Казахстана.


          « Я всегда испытывал симпатию к Вячеславу Всеволодовичу и, несмотря на большую разницу в возрасте, воспринимал его как старшего друга. Умел он общаться на равных и располагал к себе многими своими качествами и прежде всего – простотой и искренностью в общении. И я с удовольствием сегодня сел, отложил другие дела и записал то, что вспомнилось… И эти два часа оказались приятными, как будто я вернулся в то время…


      Воспоминания о Вячеславе Всеволодовиче Строкове

          Впервые увидел я Вячеслава Всеволодовича в сентябре 1962 г. во Львове, на 3-й Всесоюзной орнитологической конференции. Имея большую седую бороду, он выглядел гораздо старше своих лет, хотя было ему в то время всего 53 года. В изданном в те годы справочнике «Зоологи Советского Союза» (1961) его должность значилась как «Ученый секретарь Президиума Центрального Совета общества содействия охране природы и озеленению населенных пунктов (Москва К-12, проезд Владимирова 6)», а специальностью была указана «энтомология (биологический метод борьбы с вредителями с.-х.)», хотя все мы знали его как орнитолога, изучающего преимущественно птиц антропогенного, чаще – урбанизированного ландшафта, а попросту говоря – городов.
          Для нас, молодых тогда орнитологов, В.В. был человеком из старшего поколения, одним из когорты орнитологов-москвичей, возглавляемых проф. Г.П. Дементьевым. Так они и держались – в своем кругу одновозрастных и близких по рангу орнитологов. А нас, молодых (куда относился и аспирант Г.П. Дементьева – В.Д. Ильичев, впоследствии будущий «глава советской орнитологии»), поселили отдельно, в общежитии Львовского университета. Так что познакомиться, без особого на то повода, возможности не было.
          Повод нашелся во время экскурсии по Карпатам после окончания официальной части конференции. И повод сверхоригинальный. В приграничном городе Мукачево меня и двух Наталий Михайловных (Литвиненко из Дальнего Востока и Кулюкину из Астраханского заповедника) задержала бдительная мукачевская милиция за фотографирование, хотя и снимал я не фортификационные укрепления в пограничной зоне (об этом мы были строго-настрого предупреждены), а старика-гуцула в национальной одежде, подкачивавшего насосом колесо своего велосипеда – по тем временам основного транспорта городов.
          Из-за этого события все 3 автобуса конференции были задержаны на два часа (а ведь в них, кроме наших сограждан, были и иностранцы, причем из капиталистических стран). Ничего удивительного, что в отделение милиции, где нас допрашивали, направилась делегация из двух полковников КГБ, сопровождавших автобусы, и представительного благообразного «старичка»-орнитолога - В.В. Строкова. Вячеслав Всеволодович начал наше освобождение со слов, обращенных к полковнику милиции: «Отпустите их, товарищ полковник. Что с них взять – молодежь, дураки», чем вызвал яростный гнев моих спутниц. Тем не менее, нас отпустили, и весь обратный путь до Львова все мы веселились и пели песни типа «Замучен тяжелой неволей».
          Об этом можно было бы не вспоминать, если бы спустя три года, на очередной 4-й Всесоюзной орнитологической конференции в Алма-Ате, нас не поселили в один номер с Вячеславом Всеволодовичем. Он сразу же начал знакомиться и представился, а я, по своей молодости, не удержался и ответил: «Да ведь мы уже знакомы с Вами, Вячеслав Всеволодович». На его недоуменный взгляд я добавил: «Помните три года назад, Мукачево, отделение милиции». Он тут же преобразился: «Так это были Вы?!».
          И с тех пор мы, не побоюсь этого слова, подружились. Он вел себя с нами (а со мной был еще Виталий Вырыпаев из заповедника Аксу-Джабаглы, где я тогда работал) как с равными по возрасту – много рассказывал, веселил нас, шутил. Все дни, прожитые с ним в этом гостиничном номере, промелькнули, как одна минута. И закончились очередным приключением.
          Хлебосольная Алма-Ата на той конференции превзошла саму себя. Банкет после экскурсии на озеро Иссык, состоявшийся в ресторане гостиницы «Алма-Ата», в которой мы жили, удался на славу. И спустя десятилетия Владимир Евгеньевич Флинт любил вспоминать, как Вячеслав Всеволодович произносил свой тост. Будучи уже в изрядном подпитии, он с трудом поднялся, а в конце речи покачнулся и, чтобы удержать равновесие, схватился за край стола. Однако захватил только скатерть, и как в голливудских фильмах, завалился, увлекая за собой и скатерть и все, что на ней было…
          Я этой картины не видел, потому что успел покинуть общество гораздо раньше – еще на озере Иссык, где я опоздал к автобусу и заночевал в одном из туристских приютов (утром выяснилось, что я был не один – друг мой Ардалион заночевал по соседству в стогу сена). Когда я зашел в номер, то застал Вячеслава Всеволодовича мрачнее тучи. Он охал, стонал и проявлял все признаки глубочайшего похмелья. И при этом повторял мне: «Ну как же ты меня подвел!..».
          Оказалось, что утром, проснувшись в тяжелом состоянии и заметив, что моя постель так и не разобрана, он подошел к кровати Виталия, сорвал со спящего одеяло и закричал: «А ты чего до сих пор дрыхнешь, мать твою…». И каков же был его ужас, когда он увидел, что на него смотрит перепуганное лысое лицо немолодого незнакомого человека, визгливо воскликнувшего: «Что Вам от меня надо?!». Как жаловался мне В.В., хмель как рукой сняло. Уже немного придя в себя, со свойственным ему юмором В.В. говорил: «А ты представляешь, каково было его пробуждение, когда он увидел над собой свирепое бородатое лицо, дышащее перегаром». И добавил: «Уж я извинялся-извинялся, но он молчит и только пыхтит. Может, ты с ним поговоришь?».
          Моя же вина заключалась в том, что я не предупредил В.В., что Виталий ночью, после банкета, уезжает в Сибирь, к жене. Но мне казалось, что разговор об этом был…
          После этого мы стали регулярно переписываться с В.В. и не только по делам орнитологическим. Он был страстным коллекционером, причем собирал почтовые конверты. И в Алма-Ату он привез целую пачку этих конвертов – для обмена. Когда зашедший к нам в номер мой друг Игорь Кривицкий в присущей ему вольной манере выразил свое удивление: «А что, есть и такие психи?», Вячеслав Всеволодович, как бы обрадовавшись, ответил: «Да, я вот именно такой псих!»
          Не одну пачку старых конвертов отправил я почтой в Москву, ведя оживленный почтовый диалог с двумя орнитологами Вячеславами: Вячеславу Федоровичу Ларионову посылал соленые шкурки птиц для эталонной коллекции птиц (которая хранится на Географическом факультете МГУ), а Вячеславу Всеволодовичу Строкову – конверты для его личной коллекции. Были и письма орнитологического содержания, и обязательные поздравления с праздниками. Я даже научился разбирать нечитаемый почерк В.В. (некоторые сканированные копии его писем прилагаю). И когда в 1967 году я послал ему мою первую монографию «Птицы Таласского Алатау» с просьбой дать мне отзыв, он немедленно прислал отзыв… на докторскую диссертацию! Когда же я написал ему, что я защищаю кандидатскую, он мне ответил: «Милый мой, я и не знал, что Вы засиделись в девках». Но отзыв менять не стал.
          Были еще незабываемые встречи в Ашхабаде в 1969 году, на 5-й орнитологической конференции, где на банкете в приграничном городе Фирюза Вячеслав Всеволодович не только познакомил меня со своей аспиранткой, но и поручил охранять ее от одного из назойливых поклонников, говоря, что он в ответе за нее перед ее родителями…
          Я намеренно не пишу ничего о научных трудах Вячеслава Всеволодовича, который был крупнейшим в нашей стране специалистам по орнитофауне городов – все это можно почерпнуть из самих его трудов и рецензий на них, а также из всякого рода юбилейных изданий. Думаю, что потомкам Вячеслава Всеволодовича не менее интересно знать, каким же был их дед в жизни. А был он очень общительным и обаятельным человеком, со всеми человеческими слабостями и достоинствами. И сейчас, много лет спустя, мне приятно о нем вспоминать с улыбкой. Сожаление вызывает только то, что встречались мы не так часто, как бы мне хотелось…

      А.Ф. Ковшарь
      Казахстан, Алма-Ата»